Вся соль - в молчании

      Жан не мог сказать, когда всё началось, но он точно знал, с чего.       Когда на тебя несётся Женская особь титана, вокруг гибнут люди, а поле боя всё больше похоже на мясорубку, тебе, скрепя сердцем, приходится признать: ты можешь стать следующим. Признавать это стыдно, даже самому себе. Он этого боялся. Не до дрожи в коленях, конечно, но до белых костяшек на поводьях.       Когда Бронированный швыряет в твою сторону особь поменьше, ты не успеваешь подумать, что это конец. Ты вообще ни о чем не успеваешь подумать.       Он не сразу понял, что всё ещё жив. Боли не было — только странная тяжесть. Тело будто стало чужим. Голоса гремели где-то вдали, словно он был не посреди бойни, а в каком-то безопасном, забытом месте, спрятанном глубоко за стеной Марии. Копыта лошадей, выкрики — всё звучало глухо, но дрожь земли ощущалась даже в таком состоянии, напоминая уплывающему сознанию, где он находится. И что с ним может случиться в любой момент.       Он знал, на что идёт, когда выбрал Разведкорпус, но не думал, что встретит смерть так скоро.       Жалеть о чём-то сейчас – глупо. Особенно теперь, когда тело не слушается, а голова гудит. Он только надеялся, что успел помочь хоть немного. Что всё не напрасно. Что остальные выживут: Саша, Конни, Микаса. Даже Эрен. В такой момент можно простить ему его невыносимость.       И тут гулкую тишину, поглотившую последние связные мысли, прорезает голос. Крик, такой тонкий и знакомый. Кричат его имя.       — Жан!       Он попытался открыть глаза — не смог. Мышцы всё так же не слушались, но сознание уцепилось за этот возглас, как за соломинку – последний шанс на спасение. Что-то опустилось совсем рядом, схватило и притянуло его, сжав так крепко, будто этим шансом здесь и сейчас был именно Жан. Раздался хрип…всхлип?       — Жан! Ты живой?.. — голос, почти сорвавшийся, с хрипотцой, прозвучал совсем близко — Держись давай…       Он бы ответил. Назвал бы придурком, который полез, куда не следует. Но не мог.       Он чувствует, как его мотает из стороны в сторону, как чужие руки прижимают его к кому-то. Шум прогремел совсем рядом. Струя пара прошлась по коже, но Жан жара не почувствовал. Рыдание титана — близко, слишком близко. Он отбивается от них, бьет снова и снова, но с «живым» грузом эта задача становится невыполнимой. «Беги, дурак!» - проносится на периферии сознания, вместе с пониманием, кто его держит.       Жан чувствовал, как его поднимают, с трудом забрасывают на спину лошади, рывком подтягиваются следом и перехватывают поводья. Кровь пульсирует где-то у виска, а вместе с ней — невероятно чёткий образ.       Лошадь трогается, тело качается в ритме, а спина – горячая и вздымающаяся от резких прерывистых вдохов — упирается ему в живот. Просто тонкая ткань зеленого плаща и кожа. И руки: чужие пальцы, сжимавшие его несколько минут назад (вечность назад), дрожат. Не от страха. Ловкие, точные, но хрупкие на вид, они обхватывают поводья, словно лезвия УПМ: напряжённо, до белизны решительно. Одной рукой он придерживает Жана так, будто уронить нельзя.       Он знал эти руки.       Сквозь едва прояснившееся сознание он почувствовал не страх, не панику, а… стыд.       Потому что тем, кто спасает, оказался не он, а Армин. Потому что он — просто груз. И этот, самый хрупкий из всех, кто с ним служит, оказался самым стойким. Позже, когда они были в безопасности, когда сознание немного прояснилось (настолько, что хватало сил читать нотации Эрену и его новым титаньим способностям), Жан стал смотреть на него. Не сказать, что раньше он этого не делал, но теперь он будто видел Армина иначе.       