Фальсификация.

— Это действительно ты написал? Секунда затишья и кивок. — Не верю. Ты, ленивая задница, которой перевернуться на другой бок лень, действительно всё это написал? — но в противовес словам, в голосе отчётливо слышалось восхищение. Кровать заскрипела, когда человек на ней наконец-то приподнялся, лениво потягиваясь. — Чуя каждый раз будет спрашивать это у меня? — Осаму кидает взгляд на рабочий стол, на котором было раскидано множество черновиков и несколько дневников, которые были исписаны вдоль и поперек, но глаза скользят вправо, цепляясь за подкаченные руки и обнажённый торс, на котором виднелось несколько расцветающих засосов. Его тело всегда привлекало, словно гипнотизируя и он не мог с этим бороться. Накахара лишь отмахивается, а Дазай, устроив себе квест, рыщет рукой по кровати в поисках одежды, ведь встать и нормально найти было непреодолимой трудностью. И находит же! Натянув на себя белье, он все-таки поднимается, чувствуя, как протестуют расслабленные мышцы, и босиком проходит ближе, рассматривая собственные творения. Он не считал выведенные на листах каракули чем-то хорошим, даже не думал, что их кто-то когда-то увидит, считая, что те окажутся с ним в могиле. И многого стоило позволить чьим-то рукам коснуться его творчества. В целом, хоть кого-то подпустить к себе в душу. Но как-то так получилось, что Чуя Накахара, этот метр с кепкой на байке и буйным характером, смог найти способ прорваться, да так, что Осаму сам и не заметил. Сначала в один момент, уже перед сном, он понял, что улыбается, вспоминая этого рыжика, а дальше пошло по накатанной. Не довериться, а именно доверять казалось чем-то далеким, невозможным. Даже страшным. Но с Чуей бояться было не нужно. Ведь тот не просто слушал, не просто поддерживал. Он словно переживал с ним все, что постепенно открывалось. Перенимал и ярко показывал эмоции, которые Дазай испытывал глубоко внутри, но не мог позволить показать себе хоть каплю. И все же, лишь каких-то несколько дней назад Осаму смог показать самое сокровенное — сокровеннее того, какая история скрывалась за бинтами. То, что писалось под аккомпанемент испытываемого внутри. То, о чем хотелось кричать во все горло, но его бы не услышали. Пусть он и не считал себя писателем, но где-то глубоко была слабая надежда на то, что когда-то весь мир прочтет написанное. По нему не будут фанатеть, его лишь наконец-то услышат и поймут. Чуя стал этим миром. Услышал и понял, хоть и без повода восхищается, зачитываясь каждый вечер, приходя к нему. Ведь, ну, серьезно, в тексте не было чего-то особенного, но почему-то ему нравилось. Это было слышно и заметно в горящих глазах — он даже немного ревнует, что тот, вместо совместного времяпровождения, на которое они договаривались, пока родители в кои-то веки решили уехать на конференцию отца в Токио, забрав братьев и оставив позорное клеймо дома, читает хоть и ценную, но глупость. — Чиби слишком много времени уделяет не тому, — Осаму укладывает руки на чужие плечи и утыкается носом в рыжую макушку, вдыхая уже родной аромат малины. Ему... Да, было неловко. Что его настолько обнажили, и речь не только про то, что сейчас он стоял в одних боксерах, сняв бинты, чтобы каждый шрам оказался зацелован. — Не нуди, — на ребре ладони оказывается мягкий поцелуй. — Лучше гостя обслужи и кофе ему налей. Парень не видит, но слышит эту усмешку в голосе. — Какая наглость! В моем же доме и что-то требовать! — напускное возмущение тут же прекращается, когда его ловят за шею, притягивая к себе для короткого, но такого сладкого поцелуя. — Ну всё, теперь я заслужил кофе? Комментарий остается без ответа, но Дазай отстраняется и выходит из комнаты. Пусть и не скажет, но он готов хоть каждые десять минут наливать Чуе кофе, лишь бы тот всегда был. Не рядом, а хоть где-нибудь. Да и дом-то никогда не был его. Щелкает кнопка электрического чайника и начинает жужжать кофеварка. Кофе Осаму не