Послание в бутылке

      Какого морского дьявола он тут забыл?       Джек ошалело таращился на громаду «Летучего голландца», ощетинившуюся зубастой пастью на носу. Буквально только что это огромное зловещее судно всплыло из морских глубин слева от «Жемчужины» с громким плеском, что нарушил безмятежный покой ночи. «Голландец» слегка накренился вперёд, то взлетая на гребень поднятой волны, то ухая вниз и взметая облака брызг. Это было бы даже красивое зрелище, если бы всё не произошло так внезапно. В свете луны он казался кораблём-призраком. А, да, это и есть корабль-призрак.       От изумления Джек едва не вывалился из «вороньего гнезда» на самом верху фок-мачты: сегодня ночью он был за вахтенного и рулевого в одном лице. Привиделось, что ли? Но какой ещё корабль мог как ни в чём не бывало подняться из воды? Он схватился за подзорную трубу, уставился в неё. Точно «Голландец», те же серые паруса-лохмотья и длинная клыкастая пасть какой-то неведомой твари на носу. «Жемчужину» закачало на волнах, но голосов членов команды ещё не было слышно, только громовые раскаты храпа. Даже не проснулись. Видать, ром действительно был хорош. Хотя его ребята к качке привычные (и к рому тоже), многие умудрялись и в шторм дрыхнуть, как мертвецы на дне. Поднимать тревогу? Ловушка? Что, если Уилл… капитан Тёрнер решил припомнить старые обиды? Расстались ведь они не на лучшей ноте, но едва ли это должно беспокоить. Неблагодарный, забыл, благодаря кому жив остался?       Джек схватился за болтавшийся канат и быстро соскользнул по нему вниз, игнорируя жжение в руках. Не привыкать. Стоило ногам коснуться пола, он помчался вниз с капитанского мостика на палубу и приник к левому борту, глядя на «Голландца» во все глаза. Пушек не видно, только несколько огней в разных частях корабля. Не таятся. Да и как затаишься с огромным галеоном, всплывающим со дна морского? Но если б хотели, могли бы.       Послышалось хлопанье крыльев, и на перила по правую руку приземлился голубой с жёлтым попугай Коттона. Пристал, как рыба-прилипала. — Тр-ри тысячи чер-ртей! Тр-ри тысячи чер-р-ртей! — И не говори, — пробормотал Джек в усы. Попугай ему, в общем-то, нравился, во всяком случае, уж точно больше, чем проклятая мартышка Барбоссы. Ещё когда Коттон только нанялся на «Жемчужину», Джек доходчиво объяснил немому матросу, что сделает с ним и с его птицей, если хоть одна капля помёта упадёт на него или его вещи. До сих пор этого не случалось, из чего можно было сделать вывод, что объяснение оказалось весьма красноречивым.       Капитан Джек Воробей был всегда готов ко всяким непредсказуемостям жизни, особенно в море. Но к тому, что снова увидит «Летучего голландца», да ещё так внезапно, готов он точно не был.       А только что эта ночь была такой спокойной. Джек был единственным из всей команды, кто бодрствовал в этот час. Вчера им очень удачно попался торговый корабль, который они не менее удачно ограбили и ещё более удачно поделили добычу. Никто не жульничал, даже Пинтель и Раджетти, сладкая парочка бестолковых сухопутных крыс. Усвоили, что в этом вопросе их капитан строг настолько, что может и пристрелить. А потом команда максимально удачно закатила славную попойку. Пили все — чарку налили даже мартышке и попугаю. Джек, конечно, тоже не стал лишать себя этого удовольствия, но не слишком усердствовал: ему ещё на вахте до рассвета стоять. Этим он только что и занимался, пока рядом не появился «Голландец». Сегодня он решил дать своим ребятам небольшую поблажку и позволил вдоволь повеселиться и налакаться рому. Надо же как-то расслабляться, когда безвылазно торчишь в море уже два месяца, без единого намёка на женщин!       Наконец-то для пиратов снова настала спокойная разгульная пора. По крайней мере, пока их особенно не трогали. После истории с Джонсом и Ост-Индской торговой компанией прошло три года, и Джек смог, вернув себе «Жемчужину», снова заняться тем, что так любил — разбоем, грабежом, словом, наслаждением жизнью. За всё это время он ни разу не видел «Голландца». Только слышал обрывки слухов, и то нечасто. Мол, его видели там-то и там-то. Про нового капитана — ничего.       Впрочем, ему самому-то что за дело до него?       Бусины, вплетённые в волосы, звякнули друг об друга, когда Джек задрал голову, чтобы отхлебнуть ещё немного рома. На протяжении всех этих трёх лет мысли о новом капитане корабля-призрака иногда накатывали на него, как волны на берег. Вот уже пару часов он вглядывался в водную рябь, на которой серебрилась лунная дорожка. Лунный фонарь висел почти над головой. Это зрелище успокаивало и даже убаюкивало, но заснуть он себе не позволял. Единственными его компаньонами в эту ночь были бутылка с ромом да попугай Коттона. Временами он выдавал что-то вроде «Попутный ветер, попутный ветер!» или «Крепче держи!» Особенно часто птица повторяла последнее, когда Джек стоял у штурвала. Это было даже почти оскорбительно.       