Армин всегда был рядом. Сначала — просто мальчишка, казавшийся слишком хрупким чтобы служить хоть где-то. Слишком тонким для брони и слишком мягким для клинка. Потом — как мозг их команды, тот, кто спасал жизни одной лишь точностью слов, кто доказывал, что стратег может быть сильнее бойца. И это видел даже такой самовлюбленный человек, как Жан.       Жан уважал его. Возможно, в глубине души он даже восхищался им. Армин был одной из причин, почему он всё-таки решил идти в развеотряд. В моменты, когда Армин одним голосом мог переубедить командира Эрвина, доказать, что его планы не просто достойны рассмотрения, но и являются наилучшим решением в заведомо проигрышной ситуации, Жан понимал: этот парень не просто умный. Он видит так далеко, как не видит никто.       Но теперь что-то изменилось.       Раньше это было… проще. Функциональнее. Словно Армин — просто «часть механизма», без которой не работает отряд.       Но когда Армин вёз его на лошади прочь от смерти, когда его пальцы дрожали, но удерживали — Жан впервые подумал, что боится не только умереть, но и того, что умрет другой.       Что умрёт Армин.       Он уже знал, как это бывает. Марко тогда просто… исчез. И с этим исчезновением пришло понимание, что даже самые верные — не вечны. Только раньше он жил иначе: верил, что смерть — где-то рядом, но всё-таки не здесь. До Марко. До того, как она забрала друга, с которым он строил будущее — наивное, но такое живое.       «Я стараюсь об этом не думать», – сказал как-то Армин, когда Жан ненароком высказал свои переживания. – «Если я представлю свою смерть, то, наверное, больше не смогу сражаться».       Теперь он смотрел на Армина и знал: этот мальчишка точно так же может броситься в пекло – в одиночку, если понадобится. Точно так же может не вернуться.       Потому что теперь Жан знал цену привязанности. Знал, как невыносимо пусто становится внутри, когда человек, которому ты доверяешь своё «потом», вдруг не доживает до этого «потом».       Словно кто-то снял с глаз повязку, и в знакомом силуэте проступило нечто новое. Он видел того же человека — но как будто впервые. Его молчание стало красноречивее командного голоса, каждое касание отзывалось мурашками.       Он замечал, как Армин бережно держит карту, продумывая очередной план, как поправляет плащ Саше или Конни, когда те засиживались допоздна, не дожидаясь просьбы, как подаёт голос, когда от него зависит решение. Он делал так всегда, но теперь Жан смотрел на каждое его действие по-другому. Каждое его слово глухо отзывалось в груди Жана, нарушая порядок вещей.       Теперь он смотрел и не мог не бояться. В какой-то момент страх за Армина стал слишком привычным. Он ощущался в его собственном в дыхании, в мимолётных мыслях о том, что каждая миссия по спасению человечества может стать последней для них. Жан мог бы списать это на мнительность, на усталость, на послевкусие смерти. Но каждый раз, когда он ловил Армина взглядом на поле, когда тот поднимал голову от карты и резко отворачивался — внутри что-то вздрагивало.       Этот мерзавец. Его руки, привязавшие его и Армина к стульям. Улыбка — натянутая, как у тех, кто даже не старается прикидываться приличным и давно перестал быть человеком.       То, как Армин сидел привязанный к стулу, с цепенеющим лицом. Взгляд, которым он тогда посмотрел на Жана. И он бил под дых, потому что помимо страха и мольбы в нем было ничто иное, как принятие.       «Я солдат, и поклялся отдать свою жизнь за спасение человечества».       Жан был в десяти шагах, но сделать ничего не мог. Он ненавидел то, что даже если бы у него были развязаны руки — не смог бы. Не должен был. Потому что главное – не дать себя раскрыть, иначе всё пойдёт наперекосяк. Миссия провалится. Вся операция. «Ради спасения человечества».       