Późna godzina.

***

      Стрелка дорогих наручных часов показывала 12-тый час ночи. Поздно, очень поздно. В окнах постепенно гас свет, даже ночной Берлин уже потихоньку погружался в сон, закрывая двери очередного бара до следующего вечера. Людвиг с неким отчаянием и раздражением наблюдал, как пустеют улицы. Дрожащая рука достаточно крепко сжимала в своих тисках сигарету.       Сигареты всегда помогали Германии справляться со стресом, как и сейчас. Какой час он уже так стоит на балконе и ждёт звонка? Он не знает, второй уже где-то. Тот в очередной раз выдыхает горький, чёрный дым из лёгких, наблюдая, как тот развеивается в воздухе. Сегодня ночью обещали дождь, а Ян даже зонтика не взял...       Немец даже не уговаривал уже, ведь знал, что скажет поляк, а злить того в очередной раз не хотелось. Германия не любил ссориться, но ссоры почему-то происходили очень часто меж ними. Не сказать, что Кёниг привык, вообще нет, тот хотел бы больше никогда не ссориться. Но увы, это не возможно, такие уж они.       Докурив уже какую по счёту сигарету, тот тушит окурок об забитую пепельницу. Немец берет в руки лежащий на столике телефон, экран которого тут же загорается, показывая владельцу пол первого ночи. Тот хмуриться и тяжело вздыхет, немец ненавидел такие задержки его любовника. Ещё больше тот ненавидел, когда тот не отвечал на звонки в такие моменты. Поляк же имел очень глупую привычку никогда не предупреждать партнёра о своих задержка на работе. Немца это часто раздражало, он был достаточно ревнивым в этом смысле.       В такие моменты в голову часто лезут не те мысли, нет, тот не думал о измене, но иногда всё же... исключать это нельзя. Тот иногда ненавидел себя за такие мысли, Ян ведь не может изменить ему, нет ведь?...       Хоть Людвиг и понимал, что это норма для них, они страны, у них, очевидно, много работы, у немца тоже. Только поляк очень часто задерживается, в то время, как Германия старается такого не допускать. Иногда это очень бесило Кёнига.       Тот в очередной раз набирает выученый до дыр номер, представляя телефон к уху. Гудки, опять, тот с раздражением посмотрел на экран мобильника, сбросил, не то, что не взял, а уже сбросил. Немец, честно, не был удивлён или поражён, такое уже было. Он всегда просит любимого так больше не делать, а Польше хоть бы хны!       От мнимой обиды на суженого захотелось опять курить, рука потянулась к пачке дорогих сигарет, доставая ещё одну, немец подметил, что последнюю.       —Будешь ты мне ещё нервы трепать, ага...       Тот отложил телефон, потянулись за зажигалкой, его бесила беспечность Вианова, иногда даже слишком. Людвиг понимал, что без скандала сегодня не обойдётся, ведь скандал ему закатить уж очень хотелось. Тот словил себя на мысли, что в последнее время они начали много ссориться из-за этого, что немцу не очень нравилось. Хотелось жить в любви и понимании, а не вот так вот.       —Только приди...— Лишь успел сказать немец, когда тишину наполовину пустой квартиры разрезал звук ключа и открывания двери. Кёниг взял в руки телефон, туша сигарету, тоже их частая причина для ссор, хоть и не такая остарая, как задержки. Часы показывали 1:20 ночи. Немец усмехнулся, в прошлый раз тот явился на час позже.       Людвиг покинул балкон, захлопывая стеклянную дверь с характерным звуком. В коридоре тот застал Польшу, вешающего своё пальто на вешалку. Вид у того был не очень, слегка потрёпаным, но настроение у того было не такое плохое, как у немца.       —Ты не хочешь мне ничего сказать?— С порога начал немец, наблюдая, как его любовник устало вздыхает. Честно, поляк надеялся прийти и застать Кёнига мирно спящим в их постели, но, увы, это лишь мечты.       