Тишину нарушали только плеск волн да громовые раскаты храпа, доносившиеся с нижней палубы, где располагались спальные гамаки матросов. Все, кроме него и попугая, напились до зелёных чертей и теперь отдались во власть Морфея. Обычно Джек такого не позволял, но сегодня решил сделать исключение в честь удачной охоты. Слишком давно его ребята прозябали без порядочного разбоя, что приличествует каждому уважающему себя пирату. Сегодня он сам был и вахтенным, и рулевым, как бы сильно ни хотелось упиться вусмерть. То ли чтобы отпраздновать вместе со всеми очередной удачный налёт, то ли чтобы не слышать в дуновении солёного ветерка шёпота. Шёпота, который произносил его имя. Знакомым голосом, которого он не слышал уже три года. — Кыш, — отмахнулся от шёпота и его обладателя Джек. Хватит с него морских загадок и иллюзорных видений, он досыта наелся этого в тайнике Дэви Джонса. А может, это просто его фантазия, пустившаяся в разгул? И образ «Голландца» ему только мерещится? — Кыш, иллюзия, кыш, — Джек замахал руками в сторону гигантского корабля. Вдруг поможет? — Кыш! — Попугай Коттона за компанию захлопал крыльями. — Кыш! — Я не иллюзия, Джек. И не плод воображения. Разочарован?       Джек нарочито медленно обернулся. Попугай издал какой-то звук, судя по всему, означавший удивление.       На палубе, широко расставив ноги, чтобы удержать равновесие, стоял Уилл Тёрнер. Точно такой же, каким Джек видел его тогда, во время последнего боя с флотилией Беккета. Луна плеснула на него серебром, отчего капитан «Голландца» показался таким же призраком, как и его корабль. Серая бандана — кажется, из парусины его судна — закрывала лоб, тёмные кудри казались влажными и едва доставали до плеч. Бронзовая, исхлёстанная ветрами кожа была видна даже в лунном свете, а полураспахнутая рубаха обнажала крепкие мускулы груди и страшный кривой шрам с левой стороны. Джек задержался на нём взглядом, но тут же поднял глаза к лицу Уилла. Тот тоже неотрывно смотрел на него, но по его раскрашенному темнотой лицу трудно было что-то понять.       Всё такой же. И всё-таки как будто уже кто-то совершенно незнакомый, другой. Несколько мгновений они стояли в молчании, нарушаемом только ровным шумом волн и скрипом гамаков с нижней палубы. Ощущение было, как перед началом дуэли, когда весь мир сужается до противника и перестаёт иметь значение. Впрочем, оружия при Уилле Джек не заметил, хотя ничто не могло помешать Тёрнеру заткнуть нож за пояс или за голенище сапога. Что он здесь, чёрт побери, делает? — Добычей делиться не стану, даже не проси! — неожиданно для самого себя выдал он. Обернулся к попугаю Коттона и сказал ему громким заговорщицким шёпотом: — Он пришёл спиз… реквезировать нашу добычу! Добытую честным трудом, кровью и потом!       Попугай в возмущении заклёкотал и взмахнул крыльями. Пауза. Уилл вздёрнул бровь. Серьга в его левом ухе блеснула в лунном свете. Хулиганская деталь, которая ему очень шла. — Зачем мне твоя добыча? — с искренним непониманием спросил он. — Я здесь не за этим. — Нет? — переспросил Джек, но больше себя, а не Уилла, и пробормотал себе под нос: — А кто это вообще?..       Изумление на лице напротив стало ещё более явственным. Клюнул, значит, решил, что капитан Джек Воробей тронулся умом окончательно. Сработало, но за эту заминку Джек так и не придумал, как себя вести. Значит, придётся импровизировать, даже если мысли разбегаются в разные стороны, как крысы в трюме. Попугай всё так же сидел на перилах и следил за разговором так, словно в самом деле что-то понимал. — Совет бы дал, что ли! — прошипел ему Джек. Птица воздержалась. Не хотела, наверное, попасть в суп.       Небольшие волны толкались об борт корабля мокрыми плечами, а ветерок словно донёс вдруг до слуха Джека насмешливые слова Тиа Дальмы.       «Джек Воробей не знает, чего он хочет? Или ты знаешь, но боишься себе признаться?»       Вот же вредная ведьма. Точнее, морская богиня. Всё знала с самого начала.       И всё же, дьявол раздери, Джек был рад его видеть. Настолько, что чуть не выдал радость с головой. Он расплылся в широкой дурашливой улыбке и раскрыл руки, будто бы для объятий. — А-а, Уилли, так это ты! Не признал сразу. Или мне стоило сказать «капитан Тёрнер»? Пиратская кровь взяла своё, а?       Уголки губ Уилла дрогнули в усмешке, лицо его расслабилось. Лёд сломан. Возможно. — Не то слово, Джек. Ведь именно тебе я обязан своим нынешним положением, — подыграл он. — Можешь не благодарить, — отзеркалил Джек. — Ты же за этим пришёл? Чтобы поблагодарить?       Мысль о том, что благодарность могла быть выражена в виде шпаги в сердце, ему не нравилась. — Не только. — Уилл поднял повыше правую руку. В темноте, что развеивали только луна да несколько керосиновых ламп, Джек не сразу понял, что он в ней держал. — Не ты потерял? У меня таких ещё несколько.       Бутылка. Из мутного стекла, заткнутая пробкой, со свёрнутым в трубку желтоватым листом бумаги внутри. Джек сразу её узнал, хоть она и ничем не отличалась от остальных своих сестёр с ромом внизу, в трюме.       Он попал по полной. Куда больше, чем предполагал.       Зараза.

