Мягче только объятия твои..

Наши мысли, как дети, чистые

И молчалива любовь..

За окном моросил сильный осенний дождь. Саша сидит в комнате, залипая в тик ток. Комната увешана разными плакатами, на столе какие-то учебники, которые он сам не помнит, когда открывал. Также рядом лежат какие-то листы со стихами, некоторые помяты, а некоторые вот вот упадут с поверхности, но поэта это не сильно волнует. Куда больше волновало то, что его друг ему не отвечал уже на протяжении нескольких часов после школы. Ни ответа, ни привета. А между прочим уже 10 часов вечера! Почему волновался? Потому что знал, что рыжеволосый паренёк бы сказал, если бы у него были дела, если бы он обиделся, если бы ему было плохо, а сейчас он просто молчит. Из вкладки тик тока брюнет то и дело заходит в телеграмм, в надежде увидеть хоть одно, пусть самое простое сообщение, но ничего не было. Переписка за последние несколько часов состояла только из его сообщений. Слишком непривычно, от того он и беспокоился. Из тревожных мыслей выдал стук в дверь. Тот сразу сорвался, подбегая ко входной двери, смотря в глазок. Увидев рыжую макушку, он без сомнений открыл, после чего застыл в недоумении, в котором читалось беспокойство. Ваня был весь мокрый из-за дождя, светло-голубые джинсы порваны, а из-под них виднеется кровавая ссадина,голова опущена, но можно было увидеть пустоту в его глазах. Пушкин не помнит, когда он Ваню видел в таком состоянии? Не помнит. Такого Пущина он видит впервые. - Ваня! Что случилось?.. - голос дрогнул, в нём было чистое беспокойство. Он сразу же коснулся спины друга и провёл его в квартиру, попутно закрывая дверь, - почему ты без зонта? Смотри, ты же весь мокрый! А ссадина откуда? Он задавал вопросы, начиная снимать со старшего насквозь мокрую светло-зелёную джинсовку. Ни одного ответа на свои вопросы он не получил, рыжеволосый всё также неподвижно стоял, смотря куда-то в ноги. - Что случилось-то? - ответа так и не последовало, он просто снял свои кроссовки, подходя к младшему и складывая свою голову тому на плечо, от чего тот слегка дёрнулся, но не отстранился, а наоборот сложил свои руки на слегка подрагивающую от холода спину, - Ванюшь.. Почему ты в таком состоянии? Я очень волнуюсь, ответь, пожалуйста.. - Я рисовал сидел, - тихо начал Ваня, - отец пришёл, а я не успел всё спрятать. Он снова взбесился. Кричал что-то, но я уже не особо помню, прости. Хотя что-то из разряда "я пытаюсь из тебя сделать нормального человека, а ты сидишь и вместо того, чтобы учиться, достал опять свои краски" точно было, - он говорил всё тише и тише, пока не начал говорить шёпотом, чувсвуя ком слёз в горле, - он всё выкинул. Холст порвал.. Сашу переполняла злость. Как бы он хотел врезать отцу друга. Он никогда не понимал его ненависти к рисованию своего сына, тем более который потрясающе рисует. Он крепко обнял худое бледное тело, начиная поглаживать по спине. Послышался всхлип. Он знал, как Ване было дорого его творчество, поэтому каждый раз, слыша что-то подобное, ему хотелось ударить каждого, кто хоть что-то скажет в сторону светящегося паренька. - Мне жаль, - это было всё, что смог выдавить поэт, попутно беря того за руки и ведя к себе в комнату. Он усадил его на кровать, попутно залезая в шкаф с одеждой. Достал одну из своих футболок, которая была довольно большой для старшего, а также шорты. Ваня всё ещё безжизненно смотрел куда-то в пол. Он, промокший насквозь, напоминал поэту мокрого, беспомощного котёнка, которого выкинули на улицу. Саша его до невозможности любил, и Ваня знал об этом, как и Саша о Ваниной любви, но оба не осмеливались сказать, хотя всё прекрасно понимали. Пушкин опускается на колени перед рыжеволосым пареньком, хватая его за плечи. Так осторожно, будто Ваня хрусталь и может разбиться от одного неправильного движения. - Ванюшь, тебе нужно переодеться и в душ, - осторожно начал младший, осматривая его с ног до головы, а чуть позже добавил, - и ссадину твою обработать. Ты упал где-то? Получил на свой вопрос лишь лёгкий кивок. Пущин медленно поднялся на ватные ноги, беря одежду и говоря тихое "спасибо тебе", удалился из комнаты. Следующим звуком было открывание