Осязая жизнь

      Боль.       Она пронизывала всё — от сведённых судорогой мышц до каждого вздоха. Лёгкие обжигало так, словно он глотал не воздух, а битое стекло. Наручники впивались в запястья, металл проржавел от времени и, возможно, чьей-то крови — может, даже его собственной.       Нил уже не рассчитывал на освобождение.       Когда-то он верил, что смерть может забрать его во время вечного бегства с мамой, в схватке с соперником на корте, даже в тихом вечере рядом с лисами — но не здесь. Не в этом сыром помещении, где стены пропитались страхом, а пол усыпан осколками чужих жизней.       Из подвала Веснински мало кто уходил живым.       «Но один раз у меня получилось», — промелькнула мысль, слабая, как последний отсвет солнца.       Он не жалел.       Не жалел о побеге с Мэри, о каждом украденном моменте свободы. Не жалел о знакомстве с лисами, о корте, о шуме трибун, запахе пота и крови во время матчей.       Но особенно он не сожалел о нём.       Эндрю.       Эта мысль обжигала сильнее всех его ран.       Нил хотел бы увидеть его сейчас. Не эти тёмные стены, не Лолу с её безумными глазами, не отца, который смотрел на него, как на свою самую большую ошибку.       Он хотел бы оказаться на крыше общежития, где закат окрашивал всё в золото, а сигаретный дым смешивался с тишиной. Наблюдать за тем как Эндрю расслабляется рядом с ним, как свет скользит по его скулам, делая их резче, а взгляд — мягче.       «Хотя бы ещё раз…»       Но вместо этого перед ним стояли они.       Лола. Его отец.       — Какие красивые глазки всё-таки у этого мальца.       Лола наклонилась, и её дыхание, сладковатое от липкой помады и чего-то резко-спиртового, обожгло его кожу. Влажный палец скользнул по щеке, оставляя за собой липкий след. Кровь? Или её слюна? Может, и то, и другое.       Нил дёрнулся, но скованные руки, заломленные за спину, не дали ему отстраниться. Только резкая боль в плечах, напоминающая, что сопротивление бесполезно.       — Мерзость, — прорычал отец.       Впервые Нил был готов согласиться с Натаном хоть они говорили и совершенно разных гранях этого слова.       Мерзость.       Не отец со своим излюбленным тесаком, не Лола с её противными смешками и даже не его собственная жизнь.       А это.       Это чувство.       Беспомощность, вползающая под кожу, разъедающая изнутри. Он ненавидел её больше всего. Боль можно было терпеть. Страх — заглушить. Но это… это было как осознание собственной ничтожности. Как будто он снова был тем шестилетним мальчишкой, прижавшимся к стене в тёмном углу, сжавшимся в комок и молившимся, чтобы его не заметили.       Голос Натана Веснински всегда звучал так, будто сам дьявол скребётся по рёбрам изнутри. Он не кричал. Не нужно было. Один только тон — низкий, спокойный, пропитанный презрением — и тело Нила цепенело само, предательски подчиняясь древнему инстинкту: не двигайся, и хищник пройдёт мимо.       Но хищник не проходил.       Никогда.       - Как этот отброс может быть моим сыном? – взгляд отца, тяжёлый и ненавидящий, не отрывался от его измученного лица.       - Если бы он не был твоей копией, я бы точно была уверена, что эта сука Мэри его нагуляла. — Лола хихикнула, проводя лезвием по ключице Нила, не нажимая, просто играя.       Слова о матери стали для парня ещё более болезненным испытанием, чем пытки Лолы. Если бы он не был похож на отца – его удавили бы ещё в младенчестве. Он точно это знал. Сейчас, глядя отцу прямо в глаза, он видел своё отражение и свою смерть. Даже одна кровь не сделала их семьёй, что уж говорить о внешности.       - Что ты так смотришь, щенок?       Голос Натана прозвучал тихо, почти ласково, но в этой тишине было что-то такое, от чего по спине Нила пробежал ледяной пот. Отец медленно наклонился, и его лицо исказилось в гримасе, от которой кровь застыла в жилах.       Веки прикрылись, оставив лишь узкие щелки, сквозь которые мерцали холодные, бездушные глаза. Губы растянулись в расслабленной улыбке — неспешной, почти томной, словно он наслаждался моментом.       — Лола, дорогая... — он протянул руку, небрежно проводя пальцами по её плечу, — Кажется, Натаниэлю скучно в нашей компании?       Малкольм повернулась, её губы искривились в довольной усмешке.       — Ох, кажется, папочке это не нравится? — Лола засмеялась своим визгливым смехом — Будем исправлять!       Она потянулась к поясу, и в следующий миг в её руке уже сверкал второй нож. Лезвие поймало тусклый свет лампы, вспыхнув на мгновение, как предвестник боли.       