любил, но вот Накахара был тем еще любителем, так еще и каким-то извращенцем, ведь пил его почти без сахара и молока. Это он заметил еще при первой встрече, не мог не заметить, ведь тогда, в четырнадцать, из-за этой жижи еще месяц обрабатывал синяки. *** Месяц, как не стало его младшего брата. Смерть снова задушила в нём частичку чего-то живого, чего-то счастливого. Лишила шанса выбраться из дерьма. Люди так легко умирают, так почему же умирают те, кого он любит? Почему именно те немногочисленные, что остались рядом? Почему не он, если смерть постоянно вьётся рядом? Он почти не спал, из-за чего в голове постоянно творилась муть. Странное ощущение, будто смотрит на себя со стороны, но при этом ничего не замечает. Люди вокруг как фоновый шум, темная дымка без лиц, но преследовало осязаемое ощущение, что на него смотрит каждый. Видит, что скрыто внутри, снимает кожу, пытаясь схватиться за черное сердце — родители с детства вбивали в голову, что оно чернее ночи. Что он не способен полюбить что-то живое, что бьющееся сердце несёт лишь разруху, смерть. Ненависть. Она плотно поселилась внутри. Его научили ненавидеть себя. Ты не такой, ты ужасен, что с тобой? Почему твои уродские шрамы до сих пор на виду? Почему из-за тебя они умерли? И это жгучее чувство перекачивало в отвращение. К себе, к окружающим людям. Все вокруг казались отвратительными, злыми, лицемерными. Нельзя судить, не узнав, но тогда казалось, что вокруг его окружает клубок змей, готовых заползти под кожу, распотрошить внутренности, сожрать изнутри, пуская ещё больше яда по венам. Будто всегда смотрели с осуждением, видя его нутро. Мать, тихо винившая его за паралич ног, когда шестилетний Осаму, совсем ещё мальчик, отвлек её от дороги. Он не был виновен, не мог. Прямо его не винили, но это отвращение и косые взгляды от отца и старших братьев, обреченный и сожалеющий взгляд матери всегда говорили громче слов. Мальчик не был виновен в том, что сам отделался просто переломами и ссадинами, что впоследствии зажили в кривые шрамы, тогда как мать пересела в инвалидное кресло, но чувство вины и отвращения к себе не покидало до сих пор. Но был Рэйдзи, брат, младше его на пару лет, и Одасаку, его учитель в младшей школе. И все они покинули его. Умерли. В этом не было его греха, даже косвенного, но пожирающее чувство вины настолько заполонило его, что казалось, что во всем виновен он. Именно тогда, в девять лет, когда Дазай узнал о гибели Сакуноске, появился первый текст. И псевдоним. Казалось, что своим настоящим именем он порочит имя отца, который вбил ему это в голову. Но позже это переросло в ненависть к семье, ведь когда совсем ещё юный Сюдзи Осаму тихо глотал слезы, нанося свои первые порезы, в надежде избавиться от удушающего чувства в груди, избавиться от черной крови, никто не обращал внимания. Неполноценный, неправильный, ужасный. Больше не хотелось носить имя, что дали ему родители, фамилию, которая досталась от человека, которого он ненавидел больше, чем себя. И теперь брат, который хоть и не понимал всего ужаса происходящего, но был той самой немой поддержкой, которой всегда не хватало. От него не было ненависти, презрения или осуждения. И теперь... Несчастный случай, сбила машина. Отец, будучи важной фигурой в политике, уже занимался судами. Тоска чувствовалась от каждого, но на похоронах, пока все обнимались, Дазай стоял дальше остальных, кусая губы и сжимая кулаки, терпя щипающие глаза слезы. Весь мир будто стал серым, ещё более холодным. И именно тогда, когда Осаму, почти не спавший, с бледной кожей и кругами под глазами, пытавшийся побороть желание начать рвать волосы на голосе, он встретил это рыжее нечто. Не встретил, а столкнулся. Пришел в себя, лишь когда горячее пятно расползлось по белоснежной рубашке, обжигая кожу, а некий рыжий кричал на весь коридор, кидаясь всеми возможными оскорблениями. — Баран слепой! Когда глаза раздавали, ты так же где-то в стороне