и гильотиной стал твой голос

В душевой комнате было душно. Пар от воды, в которой варился Сатору (а попутно ещё несколько парней), оседал каплями по всей площади плитки, покрывая собой также зеркала и поверхность двери, что вела к выходу в раздевалку. Тело, стоявшее под мощными струями воды и пытавшееся хоть как-то привести себя в порядок, дрожало. И грудь сжималась, будто рёбра – пальцы чужой руки, медленно сдавливают и воздух выжимают. Дышать? я задыхаюсь Капли били сильно. Если подумать, то отличную пытку когда-то придумали китайцы. Стоит подставить нежную часть кожи на определённом расстоянии от небольшого потока воды – и человеку будет невыносимо. Физически это, конечно, прямого вреда не приносит, но психологический эффект – достаточно разрушительный. Сидишь и тревогу ловишь, вечно ожидая, когда опять капнет? А оно обязательно капнет. Люди, к слову, тоже капать умеют – не на тело, так на мозги. И несут за этим действием такой же эффект. Разрушают. Ломают. Повреждают. Сносят. Колледж, что домом был, капал на Сатору Годжо безбожно. Колледж домом перестал ощущаться, потому что он ушёл его политика – душила. Разговаривай правильно. Живи по правилам. Блюди приличия. Ты – Годжо Сатору, так будь подобающим. Выезжай – изгоняй – не нарушай – действуй по закону – спасай – выезжай – изгоняй – не нарушай – действуй по закону – спасай. Спасай не-магов. Спасай магов. Спасай студентов, спасай всех, Годжо. а его не спас — Я тут слышал, что работы ночью на Хэллоуин будет немерено. Миссий – тонны, никак не уменьшаются, а тут ещё этот праздник. — Хайбара выключил воду, отчего других ошпарило сильней. Сатору краснел на глазах, как рак, что варился в небольшой кастрюльке. — Это банальщина, Юи. Нанами следом кран свой перекрыл, и весь поток воды – горячей, что распределялся по трубам, рухнул на Сатору, обжигая. — Многие маги в командировках, оставшиеся не смогут зачищать Токио в одиночку. Это что теперь, первокурсников отправлять будут? — Ну, давай не… Голоса заглушились за стенами комнаты. Годжо так и стоял под струями воды, не начав мыться. Стоял и думал о чём-то бесконечном, потерянном. Думал о то, что скажет ему Сёко, когда выйдет и зайдет на общую кухню. Она точно ждала. и он, ведь, тоже ждал * Мягкий свет от светильника разливал тепло по кухне, создавая её вид уютнее. На деревянном столе стояла кружка с недопитым чёрным кофе и рядом лежала открытая пачка сигарет, брошенная хозяйкой небрежно. Стул, отодвинутый от края, молчаливо свидетельствовал о человеке, сидевшем здесь минуту назад и наверняка собирающемся вернуться. Сёко курить вышла. и он бы с ней вышел да только нет его – она одна. Годжо рухнул на стул у противоположного края стола, упёрся локтями в столешницу, что посудой потёрта была, и опустил голову на сложенные в замок ладони. Концы волос на плечи остаточную влагу каплями вымещали. Неприятно, потому что холодные. И футболка от этого липла к коже, создавая дискомфорт, что как клетка, сковывал движения. Только глаза закрыв и плечи расслабив, Годжо носом ударился об резкий табачный запах, что с девушкой попутно в помещение ворвался. Но отбросив от этого внимание, Сатору позволил себе ещё немного посидеть так – ничего не видя, но всё ощущая. — Выглядишь паршиво. Стул со скрипом был придвинут к столу, позволяя девушке удобно облокотиться и кружку холодную в руки взять. — О тебе такого не скажу, — голос прозвучал из ниоткуда, чужим долговязым ртом. — Он звонил. Глаза раскрылись, тут же неприятно щурясь. Кажется, он на мгновение ослеп, но затем быстро прозрел, фокусируясь на волосах, что в лицо чужое лезли. звонил Тело продолжало дрожать, как в душе. Но на несколько секунд оцепенению схватить его удалось, подчиняя и заставляя замереть. Как перед самым большим страхом. Как перед смертью, что всегда ходит по пятам. Как перед заветной мечтой, готовой исполниться. не мне — Ничего толкового не сказал, о тебе не спрашивал. И тишина. Мир не рушился, не взрывался от атак бесперебойных, не горел синим пламенем. Он даже не замер и на паузу не был поставлен, ведь Сатору