Ян и не надеялся, что сможет избежать скандала, если не сегодня, то завтра, как раз, ещё задержится и немец ему уже все мозги проест, как обычно. За сегодня не осталось сил на какие либо эмоции, потому его лицо, чисто по славянской традиции, не выражало ничего, даже глаза не были живыми.       Тот повернулся к германцу лицом, смотря в алые глаза, в них читалась явное раздражение, оно и понятно. Поляк же тоже был слегка раздражён, хоть по нему явно не скажешь. —Смотря, что ты хочешь услышать, moja miłość.       Тот сказал это без особого желания, последнее вообще вызвало некий внутренний десонанс у поляка. Немец поджал губы, стараясь быть спокойным и не идти на поводу у своих эмоций. Он знает, что это невозможно. Невозможно, когда дело касается Польши. —Почему ты опять так поздно?       Славянин пронзил немца нечитаемым взглядом. Людвиг уже знает ответ, ну, тот ответ, что скажет ему Польша. А правдивый ответ, тот, что скрывается за длинным, еле уловимым шлейфом цитрусового одеколона, Польша никогда тому не скажет. Не в этой жизни.       —Извини, работы оказалось больше, чем я думал. Ты должен понимать.— Без пристрасно отчеканил воплощение славянской страны, проходя в глубь дорогой, трёхкомнатной квартиры. Людвиг лишь проследовал за партнёром, сжав бледные губы ещё сильнее.       Вианов соврал, работы сегодня не было, был лишь чужой дом и обладатель ядрённо-цитрусового одеколона. Поляк ненавидел цитрусы, предпочитая сласть ягод кислоте цитрусов. Германия это знал. Ещё он знал, кто именно пользуется ненавистным им обоим одеколоном. Это угнетало, заставляя проваливаться в пучину отчаяния ещё глубже и сильнее.       —Ты не голоден?..— Спрашивает немец, тон его уже был куда мягче и теплее, тот всё прекрасно понимал. Всё и больше, от этого становилось даже грустно слегка, чем же он так плох?       Поляк пронзил собеседника нечитаемым взглядом, включая электрический чайник. Тот лишь пожал плечами, давая очевидный для обоих ответ. —Нет, не голоден.       Конечно, не голоден, ведь кроме немца ещё есть кому беспокоиться о Польше. Мерзко. Кёниг был уверен, что его сейчас стошнит. Но он, к счастью, сдержался, лишь криво улыбнувшись. Поляк промолчал, направляясь в сторону балкона, предварительно заварив себе кружку кофе.       —Ложись спать, Людвиг.— С тяжёлым вздохом говорит Вианов, скрываясь за балконой дверью. Германия несколько минут потупил взглядом тому в спину, переваривая всю ситуацию. Но тошнота от тона польского воплощения приводит в чувство, заставляя чуть ли не хвататься за живот. Как же немец ненавидел, но в тоже время обожал, этот сладкий, лживый тон, что лишь казался заботливым и таким приторно сладким для его ушей.       Ещё больше Людвиг ненавидел слишком сильно бьющееся сердце где-то в горле от этой мнимой заботы в голосе любимого. Кёниг понимает, что кормит себя лживыми надеждами и иллюзиями, ведь поляк больше его не любит и, скорее всего, никогда не любил. От последней мысли стало на тон грустнее, захотелось почему-то уйти и больше никогда не видеть своего избраника. Горькая обида, что засела глубоко и надолго в его душе, отправляла горечью сласть речи Вианова и всё, что было с тем связано.       Германии больше не было что сказать, он просто ушёл в спальню, думается, холодный душ сможет привести его окончательно в чувство. Ведь тот больше не знал, что сейчас, кроме алкоголя и чего похуже, сможет склеить то месиво из острых осколков, что он сейчас представляет, обратно в нормального Германию. Зайдя в спальню на душе стало совсем худо, всё здесь было пропитано запахом поляка, постель, мебель, одежда, воздух, всё пахло им, этим сладким ягодным ароматом. Германия вдохнул в лёгкие побольше воздуха, чувствуя на языке противный, горький, кислый привкус лимона и апельсина. Мерзость.       