Когда раздался звон стекла и в помещение ворвались капрал с Микасой, Жан едва сдержался, чтобы самолично не всыпать ублюдку. Когда этот недочеловек, которого Армину приказали связать потуже, начал нести какую-то чушь и пытался навязать ему чувство вины за свои же мерзкие поступки, Жан не сдержался. Послал Армина к Микасе, а мужику выписал пару ощутимых под дых. От этого не легче, но не сделать он этого не мог.       Позже, уже в относительной безопасности, когда Армин снова стал Армином, а не Хисторией в парике, он старался вести себя как обычно, но Жан всё видел, и от того все сжималось внутри противной тревоги. Армина хотелось отмыть с головы до пят, натереть хозяйственным мылом и щеткой, чтобы смыть чужие прикосновения. Хотелось стиснуть в объятьях, согреть и прогнать воспоминания о холодном складе и всем, что произошло внутри его стен. И от этого было страшно, и почему-то становилось ещё больнее.       Поэтому Жан просто садится рядом и кладет ладонь на его плечо. А Армин смотрит на него: молча, благодарно и тепло, и в Жане опять что-то умирает рождается?       Он ловил себя на этом всё чаще. На том, как ему хочется быть рядом. Защитить от титанов и врагов, помогать разрабатывать новый план идеального нападения или обороны, но помимо этого просто быть. Видеть, как Армин переводит взгляд с карты на горизонт. Ловить моменты, как морщит лоб, углубляясь в расчёты. Слышать, как он тихо смеётся, если Саша снова утащит еду.       И это такое тихое, но пронзительное чувство, которое испытываешь, когда не хочешь ничего — кроме как знать, что человек рядом дышит, жив, и не собирается снова жертвовать собой ради чего-либо. И от него рука на чужом плече сжимается чуть сильнее.       Иногда Жан ловит себя на мысли: хочет знать, о чём он думает. Хочет быть тем, кто будет рядом, когда эти мысли станут слишком тяжёлыми. Имеет ли он (хоть кто-то) на это право – вопрос спорный, но иногда ему кажется, что у него это получается.       Казалось, что у них все складывается само собой. Без договоров. Без «а давай мы будем напарниками» или других пафосных формулировок. Армин оказывался рядом, когда нужно, будь то миссия или просто ночной разговор ни о чем. В пылу битвы, когда надежда безнадежно ускользала от них, Армин мог ее вернуть, открыть всем глаза на новый путь. А Жан, как надежный напарник, придавал его гениальности ясность. Когда паника брала над ним вверх, когда что-то шло не по плану, он всякий раз старался напомнить Армину, что не обязательно работать одному. И Армину это было нужно.       — Пожалуй, здесь все-таки положусь на тебя – говорит Жан, смотря на решительный профиль со вздернутым носом.       Армин кивает, не отрывая взгляд от направляющихся в их сторону титанов, но его губы расползаются в благодарной улыбке.       — Ты всегда видишь то, что я могу недоглядеть, — сказал он как-то между делом, поправляя линию на чертеже, где указал Жан. – Спасибо тебе.       Жан тогда пожал плечами, отнекиваясь. А потом до полуночи лежал на хрустящем тюфяке и долго смотрел в потолок, чувствуя, как что-то внутри греется от этого признания.       С каждым днём фразы между ними становились короче, но от этого они не теряют своей весомости.       — Здесь надо быть быстрее.       — Ага, и подстраховка с юга.       — Я тебя прикрою.       Иногда Жану этого было мало. Иногда это было всем, что ему нужно. Когда они молчали, пока остальные спорили, хватало взгляда, чтобы понять друг друга. Когда один опускал руки и был в шаге от отчаяния, пары фраз было достаточно, чтобы взять себя в руки и продолжить бой.       — Армин, если ты выдохся — отдохни. Я подменю…       — Отличная работа, Жан. Так держать!..       