Смоляной трип

«Если вы решили действовать — закройте двери для сомнений».

Фридрих Ницше

⠀ ⠀ ⠀       Он идет по лесу. Он идет по сплошной мхово-зеленой-плоти. Воздух — густой, как смазка, пахнущий хвойным потом и окислившемся металлом. Впереди расщелина среди массива сосен. А в ней сладкий, манящий свет.       Стайлз шагает — и проваливается в эту щель.       Там оказывается Она.       Ее ствол — бело-розовый, с проступающими синими жилками, как кожа у аристократки, которая веками не видела солнца. Ее иголки — острые, как шприцы, капающие мутной жидкостью. Ее шишки… Ох, ее шишки — темные, резные, неестественно глянцевые, сочащиеся влагой.       Стайлз узнает ее.       — П-пихта… — хрипит он.       Деревце колышется в ответ. Ее иголки по-мятному лоснятся в лунном блике. Ее ветки пульсируют, словно рябь на воде. Ее крона надувается, растет ввысь, всасывая из почвы влагу и выпрыскивая ее на кончики своих элонгированных шишек. Стайлз зачарованно приближается. Он тянет руку коснуться хвои своей мечты… Иголка втыкается ему в палец.       Кровь — густая и горячая, — слизывается корой дерева мгновенно.       — Эй… ну ты и пизда…       Шишки трепещут, пульсируют на крепких ветвях, как надутые члены.       — Ого, какие… сильные… — Стайлз тянется к ним. — Такие мужицкие у тебя руки. Ты, наверное, парень, да, мальч…       Ветка — резкая, как плетка, — шлепает его по губам.       — Аа-ао… — скулит Стайлз. — Сучка.       Смола — желтоватая, маслянистая, — начинает сочиться меж всех трещин коры.       Одна рука Стайлза все еще на кроне. И он понимает, что прилип. Его потную ладонь немного всосало внутрь. Там мягко. Горячо.       Одна шишка — ближайшая — лезет ему в рот.       Ее вкус — горько-соленый, с привкусом хвои и смолы.       Шишка тяжела на губах Стайлза. Но на вкус сладка. Она скользит внутрь, наружу. Маленькие чешуйки массируют Стайлзу губы, и те набухают от прильнувшей к ним крови.       Крона дерева становится мягче. А сырой запах веток — медовым.       Внезапно Стайлз понимает, на что оскорбилась пихта.       Перед ним Она. Госпожа Древесных Удовольствий.       Или, вернее… Так Она о себе думает.       — М-м-м…       Ритмичное скольжение внутрь-наружу грубеет, учащается, становится интенсивным.       Лес начинает стонать, качаться в такт.       Поглощенная кроной ладонь Стайлза чувствует перемену. Руку Стайлза сжимает сокращающаяся кора, а шишка в его рту вот-вот…