В ванную тот взял полотенце и пижаму, зайдя, тот закрывает дверь на замок, бросая вещи на стиральную машинку. Тот чувствует, как пропах этим мерзким запахом, чувствует на себе грязь сегодняшнего дня и недавнего разговора. Хотелось побыстрее смыть это ледяной водой. Грязные вещи полетели на пол, а волосы были, наконец, распущены. Тот стал под струю, полностью выкручивая кран в сторону холодной воды. Ледяной поток окатил того, вымывая все напасти и мысли из тёмновласой головы. Людвиг лишь блаженно улыбнулся, чувствуя, как по телу проходится мелкая дрожь от зверского холода, что терзал нежную кожу германца.       Кёниг не помнит, когда успел сесть на плиточный пол, вместо того, чтобы стоять, но так, верно, лучше. Выходить тот не спешил, и на счёт за воду ему уже плевать, хотелось окончательно забыться и уснуть, плеск воды его успокаивал и приносил некое чувство отстранёности от всего мира, словно он в какой-то коробке, отстрагированый ото всех и всего. Но вечно так продолжаться не может, немец это отлично понимал, в отличии даже от Польши. Плавным, размеренным движением тот закрыл воду, но, всё ещё, оставаясь сидеть на мокрой плитке.       Поднявшись, тот, игнорируя полотенце, что сам же и взял, не понятно только зачем, надевает ночную рубашку прямо на мокрое тело, за ней же и штаны, пижама быстро пропитывается влагой, но Германию это не особо волнует. Тот смотрит на себя в зеркало, подмечая слегка измученый вид, с мешками под глазами и усталым выражением лица. Тот понимал, что устал, от всего, работы, дома, а главное от этих отношений. Для него Ян уже не был партнёром, а, скорее, походил на дорогой наркотик, который ему достался бесплатно, но вызывал сильнейшее привыкание с первой же дозы, жаль, что Людвиг не понял этого сразу, ведь ещё тогда обратного пути не было и не будет.       Германец прикрывает глаза, опираясь на фарфоровую раковину, ненужные и тяжёлые мысли опять лезли в голову, тот откинул их, возвращаясь в реальность, но надолго ли? Германия предпочёл не думать об этом, быстро почистив зубы и уже шагая прочь из ванной, что не особо и помогла. В спальне было тихо, даже слишком. Польша уже спал, крепко, что странно, хотя немец этому не удивился. В порыве тот присел на край кровати, осматривая мирно спящего возлюбленного. Рука сама потянулась к лицу поляка, лишь кончиками пальцев оглаживая щёки, нос, губы, скулы.       Людвиг чувствовал, как внутри разливается едкое, жгучее тепло, когда он смотрел на лик польского воплощения. И в то же время тот чувствовал невыносимо болючую грусть и обиду. Тот колеблется, не решаясь покинуть сторону возлюбленного. Но, с горем пополам, тот душит это чувство в себе, поднимаясь.       Его сторона постели, холодная, тёмная, принимает его так же холодно, не показывая и намёка на тепло, которого так не хватает сейчас. Лёжа на боку, Людвиг сверлил взглядом раслабленую спину поляка. Желание пересилило его и рука потянулась к желаному. К спасению из этой пучины вязких, горьких чувств и печалей. Вмиг тот остановился, еле касаясь пальцами оголённой кожи. Кёниг сомневался. Сомневался в своём желании и правильности действий. Кончиками пальцев тот чувствовал мимолётное тепло чужого тела. Это было невыносимо, было неистовое желание обнять, пригреться и больше не чувствовать этого рвущего всё на части холода, который, к сожалению, не отрезвлял.       Тот так и продолжал лежать, чувствуя еле уловимый, лёгкий аромат лимона, горечь которого осела в горле, не давая возможности нормально дышать и глотать. Но в лице немец никак не изменился, медленно забирая руку. Надежды и мечты разбились, под их массивными осколками оказался Германия. Боль отрезвила, заставляя сторониться спасительного тепла. Тот повернулся на другой бок, смотря в стену. Спать не хотелось, но он себя заставил, понимая, что завтра нужно на работу и стоит хоть немного постать. Он знает, что завтра Ян опять задержиться, что опять будет ссора, что опять будет боль. Но думать сейчас об этом не хотелось. Это будет завтра, не сегодня и не сейчас.

***