И так было легче продолжать дальше, насколько бы ситуация не была сложной. Даже когда распустили Разведкорпус, когда похитили Эрена с Хисторией, а капрал дал добро стрелять по живым людям, если придётся, Армин заставлял верить, что все наладится. Что сдаваться и сомневаться в такой момент нельзя.       — Как Армин? — спросил Жан у Микасы, когда настал его черед сменить дозор.       — Всё ещё снаружи, — она отвела взгляд, передавая ему ружье, а Жан в который раз понял, что облажался.       Милый, добрый Армин. Как же Жан ненавидит себя за то, что ему пришлось нажать на курок, потому что сам Жан этого сделать не смог. Если бы он не медлил, если бы взял себя в руки и смог пристрелить ту женщину.        — Наверное, это была добрая женщина, — шептал он потеряно, сидя у костра. — И уж куда более человечная, чем я…       Ужасно испытывать столь противоречивые чувства к одному человеку. Хочется обнять человека в порыве благодарности, но вместе с тем просто успокоить его. Потому что Армин не виноват, что из них троих пустить пулю первым духу хватило именно ему.       «Он не должен был этого делать».       — Прости меня, Армин.       «Я должен был выстрелить».       Сидя у костра, слушая спокойный, но холодный голос капрала Леви, Жан в сотый раз прокручивал тот момент в голове: он направляет на нее ружье, она выбила его из его рук, направила пистолет. Судорожно дрожащие пальцы напротив и выстрел.       Смог бы он сделать так же, если бы был на месте Армина? Понимает ли Армин, что опять его спас, таким жестким способом подарил ему еще одну причину считать его удивительным милосердием во плоти, даже если его руки теперь по локоть в крови. Потому что в тот самый миг он смотрел на Жана с яростной решительностью и нажал на курок без колебаний.       Жан часто мысленно возвращался к этому моменту, проверял себя на прочность, проживая все эмоции заново - от отвращения к себе до жалости и признательности к Армину – но каждый раз проигрывал. Возможно потому, что уже тогда в груди поселилось тревожное чувство: может случиться что-то похуже этого.       Жан редко ошибался. Рядом кто-то кричал. Голосов было так много, каждый срывался, доказывая своё, пытаясь убедить капрала в своей правоте.       — Эрвин все еще нужен нам! — пытала донести Ханджи до кричащей Микасы, но ее голос терялся в чужом отчаянном крике.       — Он сказал, что когда-нибудь мы отправимся… – хрипел Эрен из последних сил сквозь оставшееся после битвы месиво зубов. – Увидеть море, что находится за пределами стен.       Жан стоял в стороне. Он не мог найти в себе силы вставить хоть слово, вмешаться и перебить. Он просто медленно умирал внутри от бессилия и отчаянья.       С того самого момента, как увидел Армина. Обгоревшего, посеревшего, едва дышавшего Армина.       Он не знал, как Эрен вообще держится на ногах. Как Ханджи удерживает кричащую навзрыд Микасу. Но одно он знал точно: он не выдержит ещё одной утраты. Его утраты.       Леви молчал. В руках у него — инъекция. Последняя. Одна. Как всегда одно и то же клише: на всех не хватит. Снова кто-то должен быть оставлен. Такова жестокая суть войны, и ее понимал каждый из них.       Время тянулось. Воздух был тошнотворно липким от крови, гари и криков. Жан стиснул зубы, чувствуя, как немеют пальцы. Он смотрел на Армина — мёртвого, почти пепельного, но всё ещё их Армина. Его.       Смотрел и понимал: если он сейчас исчезнет — Жан исчезнет тоже.       Он ловит взгляд капитана. На какой-то миг Жану показалось, что Леви все поймет. Увидит его подрагивающие пальцы, его сжатые челюсти, прочитает в его лице… Хоть что-то. То, что без невообразимых планов Армина им не выжить. То, что Эрен вряд ли продолжит бороться с титанами, даже несмотря на всю его ненависть к ним. Его чувства к Армину сильнее ненависти. Чувства Жана ничем не уступают.       Возможно, даже наоборот.       