***

      Стайлз открывает глаза. В его висках стучит, во рту словно горсть сухих листьев. Между ног — пульсация. Еще несколько вдох-выдохов он пребывает в дымке дурного сна.       Потом он видит.       Диван. Потолок. Голубые блики от бассейна за панорамным окном.       И зажатая меж его бедер роскошная декоративная подушка Джексона.       — Ты ее что, выебал, Стилински? — Джексон стоит перед ним в одних плавках, мокрый после купания и с только что пополнившимся бокалом в руке. Лицо жениха выражает что-то между брезгливостью и научным интересом.       — Кого? — хрипит Стайлз, у него ужасно вяжутся мысли.       — МОЮ ПОДУШКУ ИЗ БЕЛЬГИЙСКОГО ЛЬНА, УЕБИЩЕ!!!       Джексон отбирает у него подушку и пихает ее себе под бок. Но тогда взгляд Джексона скользит вниз, к неприкрытым мягким плюшем бедрам Стайлза, и подушка оказывается снова у Стилински.       — Потрахайся уже, а то как девственник, — сердито бросает Джексон. Он уходит.       Стайлз откидывается на спинку дивана.       Его голова гудит, а джинсы натянулись в районе паха. Грубая ткань нещадно давит, стискивает вздыбившуюся плоть. Больно.       Остатки сна — призрачные стоны пихты, тошнотворные шишки, липкая смола, — заглушаются пульсированием в висках. Следовало поесть перед тем, как пить. И не мешать все сразу.       Стайлз трет виски, вращает головой.       Его взгляд скользит по окну.       Он замечает в отражении — позади дивана, за барной стойкой, кто-то сидит. А вместе с тем приходит запах. Шлейф дорого одеколона.       Питер Хейл ухмыляется ему.       Лед ударяется о стенки бокала рокс. «Негрони» заманчиво шлепает.       — Снилось что-то особенное?       Стайлз медленно поворачивается. Яйца перекатываются между его ног, тяжелые и тугие, как свинцовые шары. Он расставляет ноги посвободнее.       — Очень, — голос Стайлза сочится язвительностью. — Ну как, вам понравилось представление, Ваше Величество?       Питер хмыкает. Невозможно пропустить, насколько он сегодня эффектный.       — Очень, — повторяет Питер в ответ.       Стайлз сжимает зубы.       Начинается игра.       Питер делает глоток коктейля и медленно облизывает кромку, оставляя на стекле влажный след.       Когда член Стайлза дергает в штанах, глаза Питера сверкают золотым.       Хейл сверлит Стайлза взглядом, играясь со своим бокалом. Недолго. Они оба знают, что долгие прелюдии — не для них.       — Такое ощущение, что некие мотивы сильного влечения теперь беспокоят тебя даже во снах, — голос Питера стелется, как дым. — Ты отчаянно кого-то хотел, когда терзал подушку. Может, меня?       В словах Питера скрывается недвусмысленный подтекст.       Стайлз отклоняется назад, выражая безразличие.       — Извини, не знал, что королю нужно приглашение.       Они не сталкивались уже почти месяц. И столько же не трахались.       У Стайлза — учеба.       У Питера — ЧСВ.       Две непересекающиеся прямые.       До сегодняшнего мальчишника.       Стайлз пришел как +1 Скотта. А Питер как +1 Айзека. Но если в случае Стайлза и Скотта надо употреблять просто слово «друзья». То в случае Питера и Айзека надлежит добавить «секс». Все знают, что Айзек — шлюшка Питера, так укоренилось еще со школы. Все знают это так давно, что теперь полагается считать Питера — Айзека.       Наверное, Стайлза должно это злить.       Но его это заводит.       Никто не знает слабости Питера так, как знает он.       Питер усмехается — ему нравится думать, что он читает мысли Стайлза как раскрытую книгу. Но Стайлзу нравится это бесконечно оспаривать.       — Короли берут то, что хотят.        — Ну так возьми, — Стайлз упирается рукой в щеку. Его волосы растрепаны, как у воробья. В уголках глаз собрались крошки.       На вид в нем нет ни грамма строптивости.       Питеру нравится эту преданную лошадку пачкать, смущать и связывать.       Стайлз этим активно пользуется.       — Если сможешь… — добавляет Стайлз, колко.       Улыбка Питера медленно сползает.       Он ставит бокал. Тот звенит.       Стайлз слышит в этом наэлектризованность, волнение, ярость.       — Ты нарочно так говоришь, — Питер медленно встает, кошачьей походкой он обходит барную стойку, скользя по ней кончиками острых когтей. Его взгляд не покидает Стайлза. — Потому что знаешь, чем это кончится.       Стайлз чувствует, как по его спине бегут мурашки. Но не от страха. От возбуждения.       Чем сильнее он Питера разозлит, тем жестче будет трах.       Вкус члена Питера мерещится Стайлзу на языке, а анальное отверстие сжимается, моля снова вобрать в себя этот роскошный фаллос. Стайлзу надоели игрушки. Он хочет Питера.       — Кончится? — Стайлз моргает, словно не понимает.       Питер оказывается перед диваном, загораживает собой свет.       — Ты опять за свое? — спрашивает Хейл.       — Нет, я за твое, — отвечает Стайлз.       Тень накрывает Стайлза, когда Питер наклоняется к нему, чтобы невесомо обхватить подбородок.       Когти оборотня скребут нежную кожу человека.       — Играешь на мне, как на мандоле, — голос Питера низок, а взгляд тяжел. — Несносный маленький паршивец. Ты всегда знал, что делаешь.       Коготь Питера скользит по губе Стайлза.       Мошонка Стайлза поджимается, дыхание сбивается. Он снова чувствует то, что почувствовал тогда на поле…       Еще.       Дайте ему больше этого.       — Не думай, что я не вижу, как ты плетешь свои сети, — жарко шепчет Питер. — И что я позволю тебе меня в них заманить. Я здесь альфа.       Стайлз делает попытку потрогать себя через джинсы.       — Нет, — Питер хватает Стайлз за запястье, уводя его руку в сторону. — Ты не притронешься к себе… Пока я не скажу, что можно.       Питер так близко, что Стайлз чувствует весь букет аромата Хейла. Byredo «Black Saffron». Негрони. Что-то горькое, цитрусовое и кедровое благоухает на этой теплой коже.       Член Стайлза давит.       Взгляд Питера нагло опускается на выпуклость.       — Тебе помочь дойти до уборной? — спрашивает Питер с убийственной вежливостью. На его губах насмешливая улыбка, а во взгляде безупречная трезвость.       Стайлзу хочется воткнуть в эти льдины колья.       Природа ошиблась, создавая нечто совершенное.       Питер ждет ответа и…       — Лучше сдохни еще раз, — огрызается Стайлз.       Секунда.       Две.       Питер смеется.       Он отпускает Стайлза, словно сдается. Когда Стайлз хочет выпрямится, Питер налетает на него, как стихийное бедствие, и давит на плечо, заставляя вжаться в диван. Коленка Питера оказывается между раздвинутых ног Стайлза.       Рука Питера неспешно, владельчески, по-королевски скользит от плеча к шее Стайлза.       Давление заставляет Стайлза смиренно бороться за вдох.       — Закончил острить? — спрашивает Питер. Его голос стальной и властный. От этого голоса из среза Стайлза на его багровой головке стекает липкая капля. — Какая же ты жадная до моего члена шлюшка. Кончаешь только от того, когда я тебя долблю…       Рот Стайлза приоткрывается, а картинка перед глазами становится нечеткой.       Он должен или кончить, или потерять сознание.       Но хватка Питера на его горле ослабевает, и Питер рывком поднимает его на ноги.       — Вставай.       Питер рычит.       Стайлз его раздразнил.       — Я сказал, тебя надо привести в порядок.       Взяв Стайлза за шиворот, Питер направляется к уборной.       Стайлз едва поспевает. Его спина болит от неудобной позы для сна и горит от предвкушения. Мышцы сфинктера сжимаются, как челюсти Сфинкса, в готовности поглотить гордый гранит, который разобьет его желоб в прах.

