Человечность

      Всякий раз, стоило мне мысленно начать прокручивать перед глазами собственную жизнь, чтобы упорядочить впечатления, я неизменно начинала с константы моего бытия — доктора Вегапанка. С самого моего создания Вегапанк всегда был добр ко мне, сколько я себя помню. Он заботился обо мне, наставлял и учил — учил меня быть мной. Пускай я была лишь клоном — для него это никогда не было проблемой. Существовал ли в мире ещё хоть кто-нибудь, кто мог бы с такой лёгкостью принять подобную правду обо мне? Сомневаюсь.       Я была его детищем. В первую очередь именно его, хоть Джадж Винсмоук тоже косвенно был причастен к моему зарождению. Всякий раз эта мысль вызывала во мне неприятный осадок. Вегапанк рассказал мне, что тот сотворил со своими детьми. Даже я, искусственный человек, подобие собственного прототипа, обладала полным спектром чувств. Хоть мне и приходилось скрывать их, притворяться и лгать, но они были! И я, лишь подобие человека, считала то, что сделал Джадж извращением. Разумеется, я никогда и никому не говорила об этом — даже Вегапанку — хоть Вегапанк и был совсем другим.       У Вегапанка было много изобретений, почти всегда гениальных. Но он слишком увлекался, и выдавал то, что никто, кроме тенрьюбито не смог бы себе позволить — уж слишком трудоёмкими и дорогостоящими были технологии изготовления. А тенрьюбито предпочитали бесплатную рабскую силу. Вегапанк мог дать миру так много — но он вовсе не собирался делиться своими изобретениями с теми, кто не смог бы за них заплатить. Отчасти это было рационально, ведь все полученные деньги Вегапанк вкладывал в новые изобретения. Но отчасти…       Я запрещала себе думать об этом. Вегапанк был большим учёным, был моим создателем, был, в конце концов, настоящим человеком, а не копией. Конечно же, он знал, что делает и как будет лучше.

***

      Сайфер Пол, куда мне по счастливой случайности, удалось внедриться, был кузницей, в которой людей закаляли, безжалостно отсекая все излишки. Готовя из них законопослушные орудия. Я уже была орудием, поэтому мне не составило труда сделать себе карьеру.       Компанию мне быстро составили почти настолько же способные будущие СиПи Найн. Пожалуй, в чём-то они были похуже даже Джаджевских творений: те, по слухам, убивали прагматично и выверенно, не испытывая эмоций. Маленькие агенты эмоции испытывали.       Луччи прикрывался «пользой для миссии» и «сопутствующими жертвами», но я видела, как загораются его глаза при виде крови. Фрукт хищника лишь усугублял это. Я могла бы ему посочувствовать, если бы была человеком — мой фрукт тоже заставлял меня тянуться к крови. Но я была инструментом, и контролировала эти порывы превосходно.       Каку, с другой стороны, производил впечатление почти обычного человека, более того, человека приятного и лёгкого в общении — поэтому на миссиях ему доставалась роль того, кто первым втирается в доверие. Он был слабее нас с Луччи во многих отношениях, и я видела, что он старается равняться — но не на Луччи, как старшего в собственной группе. На меня. Иногда я думала, что это иронично, и меня охватывало нечто странное. Похожим образом моё тело распознавало горечь пищи или некомфортно-низкие температуры. Это было незнакомо и неприятно, но вполне терпимо.       Остальные воспринимали меня неоднозначно. Возникало ощущение, что они что-то подозревали и слегка побаивались меня (как побаивались Луччи), но уважали, как агента. Их интересы зачастую были мелочными, поэтому я общалась с ними вежливо и тут же забывала про них, стоило им пропасть из поля моего зрения.