проёбывался?! Не игнорируй меня! Или с ушами та же проблема?! Всё вокруг казалось бесформенным и бессвязным, но именно этот голос отчётливо был слышен, громко ударяя по ушам, отвыкшим от такого. По лицу расползлась мерзкая усмешка. — Не заметил такого коротышку, — и плевать, что на тот момент разница в росте была почти незначительной. — Сам-то, рыжик, давно глаза проверял? Или все ушло в пидорские замашки и вкусы? Ну-ка, что ты там пьешь? — Осаму вырывает стаканчик с чужих рук, в котором все еще оставалось кофе, и делает глоток, морщась. — Ну и мерзость, — стаканчик летит на пол, расплескивая оставшуюся жижу. Сила удара по ребрам помнится до сих пор. Но именно этого, казалось, не хватало. Этой острой боли, встряски, ощущения живости. Больше подросток его не видел, ведь, как оказалось, тот был с другого корпуса. Но видимо судьба действительно его недолюбливает, иначе нельзя объяснить, почему перейдя в старшую школу, этот гном оказался с ним в одном классе. *** Кофемашина пищит о готовности. Дазай вытаскивает кружку и, схватив скипевший чайник, заливает воду к себе в кружку с чаем, куда предварительно насыпал четыре ложки сахара. Кружка стучит о стол, и Накахара благодарно кивает, хватаясь за ручку, а кровать вновь скрипит под его весом, чай остается на тумбочке, где стояли лишь одни часы, показывающие двенадцатый час. Работала лишь настольная лампа, освещая тёплым жёлтым светом, пока через неплотно закрытые шторы пробивался лунный свет. Их первый разговор о каких-то чувствах тоже был ночью, при полной луне, когда в шестнадцать, Чуя, под предлогом прогуляться, затащил его на крыши, заставляя впервые открыться. Это было странным, ведь парень не привык говорить о том, что чувствует. Он не был даже уверен, что действительно испытывает что-то. Но Накахара, такой яркий, красивый, особенно в свете луны, рушил все его планы, разбивал плохие мысли, заражая своей открытостью, эмоциями. В ту ночь действительно многое изменилось. Даже не так. Стало ясно, что все становится лучше. В ту ночь случился их первый настоящий поцелуй. Они много целовались, цепляясь друг за друга, будто могли упасть с этой многоэтажки, если не будут держаться. Всё было другим. Мир уже не казался злым, готовым разорвать тебя, а люди вокруг заимели свою личность. Чуя был тем, кто показал ему изнанку мира, который Осаму себе выдумал. Провел дорогу к свету, научил чувствовать иное, заставил открыть душу, но не осудил. И после встал следующий вопрос. А что делать? Но и тут ему кинули спасательный круг. Ни у кого из них толком не было опыта в отношениях, но и тут Накахара взял эту ношу на себя, учась и уча его. Познакомил с сестрой, у которой тот был под опекой, сразу представляя как своего парня. Было ли неловко? Очень. Но Кое приняла его. Сразу, без раздумий, просто потому что Накахара был её братом. Не было ни осуждения, ни отвращения в тех глазах. Лишь теплота и шуточный наказ не обижать брата, ведь в гневе она страшнее самого Чуи. О знакомстве с его родителями речи и не шло. О причинах пояснять не стоило, но можно было добавить и их религиозные взгляды. Узнай те, чем их и без того позор семьи занимается во время их отсутствия... Но Осаму уже давно было плевать, ведь чувство теплоты, заполняющее сердце, не черное, а самое обычное сердце, было тем, что помогло ему выйти на свет. Веки тяжелели, но Дазай не сопротивлялся. Он доверяет. Он в безопасности. — С днем рождения, мой Осаму, — последнее, что парень услышал, прежде чем окончательно провалиться в сон. *** Оказалось, что просыпаться в чужих объятиях приятно, но сейчас его заставило открыть глаза как-раз таки их отсутствие. Дазай морщится, смотрит на часы, рядом с которыми так и остался нетронутый чай. Почти полдень. Хмурится, садясь на кровати, понимая, что что-то не так. Слишком тихо, пусто. Не хотелось подниматься, не хотелось пройтись по дому, понимая, что Накахара вероятнее всего уже ушел, не желая навлечь