Намерение – лишь эхом

— Ты специально выбрал время, чтобы до начала игры осталось пять сраных минут? — шипел Натаниэль, пока его толкали к стене. Эндрю промолчал. Он вскинул взгляд, и Натаниэль почувствовал, как уголки губ дрогнули в прищуренной глазами улыбке – несуразной, глупой и совсем не подходящей ситуации. Натаниэль не планировал и даже не хотел улыбаться. Он прекрасно понимал, зачем его привели сейчас сюда – он видел. Что тогда, перед матчем – стоило подбежать, нарушая уставное соглашение, к Лисам, чтобы просто перекоснуться беззвучным с Кевином – Натаниэль увидел в глазах Эндрю что-то… не от мира сего, что сейчас, пока тот, удерживая острый взгляд на лице Натаниэля, опускался на колени. То было что-то удушающе стальное, раскаленное настолько, что обжигало уже не жаром – обжигало холодом. Умертвляло, струясь смертельной угрозой прямо в пах, и, наконец, по-животному опасным приковывало. К месту, к моменту, к себе. И Натаниэль в этом терялся, словно вместе с дезориентацией в тесном пространстве он не разбирал собственного тела. Словно Эндрю в нем что-то переключил, чтобы все, что Натаниэль мог, это усиленно чувствовать, не беспокоясь в разбирательствах что, где и почему. Потому что Эндрю знал толк в том, что он, блять, сейчас делает. И, как управлять поддающимся впервые в жизни Натаниэлем, он знал, казалось, еще в разы лучше. Натаниэль сомневался, что Эндрю в нем простейшим образом не списывал одну единственно верную правду: это Нат позволял только с ним и для него. Если бы Эндрю смотрел на него еще хоть несколько секунд, короткая дрочка пока не вставшему члену была бы и не нужна, но сейчас, когда Эндрю – то ли передумав в последний момент, то ли, что более вероятно, сделав это специально – оставил им всего ебучих пять минут, уже явно слетевших к четырем, на это не было времени. Натаниэль, может, и хотел эту редкую между ними близость растянуть на подольше, хотел задержаться и утонуть в невероятном восхищении между своих ног, но у Эндрю явно были продуманы планы. И даже если Натаниэль был готов сорвать между Воронами и Лисами матч, это привлекло бы к двум потерявшимся игрокам слишком много внимания. А Натаниэль не был готов рисковать. Только не Эндрю. Грубость руки Эндрю ощущалась не только в резкости темпа по напрягающемуся с каждой секундой члену, но и в жесткости его мозолистой кожи. Эндрю удерживал его за бедро, абсолютно, похоже, не собираясь опускать взгляд – он смотрел все также, с привычно безучастным и отсутствующим видом, но даже этому не удавалось скрыть всего того, что обманчивой гладью утягивало в невозможность своей бездны. Натаниэль верил, что на самом деле дно у этого есть, но прежде, чем он успеет в него опуститься, его разорвет давлением миллиарда скрытых чувств. Эндрю прятал их множество в глазах – а потому находиться там было сродни смерти. Натаниэль не видел дна сейчас, однако того, что плескалось под зеркалом кофейной поверхности и расширившихся неразбавленным эспрессо зрачков, хватило, чтобы пах стянуло всплеснувшимся возбуждением. Натаниэль судорожно выдохнул, кусая губу, и запрокинул голову к стене. — На тебя невозможно смотреть, — подведшим голосом усмехнулся он и все же, зажмурившись до побелевших точек, вновь склонил голову вниз. Светлые волосы сниспадали на лоб Эндрю, прикрывая с такого ракурса глаза. Он явно потерял интерес, когда Натаниэль разорвал их зрительный контакт, поэтому, стоило вновь на него взглянуть, Эндрю, угадав, поднял глаза обратно. И эта картинка сводила с ума – растрепанного от шлема Эндрю во влажной форме, стекающих по вискам каплям пота и мокрым у корней волосам. Член ощутимо дрогнул в его руке – это почувствовал даже Натаниэль. — Так не смотри, — хмыкнул Эндрю, и это была последняя возможность попялиться друг на друга так. Время тикало к окончанию межтаймового перерыва, к началу игры и обязанности расходиться, ведь оставаться здесь на лишние минуты им было буквально нельзя в силу игры в стартовом составе своих команд. Поэтому, стоило члену окончательно отвердеть под быстрыми движениями руки, Эндрю свернул свое внимание только к нему. Натаниэль сглотнул, когда Эндрю, широко раскрыв рот, вытащил язык, чтобы опустить на него текущую головку. Последним, что он увидел, была упавшая на язык капля предэякулята, и вид этого к черту выбил весь воздух из груди. Эндрю медлить тоже не стал, заглатывая член целиком. Ногти заскребли по стене. У основания Эндрю задержался лишь на мгновение, в следующее же начал двигаться, щекоча дыханием разгоряченную влажную плоть каждый раз, стоило только соскользнуть куда-то выше. Смотреть на это было нахуй невыносимо. От вида самого подрагивания светлых ресниц, до пропадающего в тепле мягкости его рта члена, у Натаниэля подгибались колени. Эндрю, стоящий перед ним на полу, не просто сосал: он натягивался на член, пропуская в горло так легко, словно делал это каждый блядский день. На хаос собственных действий Эндрю даже не попытался скупиться. Он усугублял его от секунды к секунде, и если в голове Натаниэля когда-либо еще были мысли, то сейчас от них осталось неоспоримое ничто. Нестройный темп сменял размеренные движения