***

      Да, Джек всё понял почти сразу. Он всегда умел обдурить кого угодно, но яркая мимика часто его выдавала. Сейчас с уверенностью можно было сказать: он застигнут врасплох, растерян и загнан в угол. Неоценимое зрелище. Уилл с трудом удержал улыбку. А что делает Джек Воробей, когда его загоняют в угол? Начинает крутиться, как морской угорь на крючке.       Забавное будет зрелище. Но наслаждаться им слишком долго он не собирался. — Нечего подбирать всякий мусор. Подхватишь ещё что-нибудь заразное, — нацепив безразличное выражение лица, бросил его визави. Что это? Забота от капитана Джека Воробья? Да быть не может. Вышеупомянутый капитан уже развернулся на пятках, явно собираясь прибегнуть к любимой тактике — увиливанию от темы и побегу. Нет, Джек, этот номер не пройдёт. Только не с Уиллом. Только не теперь. — Значит, не твоё? Но подпись уж больно похожа. И бутылка — надо же, вот совпадение! — судя по пробке, из-под того самого рома, марку которого ты пьёшь чаще всего.       Джек дёрнул усом. Уилл успел узнать его достаточно хорошо, чтобы понять: этот жест означал то ли досаду, то ли нервозность, то ли всё вместе. — Когда-нибудь твоя наблюдательность тебя погубит, Уильям.       В груди потеплело. Мало кому удавалось загнать капитана Джека Воробья в угол. Но он пришёл сюда не за этим.       Уилл сделал пару шагов ему навстречу и понизил голос, чтобы никто из матросов не услышал. Но не только поэтому. — Там, в бутылке, послание, Джек. Письмо. С твоей подписью. — Голос стал на несколько тонов тише и вкрадчивее, хотя не то чтобы Уилл старался для этого. — Если не хотел, чтобы оно попало не в те руки, не стоило её ставить. Особенно, раз ты решил писать о таких вещах.       Поначалу лицо Джека было неподвижным. Густые брови свелись к переносице, взгляд уставился в одну точку. Думает, что ему делать, пытается выкрутиться, как всегда. Нет уж. Уилл не даст ему такой возможности. Не после того, что было написано в этом послании в бутылке, и в нескольких других таких же. Джек этого не знал, не мог знать, но не только его одного эти три года постоянно посещали непрошеные мысли, связанные с одним определённым человеком, что с первого дня знакомства стал для Уилла занозой в заднице.       Неожиданно Воробей улыбнулся, обнажая золотые зубы. — Mea culpa. Но будет лучше поговорить об этом в моей каюте, как думаешь?       Он кивнул. Джек поднял указательные пальцы, мол, подожди, и по кривой оси приблизился к спуску вниз, на нижнюю палубу. Уилл последовал за ним. Крепкий дух рома и мужского пота ударил в нос с такой силой, что, будь он дамой, мог бы лишиться чувств. Вместо этого он ограничился гримасой.       Джек слегка нагнулся над спуском, оперевшись локтем на полусогнутое колено, и заорал во всю мощь лёгких: — МИСТЕР ГИББС!!!       Уилл едва не подпрыгнул на месте. От этого крика, казалось, содрогнулся весь корабль, волна дрожи достигла дна океана, глубоководные рыбы попрятались от испуга, а на берегу близлежащих островов перепуганные люди подскочили в своих кроватях с мыслью, что только что услышали глас Бога. Хор храпа пиратов прервался, но тут же раздался снова. Послышался грохот, как будто что-то тяжёлое рухнуло на пол, и не только рухнуло, а начало извергать все самые грязные ругательства на свете. Джек при этом широко ухмыльнулся и еле слышно шепнул Уиллу: «Моя школа». Уилл хмыкнул. Он сам теперь пират, чего только не слышал от команды, да и сквернословить, в общем-то, не особо любил, но даже ему захотелось достать перо и чернила и записать пару выражений на память.       Несколько тяжёлых, нетвёрдых шагов, и наружу из темноты нижней палубы высунулась растрёпанная, осоловелая физиономия мистера Гиббса. Весь его вид олицетворял собой выражение «поднять — подняли, а разбудить забыли». Одной рукой он прижимал к себе бутылку рома, другой — тряпичного, набитого опилками игрушечного медведя. Воистину трогательное зрелище. — Да, кэп?.. — поплывшим голосом, явно соображая с трудом, выдавил Гиббс и икнул. Бедняга. — Мистер Гиббс, вы за рулевого и вперёдсмотрящего до рассвета. Нам с капитаном Тёрнером, — Джек мотнул головой в его сторону, — надо… поговорить.       