беду, ведь семья, ну, или ее подобие, возвращались к часу. Где-то в груди больно что-то сжалось от мимолетной тревоги, страха о том, что его бросили. Снова. Но Чуя не должен был, тот не смог бы. Верно? Шумно выдохнув, Осаму все-таки поднимается. Шлёпает к столу, по которому так и не скажешь, что вчера тот был захламлен, и замечает вырванный тетрадный лист на котором текст поздравлял его, прося спуститься на задний двор. О, и ещё этот глупый смайлик, которые так любит слать Накахара. Было бы тяжело сдержать улыбку, но он и не пытался. Не было нужды. Но та быстро сходит с лица, стоит вновь взглянуть на часы. Они должны были проснуться вместе раньше, чтобы успеть насладиться друг другом, и после Накахара ушёл бы, чтобы Осаму мог встретить родителей. Что-то было не так. Подступающий ком к горлу не дал нормально вдохнуть. Сглотнув, парень все-таки залезает в шкаф, выискивая штаны с белой рубашкой, пытаясь отогнать дурные мысли и недовольство действиями возлюбленного. Что тот задумал? Почему тайно? Почему не разбудил? Точно ли он оставил записку? Хотя почерк его... Закрепив бинты и наспех взъерошив волосы, Дазай все-таки выходит из комнаты, не замечая чего-то необычного. Всё так же. На лице спокойствие, но вот внутри творится круговорот из чувств. Заходит на кухню и останавливается, замирая. Около стеклянной двери на задний двор стоял Накахара. Идеальный. Волосы уложены в ровный хвост, закинутый волнистыми прядями на плечо. Черные брюки и такая же белая, как у него самого, рубашка с накинутым сверху пиджаком. В таком, с его-то нелюбовью к официозу, Чую встретишь не часто. Но то было зря. Такой прикид идеально подчеркивал всего парня, словно тот сошёл с обложки журнала. Но то было не так важно на данный момент. — Чиби? Накахара шикает, призывая к тишине, а после подходит ближе, мягко хватая его за руки, чтобы потянуть за собой. Толкает дверь спиной, выводя на улицу, чтобы показать это самое «что-то не так» На лужайке, рядом с небольшим прудиком, красовалась... Красовалась лиственная арка, в которую были впутаны белые цветы, а за ней небольшой столик, который был накрыт белой скатертью. Шестерёнки в голове тут же задвигались, пытаясь собрать всё воедино, но единственный вывод казался слишком абсурдным, чтобы быть правдой. — Послушай меня, Осаму, — Дазай неуверенно переводит взгляд на лицо Накахары, который всё продолжал вести его... Под венец? — Когда я впервые увидел тебя, то подумал о том, что ты похож на призрака. Весь бледный такой, так ещё и не от мира сего. Так и посмел вылить мой кофе! Ты казался мне неприятным и мерзким типом, избалованным сынком, которого родители кормят деньгами, — Осаму невесело хмыкает. Какова судьба... — И я был рад поставить тебя на место, хорошенько вмазав. Да так, что потом хвастался друзьям и сестре. Он замолкает, наконец-то подведя его под арку, и в этот момент из-за дома выходит Кое в бордом платье по колено, подходя к столу, вставая напротив. На лице красовалась подбадривающая улыбка, такая мягкая, теплая, от которой колотящееся от тревоги сердце чуть успокоилось. — Но потом старшая школа и снова ты. Я был готов снова ударить тебя, как только увидел, а после дома метался, высказывая всё Коё. Она подтвердит, — женский смешок. — Но вот, время идёт, и мы с тобой как-то оказываемся в раздевалке. Не знаю, что на меня тогда нашло, но ты в той футболке с открытым горлом показался мне таким манящим, что я не сдержался. И ты почему-то ответил. Это был мой первый поцелуй, — лицо Чуи казалось таким мягким, утончённым. Хотелось его коснуться, заставить замолчать, лишь бы не говорил этих вещей, ведь Дазай чувствует, как покрывается не свойственным для него румянцем. — А потом снова и снова... И вот, ты уже не кажешься таким бесящим. Помнишь крыши? — Чуя глупый, если думает, что я забыл. Накахара закатывает глаза, но лишь крепче сжимает своими руками его. — Так вот. Я искал идеальное место, где было бы