Нил почувствовал, как его сердце бешено заколотилось в груди.       Женщина шагнула ближе, её пальцы впились в его запястья, нож скользнул к предплечьям, к уже начатым, но не законченным разрезам.       — Это позже.       Натан медленно прошёлся взглядом по его телу, изучая, словно мясо на прилавке. Его внимание остановилось на лице.       — Начни с глаз.       «Нет»       Нил замер.       «Нет, нет, нет»       Она не сделает этого.       «Она не может».       Но кого он обманывает?       Лола всегда доводила начатое до конца.       Острый холод коснулся века.       — Подожди! — его голос сорвался на хрип.       Лола лишь шире улыбнулась.       — Не бойся, младший. Это будет… особенный момент.       Боль пришла не сразу. Сначала — давление, потом жгучий холод, и только потом…       «Я не хочу это видеть!»       Но он видел.       Видел, как лезвие приближается. Видел отражение своего лица в зрачках Малкольм — широко раскрытых, восторженных.       Последнее, что он осознал — её оскал.       А потом…       Тьма.       Густая. Бесконечная.       И тишина — будто кто-то выключил все звуки в мире.       «Это конец?»       Мысль не сразу оформилась. Сознание отказывалось понимать.       Но боль — настоящая, огненная — рассеяла последние сомнения.       Он закричал.       Или ему только показалось?       Где-то вдали Лола смеялась.       Где-то отец что-то приказывал.       Но звуки уже плыли, как сквозь воду.       Он даже не осознал момент когда лезвие прошлось по второму глазу.       Этого всего было…слишком.       Как же он хотел увидеть своих лисов в последний раз…       Края его мутного сознания коснулся новый звук – выстрелы.       Резкие. Громкие. Близкие.       «Наконец-то», — мелькнуло в голове.       Он почти обрадовался. Значит его наконец решили добить.       Еще один залп. Крики. Звон разбитого стекла.       «Стреляйте точнее», — хотел сказать он, но губы не слушались.       Потом — тяжелые шаги, хриплое дыхание рядом с его лицом.       «Сейчас», — приготовился Нил.       Но вместо выстрела в висок — щелчок наручников.       Кто-то освобождал его.       «Нет… Нет, зачем?»       Он не хотел спасения. Не теперь. Не после этого.       Руки безвольно упали вдоль туловища, тело накренилось вперед, но прежде чем он рухнул на пол, кто-то сильный подхватил его.       — Держись, малыш — прошептал чей-то голос.       Незнакомый. Или… знакомый?       Он не успел понять.       Тьма поглотила его целиком.              

***

             Сознание возвращалось медленно, словно кто-то собирал пазл из его чувств и мыслей. Сначала — только разрозненные ощущения, обрывки реальности, не складывающиеся в целостную картину.       Боль. Она приходила волнами, каждая — со своей особенной подписью. Острая, пронзительная — в груди, где сломанные ребра впивались в плоть при каждом вдохе. Жгучая, нудная — на руках, исчерченных глубокими порезами. Пульсирующая, невыносимая — на лице, особенно в области губ и скул, где кожа помнила прикосновение раскаленного металла.       И глаза. Боже, глаза. Давление повязки казалось невыносимым, будто кто-то намеренно вдавливал пальцы в глазницы.       Нил пытался пошевелиться. Отклик был вялым, запоздалым, словно сигналы мозга шли через бетонную стену. Попытка приоткрыть веки оказалась безрезультатной — повязка намертво прилипла к воспалённой коже ограничивая её подвижность.       Инстинктивный рывок — и тут же ответный щелчок. Не металлический звон наручников, а глухой стук пластиковых фиксаторов. Ремни. Его привязали. Как животное. Как безумца.       — Эй! — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым, будто пропущенным через терку. — Кто здесь?       Шаги. Быстрые, но неспешные, профессиональные. Запах антисептика стал резче.       — Мистер Веснински, вы наконец вернулись к нам, — женский голос. Медсестра? Врач? В нем не было ни капли сочувствия, только усталая профессиональная вежливость.       — Где... — он поперхнулся, язык будто прилип к небу, — ...я?       — Центральная клиника Балтимора. Вы с нами уже три дня.       Три дня. Значит прошло уже так много времени. Неужели с ним всё настолько плохо раз его держат в таком положении?       Резкое движение головой — и тут же вспышка простреливающей виски боли. Тёплая рука врача легла на плечо, прижимая его обратно к матрасу.       — Не делайте резких движений, вы можете усугубить своё состояние.       Спасибо, кэп.       Он это уже понял.       Гораздо важнее был другой вопрос — насколько всё серьёзно?       - Что со мной? – голос продолжал хрипеть, но чувствовался уже увереннее.        