***

      Иногда я думала о своем прототипе, мисс Бакингем Стусси. Меня удивляло, что Линлин, плававшая с ней когда-то, абсолютно не узнавала во мне её черты. Может быть, мы обе были для неё слишком обычными, невыразительными? И по-женски слабыми. Линлин признавала только грубую мужскую силу, и даже когда она с грехом пополам научилась выстраивать сложные схемы интриг, они в любой момент могли сорваться из-за капризов её настроения.       А вот её старший сын, возможно, что-то подозревал. Или я думала так — до того момента, пока однажды, во время моего визита, он не спросил, не хочу ли я прогуляться по замку. В тот момент я привычно нащупала языком крохотную ампулу, надёжно спрятанную в лакуне дальнего зуба. Агенты Сайфер Пол не могут позволить себе роскошь попасть в плен…       Но я всё же попала. Правда, далеко не в тот плен и не так, как ожидала.       Пероперо был обходителен — и хорошо скрыл своё разочарование, когда я отказалась от прогулки. А позже одна из Шарлоттовых пешек вручила мне послание, скреплённое карамельной печатью. Официальное приглашение обсудить возможные деловые контракты.       Зачем я согласилась? Я могла бы ответить формальным отказом. Предложение не было заверено большой государственной печатью Тотленда — значит, инициатива исходила исключительно от Перосперо. Это не повлекло бы никаких санкций со стороны Линлин — той были малоинтересны дела её детей, пока те не увенчались успехом. Жаловаться же на провал могло быть чревато проблемами и для самого Перосперо. Я ничем не рисковала. Так зачем же? Может быть, мне стало немного любопытно.       Перосперо тоже был пользователем дьявольского фрукта. Мне нравилось думать, что как и я, он был не совсем человеком. Фрукт изменил его тело на молекулярном уровне, заставил вырабатывать вещество, абсолютно несвойственное обычному человеческому телу. Не лимфу, не кровь, не слезы. Карамель.       Карамель в его руках стала многофункциональна: используя её он избавлялся от врагов, угождал Мамочке и создавал шедевры инженерной мысли. Не скрою, что я восхищалась ими. Сотворить нечто подобное при помощи технологий — уже огромное достижение, но задействовать лишь собственное воображение…       Может быть, мне не стоило столь явно это демонстрировать. Старший сын семьи Шарлотта был необычайно падок на лесть. Она была ему, как выразился бы он сам, слаще любой карамели. И тень восхищения в моих глазах затмила его разум. Он стал искать встреч со мной.

***

      Когда я поняла это, то оказалась на распутье. Мой вынужденный долг перед Правительством требовал углубить эту связь, привязать Перосперо к себе, выпытать его секреты. Но что-то во мне воспротивилось.       С Перосперо мне было необычайно легко. Он не был моим «другом» или «соратником» даже понарошку. Он был предполагаемым врагом — врагом жестоким, хитрым и безжалостным. Мне не нужно было мучиться моральными дилеммами о допустимости подобного — о том, как вела бы себя обычная женщина. Меня устраивала наша рассчётливая игра в кошки-мышки. Он непременно убил бы меня, если бы раскрыл, кто я такая на самом деле — и это помогало мне не испытывать угрызений совести.       И всё же он был уязвим — а меня влекло к этой уязвимости, как магнитом. Он был привязчив — если он находил для чего-то место в своём сердце, то становился прилипчивым, словно карамель. Он был… сладким.       Впервые мне приходилось подавлять соблазн укусить кого-то не для того, чтобы усыпить — а просто чтобы проверить, насколько вкусна его кровь. Будет ли в ней чувствоваться оттенок карамели? Я представляла себе его стон, напряжённое дыхание и то, как он зажмурится от моих укусов. Моё-не моё тело, которое я выучила до мельчайших подробностей, с которым управлялась даже лучше прототипа (я видела, что произошло с мисс Бакингем в старости, и стремилась избежать подобного) — это тело впервые предало меня. Оно хотело чувствовать прикосновения. Не просто прикосновения — ласки.       Моё идеальное, созданное в лаборатории тело испытало то, что испытывают обычные человеческие тела — и неожиданно застало меня врасплох. Я всегда подозревала, что отец… Вегапанк боялся того, что мог встроить в меня Джадж. Или, напротив, убрать. Он проводил кучу тестов, выявляя реакции — на тепло, свет, прикосновения… Всё всегда было хорошо. Кроме одного — но подобные тесты Вегапанк не считал этичными.       Я не сказала Вегапанку о том, какие желания во мне пробудились. Он воспринял бы это с восторгом. Мне всегда казалось, что он был несколько одержим противоположным Джаджу: создать клона, который будет в точности повторять человека, иметь все реакции, радоваться, дышать, любить… Возможно, Вегапанк был слишком одинок для человеческого существа. Даже самого себя он клонировал множество раз — но результат всегда был недостаточным. Только не для него, величайшего перфекциониста, которого я когда-либо видела.