вверх и вниз на быстрые, резкие и рваные, такие, что Эндрю давился, зависая у лобка. Член вибрировал от его кряхтящих стонов, тонул во влаге бурлящей при этом в глотке слюны – она стекала Эндрю по подбородку, выливалась избытком вспененной влаги – и этот пиздец срывал Натаниэлю крышу. Мокрая тишина заполнила голову настолько громко, что, будь Натаниэль сейчас при сознании, мог бы удивиться отсутствию постоянного потока мыслей. Нервные окончания сходили с ума, руки пробило в нереальный тремор, а картинка давно сменилась звездной темнотой. Натаниэль вжался в стену, чтобы только не начать толкаться в Эндрю бедрами, но это нихуя не избавляло от проебывающих ощущений. Ведь сказать, что Эндрю был «хорош» являлось бы самым премерзким оскорблением. Эндрю успевал не только двигать по длине головой – он то и дело отстранялся, сокрушая в Натаниэле последнюю жизнедеятельность адеквата. Нат плавился от игр его блядского языка, таких, что тело подбрасывало на месте. Натаниэль дергался, ломал о стену ногти, второй рукой уничтожая остатки порядка на голове. Он давно стянул бордовую повязку на шею, оттягивая ее куда-то в сторону – чтобы занять зудящие конечности чем, блять, угодно, лишь бы не расщепиться на месте. Натаниэлю необходимо было держаться ощущением хотя бы за что-то, чтобы система его организма, потерявшись, не решила закончиться одним и коротким прощанием. Эта потеря была бы бесповоротной. Сжимающиеся до болезненности губы, размашистые движения языка, поцелуи и вакуум на головке ебашили электричеством в самый мозг. Иначе Натаниэль не мог объяснить, почему метался от действия к действию, то истерически усмехаясь где-то между задушенными стонами от резкого удара затылком по стене, то расфокусированно поглощая заглатывающего и дразнящего Эндрю внизу. Натаниэль хотел и одновременно буквально не выносил видеть, как втягиваются при вакууме его щеки, как дрожат от срывающихся по члену стонов ресницы, как тянется и сразу рвется нить слюны и смазки между головкой и покрасневшим языком, как, сука, выглядит Эндрю, когда, взявши целиком, прижимается к лобку. Натаниэля хуярит без какой-либо остановки. Член пульсирует, отдаваясь ощущением по телу выше, но больше всего это ощущается тогда, когда Эндрю погружает его в узость стенок своей глотки. О предупреждении Натаниэль не думает – то срывается с губ задушенным повторением имени Эндрю само, и Эндрю, впервые сместив с бедра одну из рук, обхватывает мошонку. Натаниэль вскидывает бедра, извиняется, но сразу же громко стонет, потому что горячие пальцы умело сжимают его яйца, перекатывая между собой. И Натаниэль не понимает, что происходит с ним дальше. Возможно, это заканчивается мир. А возможно – он сам. Оргазм накрывает напряженные после первого тайма и ебнутой круговерти ощущений мышцы настолько сильно, что Натаниэль действительно стирается изнутри. Он перестает быть хоть чем-то и кем-то. Остается лишь безвольная оболочка. Натаниэль получил больше, чем мог просто хотеть. Он больше этой реальности не нужен, как, впрочем, и реальность – ему. Так, оказывается, он думал, когда услышал за дверью голоса и приглушенный топот. Глаза распахнулись, мгновенно опускаясь вниз, и, задохнувшись, Натаниэль понял: он ошибался. Мир закончился сейчас. Эндрю так и сидел между его ног, задрав голову и смотря теперь снова прямо в глаза: похабно, мутно, вожделенно, – а губы его, невъебенно влажные, опухшие и такие манящие, что-то в Натаниэле щелкнули. Он упал на колени, игнорируя боль, и протянул к чужому лицу руки. Останавил в паре сантиметров от щек. Натаниэль не узнал свой голос: — Могу я... — Да. Кожа Эндрю под ладонями горела не хуже, чем его раскрывшиеся сразу в ответе губы. Натаниэль не вел ни мгновения поцелуя, сразу сраженный напористой кусачестью Эндрю. Поцелуй вышел ужасно, как показалось Натаниэлю, коротким, и все же весь вкус он успел ощутить. Вкус спермы, пяти минут и прожаренной инициативы. А потом Эндрю отстранился и поднялся первый. Он ничего не сказал, просто развернулся и, щелкнув замком двери, вышел. Лишь напоследок, когда уже выглянул в коридор, бросил единственное «тридцать секунд». Натаниэль услышал это на фоне не только от него. Вдалеке, с той стороны, где корт Лисов выходил коридором на поле, тренер Ваймак кричал это тоже. Натаниэль моргнул. Втянул воздух. А потом хрипло рассмеялся. Эндрю сделал это не просто специально. Эндрю урвал его перед самым таймом, перед выходом на блядское поле, чтобы, доведя до оглушающего оргазма, выпустить без передышки в игру. Натаниэль поднялся на дрожащие ноги, с силой стискивая притащенную с собой черную клюшку в руках. Пальцы ее не держали, а ноги отказывались держать Ната на себе. — Эндрю, — выдохнул Натаниэль, чувствуя, как натягиваются от отцовской улыбки шрамы на щеках. Он сам размажет Лисов сегодня. Своими руками. Каждого, со вкусом, по одному – так, что хозяин и Рико забудут о его опоздании ко второму тайму. Ведь в этот раз он забьет в ворота Эндрю больше мячей, чем позволит ему обратно отбить. Натаниэль сглотнул горькость, общую с Эндрю слюну и двинулся, поправляя одежду, к выходу. Он покажет, на что, блять, способен тоже.