Взгляд старпома не сразу сфокусировался на лице Уилла. Он улыбнулся и поприветствовал его кивком. Джошами Гиббс, в общем-то, всегда ему нравился. При виде Уилла тот, кажется, враз проснулся. — Бессмертие тебе к лицу, Тёрнер-младший, — с улыбкой сказал он. — Есть, капитан. Я сейчас…       Гиббс засуетился, попытался спрятать медведя за спину и отступил обратно в темноту. Джек довольно кивнул и махнул Уиллу. В молчании они проследовали к капитанской каюте, только сапоги стучали по палубе.       Он ожидал увидеть нагромождение пустых бутылок, пыль, паутину по углам и несвежий запах. В общем-то, не ошибся, но всё равно бардак был куда меньшего масштаба, чем Уилл думал. В каюте царил полумрак, что развеивала только пара керосиновых фонарей. Бутылок из-под рома всего несколько, застывшего свечного воска и огарков тоже, койка застелена цветастым расписным покрывалом с восточными узорами, явно краденым. Привинченная к полу мебель казалась новой и почти не имела ни царапин, ни потёртостей. Только на столе царил хаос: по всей поверхности разбросаны бумаги, исписанные почерком Джека, карты и предметы для черчения отдельно от пенала. Очень на него похоже. В одном из углов мирно плёл паутину здоровенный мохнатый паук. — Твой питомец? — кивнул на него Уилл. — Не обижай Гектора! — Джек погрозил ему пальцем с тяжёлым перстнем. — Он единственный из всех на этом корабле, с кем можно нормально поговорить!       Гектор? Какое-то знакомое имя. Уилл порылся в памяти и усмехнулся. Точно, вот как зовут Барбоссу. Теперь они, пожалуй, квиты.       Хватит дурачеств. Нетерпение жгло, как чесотка, вопросы едва не рвались с языка, и даже с пустой грудной клеткой Уилл чувствовал, как за много миль отсюда при виде Джека замирало его сердце.       Три года. Ничто по сравнению с вечностью, что уготована капитану «Летучего голландца». Но всё это время тянулось неестественно долго. А когда он понял, что душевное томление тянет его к Джеку Воробью, оно и вовсе стало тягучим, как мёд. Уилл посмотрел на Джека. Тот прислонился бёдрами к своему столу прямо напротив него и, казалось, ждал чего-то. — Может, хочешь сказать мне в лицо то, что писал в письме? — он поставил бутылку на тяжёлую тумбочку тёмного полированного дерева. — То есть, ты уже не столь благороден, чтобы не читать чужие письма? Пиратство тебя испортило, — парировал Джек. Дверь каюты он запер на засов. Только ли потому, что не хотел давать команде пищу для сплетен?       Никакого другого ответа Уилл не ждал. — А ты на что рассчитывал, запуская их в море? И потом, — он сделал шаг вперёд, — не находишь странным, что все эти послания приплыли именно ко мне, к их адресату? Ведь это… самые настоящие любовные письма, Джек. Как такое могло произойти?       Это был риторический вопрос. Ни один из них не знал ответа.       Даже если Джека как-то взволновало сокращение дистанции, то он ничем себя не выдал. По-прежнему смотрел так, будто был совершенно не при делах. Уилл рискнул сделать ещё шаг вперёд. — Море хранит много загадок. Даже самым выдающимся пиратам не дано познать их все. Разве не тебе, капитану легендарного призрачного корабля, я должен задавать такие вопросы? И потом, тебе-то что до моих… душевных излияний?       Ну конечно. При первой же возможности Джек перевёл стрелки и начал заговаривать ему зубы. Мог ли он заранее знать, куда приплывут послания? Едва ли. Иначе бы попросту никогда не послал их. Там было написано такое, обнажающее такую глубину и искренность чувств, на которую, Уилл думал, Джек Воробей попросту не способен. Этот бесшабашный повеса, который во время их первого совместного плавания на «Перехватчике» с упоением рассказывал ему обо всех куртизанках Тортуги! Нет, такой, как он, совершенно не способен на… настоящие чувства, глубокие, как сама водная бездна за бортом. Господи, да о чём он вообще думает, как пустоголовый юнец?       