Для него Армин такая же надежда, как Эрвин для всего человечества.       Сжав в руках коробку с инъекцией, капрал посмотрел прямо на Эрена. Резко, без тени колебаний, он выдал то, от чего в глазах Жана все потемнело.       — А ну убирайтесь все отсюда, — прокричал он, и по голосу было понятно, что выбор он сделал. – Здесь и сейчас Бертольда съест Эрвин.       «Твою ж мать!»       В эту секунду внутри Жана что-то сломалось. Мир перед глазами помутнел, поплыл серо-алыми пятнами. Возможно, то было ревущее в паре метров от них пламя, возможно – его кровь.       Он не верил. Понимал, что такое война, знал, что и Армин тоже понимал, на что идет. Но он так же знал, что Армин не собирался умирать, что он старался больше всех ради спасения их отряда. Что каждый его план, каждая операция, выполненная под его руководством, опиралась не на голую логику, а на чистое, человеческое желание помочь. Он…       «Он другой», - кричал Эрен, и был абсолютно прав «Армин не только сражается. Его мечты живы».       Всё внутри выло от досады: «Не так. Только не так. Не с ним».       Он смотрел, как Эрен содрогается всем телом, пока Флок уносит его. Как Ханджи поднимает несопротивляющуюся Микасу, повисшую в ее руках. Будто последнее слово капрала стало гильотиной не только для Армина, но и для нее.       Жан чувствовал: если он сделает хоть шаг — он развалится.       Он ни помнит, сам ли перелетел на соседнюю крышу, или ему помог Конни. Видел разревевшееся лицо Йегера, чувствовал, как по его собственным щекам стекают такие же горестные слезы, но ничего не слышал. Небо продолжало горел надрывным пожаром, воздух был противно вязким, пропахшим кровью, а внутри него, вместе с Армином, умирала последняя надежда на будущее.       Раздался нечеловеческий рев. Все вокруг затряслось, Бертольд прокричал последние мольбы о помощи, а Жан стоял в оцепенении с сжатым в груди сердцем. Потому что эти светлые волосы он узнает даже если они на титане. Он был огромным, он подносил к своему разверзнувшемуся рту орущего Бертольда, но это правда был он.       И почему-то именно сейчас, когда он смотрел на Армина-титана, как на последний свет человечества, он понял: слишком многое он умалчивал.       В этом и весь парадокс – он всегда говорил то, что думал. Таким уж он уродился: прямолинейным и резким. Поэтому ему казалось, что между ними все давно сказано. Что ближе быть уже некуда, что он понимает Армина с полу слова. Почему-то он не брал в расчет то, что никогда не говорил, насколько он ему благодарен. За его подбадривания, за каждый раз, когда Армин буквально вытаскивал его из лап смерти.       Жану многое хотелось сказать, обсудить, просто высказать, но он предпочитал молчать. Потому что с Армином молчание ощущалось настолько тепло и близко, что отказаться от него было выше его сил.       Но теперь – когда Армин был на волоске от смерти, когда он его едва ли не лишился – все виделось иначе. Стыдно признать, но только в этот момент он понял, как много упустил. Ему так хотелось выговориться перед ним – рассказать все, что до этого копилось в мыслях, задать столько вопросов, сколько он сам позволит. О море, о стенах, просто о том, что у него на уме.       Он знал – как только Армин очнётся, начнет винить себя во всех грехах человеческих. И за то, что сейчас преспокойно дожёвывает Бертольда, и за то, что в итоге капрал выбрал его, а не Эрвина.       Вполне возможно, что для мира это станет катастрофой. Кто-то будет винить в этом Армина, кто-то скажет, что капрал совершил самую ужасную ошибку. И пусть в эту самую секунду кто угодно назовет Жана эгоистом, но, если бы спросили его, он бы без зазрения сказал, что рад выбору капрала.       Потому что теперь Жан точно не будет молчать.