двери ванной, а потом и звук её закрытия. Сердце юного поэта не унималась, было жаль своего друга. Очень жаль. Пущин ничем не заслужил такого. Он прекрасно рисует. Саша обожал его рисунки. Все рисунки, подаренные старшим, висели у того около кровати, и он очень любил рассматривать их перед сном, проматывая все счастливые воспоминания с его лучиком света. Ты в своей серой футболке Плечом чувствую мягкий хлопок.. Будучи в своих мыслях, брюнет отдалённо слышал, как отворилась дрерь, тихие шаги босых ног, тихий, облегчённый вздох, но из транса его вывели только объятия со спины и рыжая макушка на плече. Волосы Вани были всё такими же мокрыми, но они уже пахли Сашиным шампунем и чем-то родным. Немного испугавшись внезапных объятий, он раскинул руки, но увидев у себя на талии драгоценные, хрупкие запястья, успокоился и повернул немного голову, чтоб увидеть прекрасный профиль веснушчатого лица. Серая футболка Саши была немного мокрая от капель воды, что капали с волнистых волос. А Ваня всё сильнее прижимался, чувствуя мягкость футболки и тепло от тела друга. - Ты чего так задумался? - разрезал тишину рыжеволосый. - О тебе думал. - И что надумал? - он задал ещё один вопрос, но уже тише. Румянец прилил к щекам, от такого нежного "о тебе думал" тело покрылось мурашками. Саша промолчал, не осмелился, снова. Он лишь отстранился от объятий и повернулся всем телом к Пущину, тепло посмотрел в его голубые глаза и снова усадил на кровать. - Сейчас перекись с пластырями принесу, - коротко сказал он, выходя из комнаты, а у Вани уже глаза начинают блестеть от слёз и безысходности, но нет, он не плачет. Он сожалеет, что они не осмеливаются в слух сказать три заветных слова и быть счастливыми. Саша ушёл ненадолго, спустя минуту уже вернулся неся пластыри, вату и перикись. Осторожно уселся перед рыжеволосым, осматривая рану. Кровь почти смылась, но было видно, что Пущин почти не трогал ссадину, потому что та сильно болела. - Ванюшь, сейчас больновато будет, но ты не волнуйся! Я подую, хорошо? И Ваню снова будто током прошибло. "Я подую, хорошо?" отзывалось эхом в голове, а с щек не спадал румянец. Он кивнул, чувствуя жжение на своей коленке от ваты с перекисью, после чего зашипел. - Ай, ай.. Саш.. - он попытался отодвинуть руку поэта, но тот, как и обещал начал дуть на рану, свободной рукой поглаживая того по руке. - Шшш, тихо. Я осторожно, - и снова прикоснулся к ране, почти невесомо, но на вате остался след крови. Пущин зашипел ещё несколько раз, а потом уже начал подавлять, терпеть. И вытерпел. Теперь на покрасневшей коленке красовались два пластыря, на одном из которых Саша в шутку нарисовал солнце, а на другом нелепый цветок. И Ване стало смешно, радостно. Он счасливо улыбнулся, даже немного похихикал. Пушкин был готов хоть целую планету отдать, лишь бы постоянно видеть эту улыбку и слышать этот очарователтный смех. Мягче только объятия твои.. Положив всё на стол, брюнет уселся рядом с Пущиным, всматриваясь в повеселевшие голубые глаза. - Хочешь спать? - еле слышно спроспросил Сашка. - Хочу. - Тогда ложись, - сказал он, вставая с кровати. - А ты? Только не уходи.. - обеспокоено затараторил Ваня. - Куда я уйду, глупый? Рядом останусь, ложись. А ведь и вправду лёг, попутно прикрывая Пущина тёплым одеялом. Ваня отвернулся к стене, а Саша лежал на спине, всматриваясь в белоснежный потолок, как будто он был очень интересным. Повисла тишина. Не неловкая, не давящая, а такая спокойная, что начинало клонить в сон. - Саш.. - сонным шепотом сказал Ваня - Что такое? - он резко повернулся, думая, что вдруг что-то случилось. - Я люблю тебя.. Весь мир перевернулся с ног на голову. Ваня сказал это, он смог. В глазах читалась радость, нежность и небольшие кристалики слёз счастья. - Я тоже, Ванечка! - воскликнул брюнет чуть громче, но ответа не услышал, лишь тихое сопение. Пущин уснул. А Саше больше и не надо. Завтра утром и он ему признается, всё теперь у них будет хорошо. Почти провалившись в сон, он осторожно подполз к старшему, нежно обнимая, чувствуя, как худые холодные руки прижимают его к себе сильнее, и Саша мог поклясться, что самые мягкие объятия были только у Пущина.