Женщина ответила не сразу.       Задержка всего в секунду.       Но в этой секунде — целая пропасть.       - У вас множественные травмы: переломы ребер, ожоги второй степени, глубокие порезы... — пауза – уже вторая, едва заметная, но такая многозначительная, — ...и серьезные повреждения глаз.       «Повреждения»        Какое мягкое слово для описания катастрофы. Он вспомнил что сделала Лола, но до последнего надеялся на лучшее.       — Насколько... — он сглотнул ком в горле, — ...плохо?       Тишина. Слишком долгая. Слишком красноречивая.       — Зрительные нервы повреждены безвозвратно. Роговицу также не удалось спасти в полной мере. Вам поставили искусственные хрусталики, но в вашем случае это только для восстановления внешнего вида глазных яблок. Чисто косметический эффект. — медицинские термины сливались в монотонный поток, за которым пряталась простая истина:        «Вы больше никогда не сможете видеть»       Нил вдруг осознал, что сжимает кулаки так сильно, что ногти вспороли кожу ладоней. Эта боль — реальная, осязаемая — была якорем в море черноты.       — Почему я... — он дернул запястьями, и ремни ответили тугим сопротивлением.       — В предыдущие разы, когда вы приходили в сознание, были... инциденты, — голос врача стал осторожнее. — Вы пытались снять повязку, вырывали капельницы. Мы вынуждены были...       «Защитить вас от вас же»        Какой идиотизм. Как будто теперь вообще есть что защищать.       — Когда... — он с трудом выговаривал слова, — ...снимут?       — Если ночь пройдет спокойно, то утром вы сможете освободиться от них, — голос женщины был усталым, - Если больше нет вопросов, то я оставлю вас. Позже зайдёт медсестра и поменяет повязки. Отдыхайте.       Её шаги смешались с другими больничными звуками отдаляясь от его палаты.       Нил засмеялся. Тихо, беззвучно, одними губами. Какая разница? Завтра, послезавтра, через неделю — все равно ведь ничего не изменится.       Он останется таким до самой смерти.       

***

      Тьма. Она обволакивала сознание Нила плотной, непроглядной пеленой. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к монотонному писку монитора и редким шагам за дверью. Капельница отсчитывала секунды размеренным «кап-кап», словно насмехаясь над его новым видом существования.       Сквозь туман боли - пробивалось осознание потери. Не просто зрения. Всего мира, каким он его знал. Больше не будет утренних пробежек по всему кампусу. Он не сможет увидеть, как Ники появляется на тренировке в очередном нелепом наряде, вызывая смех команды. Больше не подколет Элисон по поводу её идеальной причёски, которая всё равно растреплется к концу матча.       Память услужливо подбрасывала образы: Ваймак, хмурящий брови над стратегиями; Эбби, незаметно подкладывающая ему дополнительную порцию еды; Кевин, строящий недовольную мину каждый раз во время командной тренировки.       Он помнил всё до мельчайших деталей: как Мэтт и Дэн дурачатся в раздевалке, как Аарон закатывает глаза на их выходки, как вся команда собирается после победы.       Как Эндрю впервые поцеловал его в тот холодный день.       Яркие, живые картинки, которые теперь стали музейными экспонатами - застывшими, неизменными.       Парень машинально попытался пошевелить пальцами, ощущая, как ремни впиваются в запястья. Нил этого не помнил, но медсестра рассказала, насколько безумен он был в первые дни. Постоянно пытался сорвать повязку с лица, не веря, что под ней - только вечная тьма. Теперь он понимал бессмысленность борьбы.       Как он будет играть?       Как бежать по корту, не зная границ?       Бить по мячу, который не может увидеть?       Мысли кружились, слипаясь в один панический ком. Он представлял, как встаёт, идёт на звук птиц за окном... Сколько шагов? Пять? Десять? Разбитое стекло, ветер в лицо, падение... Свобода.       Но даже смерть требовала хоть какой-то ориентации в пространстве. А он не видел даже собственных рук. Проверил, когда делали перевязку.       Тьма сгущалась, становясь почти физически ощутимой. Нил глубоко вдохнул, чувствуя, как сломанные ребра впиваются в лёгкие. Эта боль была единственным доказательством, что он ещё жив. Но нужно ли ему такое существование? Без экси, без корта, без возможности видеть улыбки друзей?       Монитор продолжал пикать, капельница - капать. Время текло медленно, совсем не облегчая его состояния. А сам Нил только и мог, что продолжать погружаться в воспоминания о жизни, которую у него отобрали.       Возможно стоит поспать.       