А если попросту увлечься? Как увлёкся Элизабет. Вспомнилось, как после сражения с Кракеном Уилл случайно увидел их с Джеком страстный поцелуй. Даже сейчас, спустя несколько лет, от этого воспоминания возникло ощущение, будто морской ёж кольнул иглами опустевшую грудную клетку. В тот момент ревность, раскаленная добела, кипящая, ядовитая, ударила его, как курьерский поезд. И только во время плавания на край света удалось осознать, что он попросту не знает, кого к кому ревновал больше — Элизабет или…       Ему нужен правдивый ответ. Иначе последующее бессмертие станет невыносимым. — Твои душевные излияния касаются меня напрямую. Напомнить, что ты писал в этих письмах? Не прямо, но нужно быть полным дураком, чтобы не понять. А я не дурак, Джек. — Ты не в моём вкусе, Уилли. Не льсти себе.       Конечно, Уилл не ждал, что Воробей легко расколется, но сейчас ему захотелось хорошенько встряхнуть его. — Хочешь сказать, не ты писал эти письма?       Шаг ближе. Джек еле заметно дёрнулся, собираясь уйти в сторону. Вот оно. Подтверждение того, что Уилл всё это себе не придумал, и что это не чья-то глупая шутка. Он нуждался в этом даже больше, чем в искренности ответа. Именно это подстегнуло его продолжать. — И моя близость нисколько тебя не волнует? — А должна? С самооценкой у тебя проблем явно нет, Уилли.       Неприкрытая насмешка в словах и тоне. Джек даже не воспринимал его слова всерьёз. Похоже, лишь забавлялся, будто смотрел бесплатное цирковое представление. Тёплый свет фонаря на столе разделил его лицо на две половины: светлую и тёмную, подчеркнул блеск подведённых сурьмой глаз. Нет, напором от такого, как он, ничего не добиться. Нужно сменить тактику. Это будет непросто, но с этим пиратом ничего не бывает просто. — Откровенность за откровенность? — предложил он. Джек лишь выгнул бровь и промолчал. Ждал. Уилл заставил себя не отводить от него взгляд и заговорить. — Когда полтора года назад приплыло первое послание, я подумал, что это какой-то глупый розыгрыш. Но почему-то не смог заставить себя сжечь письмо. Наверное, потому что… То, о чём там говорилось… описывало мои собственные мысли.       Он осмелился — всего на мгновение — посмотреть Джеку в глаза, но ничего там не разглядел. Иногда прочитать этого пирата легче лёгкого, иногда совершенно невозможно. Сейчас как раз был второй случай. — С течением времени ты отвоёвывал себе всё больше места в моих мыслях, Джек. Ещё до того, как приплыло первое послание. Впервые я ощутил это после твоей смерти. Ты не раз подставлял меня. Воспользовался моим слабым местом, отдал Джонсу вместо себя, через меня заполучил ключ. Пытался украсть сердце моей возлюбленной, и украл, как я думал какое-то время. Я должен был тебя ненавидеть. Но… Кроме ненависти, испытывал иное. То, о чём… даже вслух говорить не положено, если речь о простом честном кузнеце и преступнике, пирате. Не говоря уже о том, что они оба…       Уилл умолк. Джек и так поймёт. Чем дольше он говорил, тем сильнее жалил стыд. Все те чувства, которые он испытывал к Джеку Воробью, давно сплелись внутри морскими узлами, и он ни за что не смог бы отсоединить одно от другого, как ни пытался. Слишком многое произошло между ними. Они подставляли и предавали друг друга, а потом спасали, снова и снова. Каждый из них дал другому что-то, что не мог больше никто. И дело было не в банальностях вроде простой любви или ненависти. Дело было в понимании себя. В том, как открываются новые грани мира. В свободе. Именно Джек примирил его с самим собой. Именно Джек показал ему, что такое свобода. — Потом начались те события. Джонс, война с Беккетом… Непредсказуемость твоих поступков всегда меня изумляла. — Уилл рискнул сделать ещё пару шагов ближе. — Ты хотел стать капитаном «Голландца» сам, но вместо этого сделал им меня. Почему?       Он не был уверен, что Джек ответит. Он с готовностью плевал на все условия и договоры, если это было ему невыгодно, и мог воспринять этот вопрос как попытку снова загнать его в угол. — Не люблю, когда умирают те, кто не должен. Да и выбора особого, знаешь ли, не было, — неохотно ответил Воробей, прикрываясь всегдашней ироничной улыбкой. Ничего более искреннего и честного от него Уилл точно не добьётся.       Он улыбнулся в ответ.