***

      Перосперо не позволял себе многого. Он дразнил меня, изредка склоняясь ко мне ближе допустимого во время «прогулок». Проводя рукой по моей щеке в насмешливом жесте превосходства. Задерживая мои пальцы в своих, когда «целовал» воздух над моим запястьем. Его пальцы всегда были холодными, когда он прикасался ко мне — но быстро согревались теплом моей кожи. Это было так по-человечески — искать тепла. Сложно сохранить человечность в Сайфер Пол, при этом даже не являясь до конца человеком. Но проще ли сохранять её, будучи одним из отпрысков Большой Мамочки?       — Что же, Стусси, тебя потянуло на молоденьких?       Дю Фельд был слишком проницательным, пугающе проницательным. Когда-то его отец был партнёром и покровителем МЭДС, и они оба прекрасно знали мой прототип — правда, младший криминальный барон полагал, что я и есть та самая Бакингем Стусси, чудесным образом сохранившая молодость. Он тревожил меня всё сильнее — и не только своими завуалированными попытками выведать у меня, какую чудо-пилюлю вечной молодости я изобрела. От него стоило избавиться как можно скорее.

***

      В дальней комнате замка мы с Дю Фельдом повздорили из-за шкатулки с Таматебако. Меня отправили в Тотленд ради неё, собрать слухи о свадьбе было лишь предлогом. Я не имела права на ошибку. Но всё равно ошиблась.       Я еле-еле смогла уклониться от взрывной волны, а после… После мне пришлось приложить все усилия, чтобы выжить в этом огненном аду. Вокруг мелькали чьи-то размытые в дыму тени, слышались крики, в воздухе стоял отвратительный запах горелого сахара.       Лишь одно радовало меня в этом вопиющем провале — возможность ускользнуть от Мамочки и её клевретов незаметно. Мне нужно было только добраться до окна, чтобы сбежать из рушащегося замка при помощи геппо, но на меня, откуда ни возьмись, внезапно налетела одна из дочерей Мамочки.       Кажется, её звали Брюле. Странно, но про эту женщину в отчётах не было почти ничего. Я знала лишь её имя и предполагаемый возраст. Шарлотты, очевидно, скрывали её от мира — но почему? Какой-то редкий дьявольский фрукт?       — Братец Ката! Катакури! Где ты?       Она визгливо выкрикивала брата, даже не обратив внимания на наше столкновение. Я слегка оттолкнула её, но Брюле неожиданно вцепилась в меня мёртвой хваткой и затрясла, как куклу:       — Где он? Ты его видела?       Она посмотрела на то, как я мотаю головой в жесте отрицания, на мои расширенные в притворном ужасе глаза и на её лицо легла какая-то тень. В следующую секунду безжалостные длинные и цепкие пальцы сомкнулись на моём горле.       — Красивая куколка… — её лихорадочный шёпот стучал у меня в висках. — Почему такая мерзость как ты красива, а я нет? Королева сифилисных шлюх!       Мир передо мной повернулся кровавой пеленой, в которой плескалось издевательское знание о том, что Брюле завидовала телу, даже не принадлежащему мне в полной мере. А потом её руки разжались, и я увидела край знакомой полосатой шляпы и кусочек бледной до бескровности щеки.

***

      Он подхватил меня на руки, вынес из горящего замка. Меня, а не собственную сестру. Я изо всех сил старалась не смотреть ему в глаза. Моё сердце, этот орган для перекачивания крови, надсадно ныло и тяжело колотилось о ребра.       Перосперо, безжалостный пират, скользкий политик, циничный и насмешливый — всё равно оказался более человечным, чем я.       Когда он бережно опустил меня на печеньевый гравий и повернулся, чтобы бежать обратно под завалы, в эту рушащуюся, пылающую бездну, я атаковала. Он всегда реагировал быстро, удивительно быстро для того, кто не изучал рокушики — но мои клыки уже погрузились в тёплую плоть его шеи, несмотря на мешающийся воротник его дурацкого пальто. Слабая защита от вампира — как и карамель, с запозданием облепившая мои клыки, забившая мне рот — и тут же начавшая таять.       — Спи, мой сладкий принц. И до свидания. Больше мы никогда не увидимся.       И откуда только в моей голове возникла эта затасканная банальщина? Мне хотелось сказать совсем другое, но я не имела права. Я уступила соблазну подержать его тело в руках чуть дольше необходимого, ощутить тепло и мягкость ткани под своими ладонями. Когда он проснётся, то возненавидит меня, истово и яростно, как он умеет. Но пока что, в эти драгоценные пару секунд, я смотрела в его непривычно расслабленное лицо и чувствовала что-то… Что-то невыносимо человечное.