***

             Следующий день начался для Нила с посещений. Первым делом к нему зашла женщина – его лечащий врач - мисс Браун. Видимо вчерашний день был тяжёлым не только для него, раз она представилась ему только сегодня.       Проведя стандартный осмотр, мисс Браун вызвала медсестру для перевязки и, к его удивлению, разрешила снять фиксаторы с запястий.       Наконец-то.       Он не знал, стоило ли радоваться – свобода движений рук не компенсировала всего остального, – но хотя бы теперь можно было попытаться устроиться в кровати по-человечески. И, если повезёт, встать, когда никто не увидит.       Далее был завтрак. Очень позорное мероприятие. Нила кормили с ложечки как будто он был не слеп, а парализован. Сама еда тоже не радовала — безвкусная, перетёртая в однородную массу, лишённая даже намёка на соль или специи. Как объяснила медсестра, такие мучения продлятся ещё около недели: после операций и общего истощения пищеварительная система нуждалась в щадящем режиме.       После утренних процедур и почти бессонной ночи Нил чувствовал себя выжатым, как тряпка. Единственное желание — провалиться в забытье хотя бы на пару часов. Но, как всегда, судьба распорядилась иначе.       Его мысли прервал скрип открывающейся двери.       В палату ворвался поток чужих запахов - тяжёлый одеколон, мятная жвачка, металлический оттенок оружия. Он узнал их еще до того, как они заговорили - тяжелые, уверенные шаги людей, привыкших, что весь мир ждет их прихода.       - Натаниэль, - раздался грубый мужской голос прямо перед ним. Нил вздрогнул - говорящий стоял слишком близко, намеренно нарушая личное пространство. - Я агент Браунинг, ФБР. Это мой напарник, агент Таунс. Нам нужно обсудить кое-что важное.       Нил медленно повернул голову в сторону звука, ощущая, как повязка натирает чувствительную кожу. Он молчал, сжимая кулаки. Пальцы нащупали ранки на ладонях - свежие, еще не зажившие.       - Мы долго пытались выйти на след незаконной деятельности Натана Веснински, - продолжал Браунинг. Бумага зашуршала - вероятно, они разложили документы на подносе для завтрака. - И мы знаем, что ты в курсе его дел. Нам нужно знать всю информацию которой ты владеешь.       Неужели они думают он так просто всё расскажет? Идиоты.       - Если вам нужна информация о делишках моего отца, то советую к нему и обратиться.       Очнувшись Нил задумывался о том что именно произошло в подвале Балтиморского мясника. Всё к чему он пришёл – его отца в очередной раз упекли за решётку. В этот раз по более тяжёлой статье. Всё-таки почти убил родного сына. Можно считать, что ему очень повезло, что именно в тот день была запланирована полицейская облава.       - Обязательно обратились бы, но этот подонок не выжил, - Таунс говорил тихо, но от этого не менее четко. – Пуля попала прямо в голову.       Нил замер, пальцы непроизвольно впились в простыню. Отец мертв. Эти слова отзывались в его сознании странным эхом - будто кто-то бросил камень в бездонный колодец и теперь ждал всплеска, которого так и не последовало.       - Пуля в голову? - Его голос прозвучал неестественно ровно. - Какая нелепая концовка для Балтиморского мясника.       Браунинг шумно вздохнул:       - Мы предполагаем, что это была чистка. Кто-то решил подстраховаться, чтобы Натан не заговорил.       Нил вдруг засмеялся - сухим, безрадостным смехом. Видимо на это раз власти были не при делах.       - Вы хотите сказать, что мой дорогой папочка стал расходным материалом? Ирония просто восхитительна.       Бумага зашуршала снова.       - Натаниэль, - Браунинг сделал паузу, - теперь ты единственный, кто знает всю структуру его сети. Склады, поставщики, схемы отмывания…       - Ах вот оно что! - Нил резко повернул голову в сторону голоса. - Вы надеетесь, что слепой калека станет вашей собакой-ищейкой? Как трогательно.       Таунс зашевелился:       - Мы предлагаем программу защиты. Новую личность, безопасное место...       - Мне это не нужно, - перебил Нил, резче, чем планировал.       Тишина повисла плотная, как повязка на его глазах. Эти мужчины бескрайне раздражали. Как они могут заявляться к нему с такими требованиями? Программа защиты свидетелей… Просто смешно. Да вся его жизнь была как пособие для этой программы, однако уберечься ему всё равно не удалось. Всё чего он сейчас хотел – это оказаться в лисьей норе рядом со своей семьёй, а не мучаться от расспросов чужих людей.       