***

             Никогда Джек не любил подобные разговоры. Это не для него. Но сейчас едва ли оставался выбор. Элизабет, не к ночи будь помянута, была права: он любопытен. Любопытство (да и не только оно) так и подталкивало в спину, уговаривало шагнуть Тёрнеру навстречу — во всех смыслах. Что он и сделал, ответив на его вопрос. Скорее всего, из благодарности. Ведь Уилл явился сюда явно не для того, чтобы поглумиться над содержимым посланий в бутылке. И он тоже спас его от виселицы. Дважды. Кто бы что ни говорил, капитан Джек Воробей умел быть благодарным.       У него и в мыслях не было писать Уиллу любовные письма. Это для напудренных юных дам в пышных платьях, что томно обмахиваются веерами и чуть что падают в обморок. Джек Воробей, один из девяти пиратских баронов, капитан легендарной «Чёрной жемчужины», единственный вернувшийся из тайника Дэви Джонса, и пишет любовные письма капитану «Летучего голландца»? Это даже не смешно. Просто ему нужно было вытряхнуть лишние, до возмутительного навязчивые мысли из головы. Раньше с этим прекрасно справлялся ром, но смыть им образ Уильяма Тёрнера ему, к изумлению Джека, оказалось не под силу. Пришлось прибегнуть к бумаге и чернилам. Если бы он знал, чем это кончится, сжёг бы всё к чертям. Почему не сделал этого сразу? Как, дьявол морской дери, поток мыслей в виде писем, обращённых к причине его беспокойства, мог приплыть прямо в руки к этой самой причине? Не иначе, как какая-то злая шутка морских глубин. Джек слишком давно был пиратом и слишком многое повидал, чтобы сомневаться в том, что море обладает душой и разумом, пусть и совсем не такими, как у людей. Или дело в самой судьбе?       «Перст судьбы». Вот что сказала Калипсо, тогда ещё Тиа Дальма, увидев Уилла впервые. Она поняла всё с самого начала, но, конечно же, ничего не сказала. Что ж, теперь уже поздно задавать вопросы.       И ещё одна любопытная деталь. Отношение Уильяма к нему было таким же запутанным и сложным, как у самого Джека. После его монолога он понял это окончательно. Даже несколько бессвязных писем, похожих на сплошной поток сознания, не помогли с ними разобраться. Точно он знал только одно: если бы Уилл снова умирал, а у него была возможность спасти его, он сделал бы это, не задумываясь.       И всё же ход разговора ему не нравился. Лицо Тёрнера посерьёзнело, и это не понравилось Джеку ещё больше. — Ты всё же спас мне жизнь, — негромко сказал он. — Я не могу не испытывать к тебе благодарности.       «И только?» — хотелось спросить, но Джек не стал. И так знал ответ. — Что ж, благодарность принята. — Он благосклонно кивнул. — Я бы, конечно, предпочёл золотом, но ладно уж… У тебя всё?       Не хотел он, чтобы Уилл уходил, совсем не хотел. Но показать это — всё равно что добровольно позволить заколоть себя в смертельном бою. Что-то подсказывало ему, что Тёрнер этого не сделает, и не только из природной чистоты помыслов. Но такая стратегия Джеку совсем непривычна, даже незнакома. В мире пиратов нет места милосердию и искренности.       Джек обожал мир пиратов всеми фибрами души и всецело принадлежал ему одному. Но сейчас он впервые в жизни подумал, что этот мир, возможно, отнял у него что-то важное.       Уилл, похоже, почувствовал его колебания (как?) и максимально сократил расстояние между ними. Положил руки на край стола по обе стороны от Джека, касаясь его бёдер, заключая в живую клетку. Не будь этот разговор так похож на смертельную дуэль, ему бы даже понравилось. Хотя кому он врёт, и так понравилось. Ещё как. — Ты так не хочешь говорить со мной об этом всём? Я никому не выдал содержимое этих посланий, Джек, и не выдам. — Голос Уилла стал тише, доверительнее, интимнее, но искушения в нём не было. Пока.       Джек помолчал, пытаясь совладать с собой. Тёрнер был так близко, что он чувствовал его дыхание. Они вонзали друг в друга взгляды, пытаясь разгадать, о чём думает второй. С Уиллом это не было сложно, он не таился, и вообще он прямолинеен. А Джек одновременно наслаждался этой игрой и чувствовал себя раком-отшельником, которого пытаются выковырять из его дома. Любопытство так и нашёптывало искушающие речи. Сейчас ему могла открыться совершенно иная грань свободы. Только руку протяни. Но сомнения, именно сомнения, а не страх, облепляли кожу, как мокрая одежда, и тянули на себя.       Где тут подвох? И стоит ли такая свобода того, чтобы покидать привычный мир? — Я не хочу быть твоим врагом, Джек. Скорее… наоборот.       Уильям казался искренним. Но этого недостаточно. — А что думает по этому поводу дражайшая миссис Тёрнер?       Джек всегда любил вытаскивать эффектные, неожиданные козыри из рукава и этим удивлять оппонента, но сейчас это не доставило ему никакого удовольствия. Совестливый Уилл стушевался и отвёл взгляд в сторону. Ожидаемо. — О. Она не в курсе.       