***

      Джинсы Стайлза спущены по самые щиколотки.       Рубашка скинута на пол.       Руки лежат на мраморной столешнице под раковину — холодной, длиной и тяжелой.       Питер вылизывает его, и в тишине отчетливо слышится каждый чмокающий звук. Стайлз не может сдержать свои жалкие мяукающие стоны, эхом расходящиеся по светлой комнате.       Питер заменяет язык на пальцы, смазанные маслом жожоба — из большой банки, стоящий рядом в деревянном поддоне у зеркала вместе с мылом и парфюмом.       Один палец.       Два.       Они растягивают податливый вход Стайлза медленно, почти нежно. Стайлзу нравится это ощущение — ему всегда требуется время, чтобы расслабиться.       Но Питер не вставляет третий палец.       Третьим становится его член.       Питер выпрямляется, кладет ладонь на обнаженную спину Стайлза, подставляет головку к пульсирующему, увлажненному маслом входу — скользит вверх-вниз, дразня, прежде чем войти одним плавным, но резким движением.       Стайлз влажно вздыхает, его тело качается вперед, член скользит по холодному краю раковины, а лоб утыкается в зеркало.       Член Питера внутри горячий.       Стайлз — тугой.       От распирающего приятно-болезненного ощущения рот Стайлза приоткрывается в беззвучном стоне, глаза закатываются, а над верхней губой собирается пот.       Питер не ждет долго.       Обычно он делает это медленно, заставляя Стайлза изнывать, просить его разрушить. Но сейчас, месяц без крепкого зада Стайлза, Питер нетерпелив.       Он сильнее давит ладонью на спину Стайлза, фиксируя его в присогнутом положении, а другой рукой подбирает подол рубашки, сжимая ткань в кулаке за своей спиной.       Толчок.       Стайлз прерывисто вздыхает.       Член Питера мясистый, он пронзает его, и в глубине — больно.       Ко второму толчку Стайлз уже настроен. Он закусывает губу, сдерживая себя — он не доставит Питеру удовольствия раньше, чем он не оставит ему выбора.       Третий.       Четвертый.       С каждым вторжением проход становится шире, боль притупляется, а на ее место приходит одурманенность.       Стайлз дуреет от вгоняемой в него плоти.       Питер наращивает темп — по комнате начинают расходиться громкие шлепки, и с каждым толчком Стайлз бьется лбом о зеркало.       Быстрее.       Жестче.       Вот так.       Пускай его доведет до края.       Питер наклоняется, его горячее дыхание обжигает Стайлзу ухо.       — Ну что, Госпожа Древесных Удовольствий тоже так умеет?       Член Стайлза трепещет.       Край раковины под ним уже нагрелся.       Еще.       Стайлз дрочит себе в такт толчкам.       И выстреливает.       Тело Стайлза дергается словно в конвульсиях, а стоны громкие, неудержимые — Питер отпускает рубашку, хватает Стайлза за бедра двумя руками и начинает насаживать на себя — грубо, интенсивно, быстро.       Усыпанные родинками плечи Стайлза дрожат.       По щелине позвоночника стекает пот.       По бедрам ползет жирное масло.       Прекрасное зрелище.       Питер сжимает бедра Стайлза и кончает внутрь — впервые за месяц из груди Хейла исходит низкий рокот удовольствия, похожий на глухой стон.       Когда оргазм стихает, Питер выходит, резко разворачивает Стайлза и запечатлевает долгий поцелуй, который позволяет их сердцам успокоиться.       Затем — быстро — Питер вытирается, бросает салфетки в урну, натягивает брюки и уходит, по пути дозастегивая рубашку.       Без слов.       Без обещаний вернуться.       Без чувств.       Стайлз фыркает. У него нет сил, чтобы что-то сказать.       Оставшись один, он запирает дверь уборной.       Устранять беспорядок он остается один.       Но это обязательно повторится. ⠀ ⠀ ⠀

КОНЕЦ.