продолжал каким-то образом дышать. Он продолжал смотреть, моргать, вдыхать и выдыхать воздух. Он ногой нервно продолжил стучать и руками голову, отяжелевшую от мыслей, держать. И сердце своё слушать продолжал, что выстукивало в минуту бесконечное количество ударов. — Понятно. — Я хотела спросить, но он про меня не спрашивал — был не в духе. Сатору никогда не плакал. И сердце свое чаще всего затыкал, когда оно выть начинало. А выло ли оно вообще так, как воет сейчас? Ложка в кружке гремела при каждом её наклоне. Там пить уже нечего, скорее вид делать, ради приличия, чтобы не уходить. Чтобы ещё чуть-чуть задержаться. Чтобы не оставлять. Не упустить, как упустили Сугуру. — Мы с ним виделись, Сатору. Его – прямиком в гроб. Живого. И крышку захлопнули. Холод. Как в могиле. Разве знает, каково там, под землёй? Он сырой, с плесенью. И запах трупный, повсюду. Холод этот не кусается, не обжигает. Он проползает под ногти, кожу, в волосы. Он липкой плёнкой обволакивает. И дышать ему им позволяет, будто жижей, густым дымом. И мёртвым грузом где-то в лёгких оседает. я уже там был? или буду? откуда знаю? — Я тогда тебе готова была позвонить, ты же знаешь, я бы не смолчала, он просто не хотел меня видеть — не хотел тебя видеть. Девушка, кажется, переживала. Глаза кричали, бегали по бледному лицу, и руки в кулаки, сжатые до боли. Лунки от ногтей, там, на мягкой коже, останутся и напоминанием разговора какое-то время служить будут. Сатору словно набрал в рот воды. Сидел и пялил сквозь пространство. — Я думаю, что так даже лучше, — твёрдый взгляд, непроницаемое лицо, — Ты пойми меня правильно, но лучше так, его не видя и не слушая. — А-аа, да. Конечно. Лжёт. Он лжёт ей, лжёт себе, лжёт друзьям и всему миру. Обманщик, что в углу забиться готов и скулить, как подстреленный волк. Сатору брал грех на душу не первый раз, но душить себя этим грехом принялся окончательно. Иллюзии строить, стену защитную возводить. Чтобы никого и никогда больше так близко не подпустить. никогда и никого так не любить Убить в себе всего себя Убить то, что цвело Убить то, что дышать заставляло по-новому, чтобы в гроб, с крышкой наглухо заколоченной, лечь спокойно и дышать этим холодом, что с плесенью, под кожу, в органы, мёртвым грузом. На два метра вниз. — Ты же его знаешь. оказывается, не знаю — Конечно, не переживай, — Сатору встал из-за стола и голову опустил, словно шея совсем переставала её держать, — Со мной всё в порядке. Лжец. — Он был на распутье. Я был на миссиях. Когда я был ему нужен, меня рядом не было, — куда-то под нос, еле уловимо, — Когда он нужен мне, его рядом нет. — Сатору, неужели ты… — голос, дрожавший так же, как его тело, пытался звучать громче, чем получалось, — Ты так нуждаешься в нём? да. он мне необходим. необходим, как сердцу – кровь, как мысли – разум. он мне необходим, как сну – усталость, как тени – свет. необходим, как звёздам – ночь, как телу – душа. он мне необходим, как солгать, обмануть, и желать, чтобы обман стал правдой. — Я не..мне так-то.. — Я поняла. Голову поднял, глазами об чужие ударяясь. Там – боль, отчаяние и сожаление, не притворное. Там – огни не горели, а гасли, потому что у другого ничего не зажигалось. Там, кажется, смерть с косой прошла и всё убила. Они стояли и глазами друг другу что-то кричали. Душу изливали, раны зализывая. И оба страдали. Сатору не на шутку больно. И боль эта – шрамом ощутимым останется. И слов не найти, чтобы чувства его передать, чтоб дверь его души хотя бы чуть-чуть приоткрыть. Замок. Железный. На дверь. И дверь. На ключ. И ключ – в озеро, на дно. Где ничего не достать, где всему – только пропасть. — Я позвоню. — Он не возьмёт. Она права. Удар. Ножом меж рёбер. Она права, как петля на шее, как пуля в висок, как вздох – последний. Права. — Тогда пусть убивает, я бесконечность отключу и обратную тех… — Он не убьёт, ты это знаешь. я не знаю. не убьёт? потому что любит? и покинул, потому что больно? А мне теперь сидеть с гильотиной над шеей. Где любое его слово, любое его действие, и внезапное появление – голова моя с плеч.