Тёрнер покачал головой. — Я отправлял ей послания в бутылках. У меня есть определённая власть над морем. Она позволяет мне в некотором роде… управлять им. Поэтому я знаю, что Элизабет получает мои письма. У нас нет других способов поговорить. Но о тебе и том, что происходит со мной, я не упоминал. Как я могу? — Не мне задавай этот вопрос. Я далеко не образчик морали, сам знаешь. — Джек поднял руки, мол, сдаюсь. С какой бы симпатией он не относился к Лиззи, чужая драма ему не нужна. И, если уж быть до конца честным, её муженёк интересовал его куда больше. Впервые в жизни он предпочёл мужчину женщине. Чего только не бывает.       В глазах Уилла вдруг зажёгся опасный огонёк. Он подался ближе. — Тогда задам другой. Куда указывает твой компас, Джек? Неужели на меня? Будь честен хотя бы раз в жизни. Откровенность за откровенность, не забыл?       Да, он точно вырос. Совсем не тот до противного благородный наивный юнец, которого Джек встретил в Порт-Ройале. Теперь это матёрый, бесстрашный морской волк, капитан легендарного призрачного корабля, от одного упоминания которого даже опытным морякам становилось не по себе. От неожиданного напора Джек даже ощутил себя сбитым с толку. Уилл неотрывно смотрел на него, требуя ответа, и этот взгляд вспарывал ему внутренности. — И то, что у тебя в штанах, — рука Уилла уверенным жестом легла ему на пах. — Он тоже указывает на меня. Так?       Это было рискованно. Очень рискованно. Даже для капитана «Летучего голландца». Джек мог одним движением выхватить шпагу и оставить Уилла без руки. Они оба знали это. Ещё тогда, в их первую встречу в Порт-Ройале, Тёрнер понял, какой из него искусный фехтовальщик. Они были почти равны по уровню, но, начнись сейчас поединок, трудно предсказать, чем он кончится. Джек прищурился, каждую секунду ощущая поглаживания мозолистой руки там, где его ни разу не осмеливался трогать ни один мужчина. Взгляд Уильяма бросал ему вызов, провоцировал. До напряжения в суставах он вцепился в край стола, чувствуя, как от тела напротив волнами исходит тепло. Тепло, которому невозможно не поддаться.       Они оба пираты. Оба капитаны. Оба мужчины, в конце концов. Возможно, именно поэтому Уильям Тёрнер стал единственным человеком, способным заглянуть за фасад вечной ухмылки капитана Джека Воробья, у которого тысяча и одно лицо, и все фальшивые.       Губы защекотало дыханием. Нужно дать Тёрнеру последний шанс воспользоваться спасательной шлюпкой. — Не пожалеешь, Уильям? Я то ещё сокровище, сам знаешь.       В ответе Уилла не было ни капли сомнений. Только уверенность и решимость. — Есть сокровища, что дороже всего золота этих вод.       Джек ухмыльнулся. — Возможно, настанет день, когда я с тобой соглашусь.       Поцелуй с мужчиной почти ничем не отличался от поцелуя с женщиной. Сначала они не торопились, знакомясь друг с другом, с их вкусом, темпом, движениями, но это быстро прошло. Губы сталкивались, касались друг друга, но нежности в этом не было. Поцелуи становились всё более нетерпеливыми, ощущались острыми, горькими и горячими, как кайенский перец, крепкими, как ром. Уилл напирал, сорвавшись с цепей контроля, целовался так, словно одним поцелуем отдавался ему, Джеку. Он ухмыльнулся прямо ему в губы с привкусом морской соли. Ох уж этот юношеский пыл. Джек скользнул языком в горячую глубину его рта, нашёл язык и жадно, как зверь, лизнул бархатистую поверхность. Уилл тут же ответил тем же. Их руки сталкивались, обвивались вокруг друг друга, торопясь развязать тугие пояса и освободить возбуждённую плоть от одежды. Может, Уильям и возмужал, но на ласку реагировал, как всё тот же юнец. Джеку ничего не стоило перехватить контроль. — Так ты всё же не евнух, — усмехнулся он, накрыв пальцем щель на головке Уилла, из которой выступило несколько тягучих маленьких капель. — К твоему счастью, — вернул шпильку тот и заткнул ему рот своим.       Они соединили тела так тесно, что ощущали бёдрами возбуждение друг друга, обхватили стволы руками с разных сторон. Тягучая смазка пачкала пальцы. Тесно, немного хаотично, но тем приятнее. Джек не был полностью уверен в том, что нужно делать, но всё равно вёл. Жадно слизывал стоны Уилла, с радостью понимая, что всё делает правильно, и любовался его выражением лица. Парень едва не извивался в его руках, но и самому Джеку спуска не давал, подстраивая их общий ритм. Так они становились ещё ближе. Шум волн, гул и поскрипывание в недрах судна, стук сапог по палубе, постоянная качка и ветра со всего света. Запах рыбы, просмоленной пеньки и морёного дерева, вскрики морских птиц. Всё это было родным для них обоих. Одно на двоих. Теперь — не только это.       Это было как взлетать, опускаться и снова подниматься на волнах шторма, только приятного, с каждым разом всё выше и выше. Уилл задрожал в его руках. В этот момент он был ослепительно красив, как море во время бури. Пик наслаждения обрушился на Джека, как фейерверк. Хорошо, что всё это время он опирался на стол, иначе мог бы не удержаться на ногах. Тело наполнила воздушная лёгкость. Держась друг за друга, как пьяные, они едва доползли до его койки, где с трудом помещались вдвоём, и не отрывались друг от друга, пока не забрезжил рассвет.