Браунинг осторожно продолжил:       - Ты понимаешь, какая опасность...       - О, я прекрасно понимаю. - Нил приподнялся на локтях, игнорируя боль в ребрах. - Но вот что я вам скажу - я выдам все, что знаю. Каждый склад, каждое имя. Но только после того, как вы отвезете меня к моей команде. Я Нил Джостен – десятый номер лисов и никто больше. Никогда.       - Это невозможно, - тут же отрезал Таунс. – Ты же…       - Или, - перебил его Нил, - я могу просто заткнуться навсегда.       - Не будь дураком, - внезапно заговорил Браунинг, его голос стал жестче. - Ты действительно думаешь, твои «друзья» из команды будут рады видеть тебя? После всей лжи? После того, как ты втянул их в эту историю?       Нил замер. Его пальцы непроизвольно вцепились в простыни, сминая их в тугой комок. Губы задрожали, но не от страха - от бешенства, которое вспыхнуло в груди жарче, чем ожоги на лице.       - Вы... - его голос прозвучал опасно тихо, - Не смейте... даже дышать... в их сторону.       Браунинг фыркнул, и Нил отчетливо представил, как тот презрительно морщит нос.       - Факты - упрямая вещь, Веснински. Ты использовал их как прикрытие. Втянул в смертельную игру. А теперь? - металлический скрежет - агент передвинул стул. - Теперь ты даже не часть их спортивного кружка. Какой прок от слепого нападающего, как думаешь?       Тишина. Нил слышал собственное сердце - бешеные удары, эхом отдающиеся в сломанных ребрах. Свист кислорода через носовые канюли. Далекий писк монитора слева от его кровати.       Потом - выдох. Долгий, медленный. Пальцы разжались, оставляя на простыне влажные от пота складки.       - Отвезите меня к ним. - его голос звучал спокойно, почти отрешенно. - И станьте свидетелями собственного провала.       - Ты вообще в своем уме? - Таунс заговорил резко, с характерным шарканьем ботинок по линолеуму. - Переломы, ожоги, слепота! Ты даже встать не сможешь без помощи!       Нил медленно повернул голову в сторону раздраженного голоса. Стоит ли говорить им, что раньше он передвигался и в более плачевных состояниях? Не считая слепоты, конечно. Повязка скрывала его глаза, но не ухмылку, медленно расползающуюся по истерзанному лицу.       - Тогда... - он нарочито потянул паузу. - Вы уйдете отсюда с пустыми руками. Выбор за вами.       Громкий стук - кто-то швырнул папку на стол. Бумаги зашуршали, будто встревоженная стая птиц.       — Это чистое безумие! - Браунинг говорил уже не ему, а своему напарнику. - Нарушение всех протоколов...       Шаги. Шепот у двери. Обрывки фраз: «...слишком рискованно...», «...под круглосуточным наблюдением...», «...только на час...».       Нил откинулся на подушки, вдруг ощутив странное спокойствие. Он знал — это ловушка. Они надеялись, что отказ лисов станет последним гвоздем в крышку его гроба. Что он сломается окончательно.       Но Нил помнил другое. Как девочки каждую пятницу звали его на посиделки в их комнате. Как возвращаясь с очередной ночной тренировки находил на столе кухни перекус оставленный Мэтом специально для него. Как Ники уговаривал его поиграть с ним и Аароном в приставку. Как они с Кевином устраивали вечера просмотра матчей. Как Эндрю подарил ему ключ от дома в Колумбии…       Даже если они отвернутся... Он должен услышать это из их уст. Услышать их голоса - живые, настоящие, а не те, что звучали в его кошмарах.       - Ладно. - Браунинг проговорил это сквозь зубы, будто каждое слово давалось с трудом. - Два условия. Полный отчет по делу - каждая деталь. И мы присутствуем при разговоре.       Нил кивнул, уже представляя, как холодные пальцы Эндрю сжимают его запястье. Как Ники всхлипывает, пряча лицо в ладонях. Как Ваймак тяжело вздыхает, потирая переносицу.       Он соглашался не потому, что верил в их прощение. А потому что был должен. Должен посмотреть им в глаза - пусть даже невидя. И принять их решение - каким бы оно ни было.       Где-то за окном запела птица. Нил повернулся к звуку, представляя как солнечные блики скользят по стенам палаты. Он никогда не увидит этого. Но сейчас это не имело значения.       Потому что впереди его ждали они. Его лисы. Его настоящая семья.