отлично видно луну, две недели. Ходил по этим многоэтажкам в поисках идеального места для того, чтобы привести тебя туда, — парень хочет сказать о том, что догадывался, что тот не просто случайно наткнулся на то место, но ему не дают. — Тихо. Ты стал мне родным. С каждым днём я узнавал тебя всё больше. Про прежнюю вражду я и думать забыл, потому что ты был передо мной. Весь такой живой, настоящий, не такой, как при первой встрече. И пусть ты считаешь иначе, но я вижу в тебе это, — хочется отвести взгляд, но он не смеет. — Ещё три месяца назад я понял, что твоё восемнадцатилетие должно быть особенным. Я знаю, мы живём в довольно гомофобном обществе, и в Японии не разрешены такие браки, но знаешь... Плевать я хотел. Плевать я хотел на чьё-то мнение и плевать я хотел на твою семью. Последние слова звучат куда жёстче, от чего взгляд становится более осознанным. Родители, время... Глаза забегали, когда до Осаму наконец-то дошло для чего всё это, но его успокаивают поглаживанием большого пальца. — В первую очередь я задумал это всё для тех, кто будет против больше всех. Тех, кого я искренне ненавижу за всё, но люблю за то, что они подарили мне тебя. Я думаю, это будет отличным шансом наконец-то всё решить. Но вторая причина заключается в том... — речь казалась сбитой, будто этого не планировалось. — В том, что я люблю тебя, — на мгновение становится совсем тихо. Сложно описать, что в этот момент происходило внутри. Он догадывался, чувствовал, но слышать это... — Я люблю тебя таким, какой ты есть. С тупыми шутками про рост, каламбурами и вредным характером. Поэтому... Осаму Дазай, станешь ли ты моим мужем, пусть и фальсифицированно, но по-настоящему? Кажется, сердце окончательно замерло. Дыхание застряло где-то в горле, а губы пересохли. Где-то отдалённо он слышит, как к дому подъезжает машина. Но ему всё равно. Перед ним Чуя. Его Чуя, который любит его. Ему плевать на то, что семья зайдёт и увидит происходящее — всё и так было ради этого — плевать, что его выпишут из семейного древа, точно лишат наследства. Всё, что было важно — это человек, который познакомил его с счастьем. Он не Сюдзи Цусима, он Дазай Осаму, и у него не чёрное сердце. Такое же красное, как и у всех. И он любит своего Чиби. — Да. Да, я стану твоим мужем, Накахара Чуя. Кое протягивает им кольца на белой подушечке. Обычная бижутерия, но для него та была дороже любого золота. У обоих тряслись руки, когда они с трепетом обменивались кольцами. Озаки, в глазах которой проглядывались слезинки, ласково улыбается им, прежде чем наконец-то произнести нужные слова, заглядывая за спину подростков. — Осаму Дазай и Чуя Накахара, объявляю вас мужем и мужем. Можете обменяться поцелуем! И они целуются. Обхватывая чужие щеки, Осаму отвечает на поцелуй, чувствуя в этот момент себя самым счастливым человеком. Дазай вкладывает в этот поцелуй всю свою благодарность за то, что Чуя появился в его жизни, вкладывает все чувства, пытаясь показать — я пока не могу сказать, но я тоже. Тоже тебя люблю. И плевать, что сейчас на них смотрели несколько пар глаз. Оторвавшись от чужих губ, Осаму прислоняется лбом ко лбу, прикрыв на мгновение глаза. Лишь слышит шепот самого дорогого человека. — Я собрал твои вещи и все черновики, пока ты спал. Поехали к нам. Домой, где тебя ждет твой праздничный торт. Судорожно кивнув, парень отстраняется, оглядываясь через плечо, чтобы пробежаться взглядом по тем, кто должен был быть его семьей. В глазах отца читался гнев и недоумение, а в глазах матери разочарование, пока братья пытались понять, что случилось. Но... Как бы сказал Чуя — к черту их. — Сюдзи? — но вопрос отца остается без ответа. Тут не было тех, кого бы так звали. Коё криво усмехается и, проводив новоиспеченных молодожёнов к калитке, кидает последний взгляд на собравшихся и, изящным движением показав средний палец, тоже выходит, чтобы подойти к своей машине. Теперь всё наконец-то будет хорошо.