***

      Море казалось скованным предрассветным оцепенением, но всё равно шевелилось лёгкими волнами. Куда ни глянь, до самого горизонта — сплошной полупрозрачный жидкий аквамарин. Спать пока особо не хотелось. «Летучий голландец» исчез. Первые солнечные лучи расчерчивали палубу на полосы, проникали золотистыми колоннами света через дыры в рваных чёрных парусах, резали каменные клыки рифов контрастами. Над головой поскрипывали ванты, с нижней палубы всё ещё доносился нестройный храп, а за штурвалом виднелась одинокая фигура мистера Гиббса. Поймав его взгляд, Джек мотнул головой в сторону. Тот кивнул и, кинув на них с Уиллом заинтересованный взгляд, отправился досыпать.       Они поднялись за капитанский мостик. Джек встал за штурвал и развернулся к Тёрнеру. — Как ты меня нашёл? Пресловутая власть над морем, что ты упомянул? Или попросту следишь за мной? Не знал, что у тебя подобные… склонности.       Уилл улыбнулся уголками рта. — Мне это ни к чему. Я просто всегда знаю, где ты. В море, на суше, где именно, в опасности или нет. Не смотри так, я сам не знаю, как это объяснить. Словно… невидимая нить. Предчувствие. Называй, как хочешь. В случае чего я постараюсь прийти на помощь, если успею.       Джек ничего не сказал, лишь приподнял брови. Это предстоит обдумать. Занятно. Воистину, море хранит много тайн.       Некоторое время они молчали. — Едва ли мы теперь скоро свидимся, — с неподдельной грустью произнёс Уилл. Джек задумался. — Сокровища прячутся на дне! На дне! — скрипуче прозвучало рядом, и на перила опустился попугай Коттона. Вот приставучее создание.       Джек посмотрел на птицу и вдруг сверкнул зубом. Уилл прекрасно знал эту улыбку. Она означала одно: капитан Воробей снова что-то задумал. — Знаешь Остров Попугаев?       Уилл и попугай Коттона переглянулись в одинаковом недоумении. — Слыхал, но не бывал. — На корабле туда не подойти, со всех сторон подводные скалы. Зато на шлюпке… И людей там нет. Одни попугаи, что очевидно из названия.       Ухмылка Джека стала шире. Поняв, Уилл вернул ему такую же. — Ты же знаешь, что я могу бывать на суше только раз в десять лет. Ещё семь осталось. — Знаю, — Джек горделиво-дурашливым жестом мотнул головой, так что дорожки разноцветных бусин в его волосах закачались в разные стороны. — Но зато ты не знаешь, что в самом центре этого острова есть скрытое джунглями озеро, подводными течениями связанное с морем, и потому вода в нём тоже солоноватая… Смекаешь?       Снова до Уилла дошло, снова улыбка стала шире. И снова, как в их вторую встречу несколько лет назад, он подумал, что Джек либо безумец, либо гений. Либо и то, и другое, что вероятнее всего. Он ещё немного подумал. — У наших матросов возникнут вопросы, если мы оба зачастим на этот остров.       Джек лукаво блеснул глазами, что тоже было почти до боли знакомо.        — Раз в десять лет — не так уж часто, Уильям. А если захочется видеться почаще, ты унаследовал дар Джонса за мгновение перемещаться на небольшие расстояния. Что очень кстати, не правда ли? — Если захочется видеться почаще, я всегда знаю, где тебя отыскать, Джек. Это тоже очень кстати.       Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга. На губах Джека расцвела его всегдашняя лёгкая ухмылка. — Вот почему море достойно доверия больше, чем кто бы то ни было, дружок. Оно никогда меня не подводило. И сейчас, — он уронил взгляд на губы Уилла, — привело тебя ко мне. — Это я — море, — выдохнул Уилл и накрыл губы Джека своими.       Поцелуй отдавал морской солью, ромом и прощанием. Тем прощанием, за которым обязательно следует новая встреча. Ждать её не придётся долго.       Губ коснулся морской бриз, и ещё не открыв глаза, Джек понял: Уилла здесь больше нет.       Он глубоко вдохнул влажный воздух и разомкнул веки. Солнце рассыпало по поверхности воды бриллиантовые искры, настолько яркие, что пришлось сощуриться. Попугай чистил перья, море мягко покачивало корабль на волнах, как мать — колыбель, а рука лежала на гладком дереве рулевого колеса. Как же Джек любил всё это. — Йо-хо, йо-хо, пирата жизнь по мне, — пропел он себе под нос, почти слыша, как в шуме волн прозвучал голос капитана «Летучего голландца», выпевавший ту же строчку вместе с ним.       Больше всего на свете капитан Джек Воробей любил море и свободу. Раньше именем его свободы была только «Чёрная жемчужина». Но теперь было и второе. Уильям Тёрнер.