Suga Rush

— Я тебя выебу, придурок! Попробуй только ещё раз ко мне сунуться! — Юнги почти рычит, яростно отпихивая от себя удерживающего его Тэхёна. — Ебалка не отросла, чмошник! — Кривится Чимин, показывая парню фак. Чонгук тянет друга за рукав, в глубине души надеясь всё-таки избежать мордобоя. С самого начала между Чимином и Юнги что-то не заладилось. Гук не знал, с чего это началось, но каждый раз, когда они пересекались в коридорах компании, в воздухе будто летели искры. Они могли обменяться всего парой слов — и этого хватало, чтобы вспыхнуло пламя. Сегодняшний случай очередное тому подтверждение. Чон прекрасно помнил, что зал для практики на это время был забронирован для них с Чимином. Парни планировали доработать несколько сложных моментов в связке, а тут… Ошибка менеджера привела к тому, что их время каким-то образом пересеклось с расписанием Мина и его команды. Гук только успел заметить, как Юнги, увидев их, резко замер у зеркала, а Чимин уже шагнул вперед с тем самым взглядом, который обычно не предвещал ничего хорошего. — Какого хера вы здесь делаете?! — Прозвучало из уст скривившегося Пака, а дальше понеслась. Чонгук, чувствуя, что запахло жареным, вновь потянул друга за рукав, пытаясь увести его из зала. Он знал, что проще разобраться с менеджером, чем выслушивать разъярённого Юнги и пытаться остановить Чимина, который уже сжал от злости кулаки. — Чон, уведи этого ëбнутого нахуй отсюда! — Мин разве что ядом не плевался. — Хëн, ты перебарщиваешь! — Чонгук уже тоже начал потихоньку закипать. Но окончательно портить отношения со старшим ему не хотелось, потому что он Юнги уважал. Пусть тот и вёл себя иногда как паскуда. Однако, паскуда талантливая, во всех смыслах. — Хули ты там тявкаешь?! — Чимин рвётся вперёд, но Гук перехватывает его поперёк груди, удерживая на месте. Благо, что младший сильнее и выше на пол головы. — Чон, да уведи ты его! — Рявкает Тэхён, не без помощи Намджуна оттаскивая Мина подальше, — они сейчас тут всё разнесут! Чонгук силком вытаскивает Чимина из зала, крепко удерживая его за плечи, стараясь не дать ему вырваться. Чимин брыкается, в глазах пылает ярость, и Гук чувствует, как тот весь аж кипит от негодования и желания вернуться, дабы подпортить чужое лицо. — Чимин, прошу, уймись! — Шипит Чон, уводя друга подальше. — Вас уже весь этаж слышал. — Да мне насрать! — Пак дёргается, скидывая с себя чужие руки. — Тебе вообще плевать, что они заняли наше время? — Это просто ошибка, — Чонгук устало вздыхает, нажимая кнопку вызова лифта, — сейчас подойдём к Хосоку, и он во всём разберётся. — Муха блядская, меня просто вымораживает твоё спокойствие! — А меня твой идиотизм. — Чон довольно грубо заталкивает друга в кабинку, нажимая на нужный этаж. — Однажды ваши вечные стычки приведут к тому, что нас нахуй выгонят из компании, и поедем мы с тобой обратно в Пусан, к маменькам под крылышко. — Скажешь тоже... — фыркает Чимин, — мы уже давно не трейни, чтобы нас можно было как безродных щенков вышвырнуть на улицу. Чонгук ничего не ответил. Нет смысла спорить с Чимином. Особенно, когда он в таком состоянии. Да и, стоит признать, он отчасти прав, говоря о том, что они уже давно имеют свой вес в индустрии. Просто Чонгук устал от их вечных конфликтов с Юнги, а Пака кимпабом не корми, дай только сцепиться со старшим и устроить очередную потасовку на ровном месте. Вообще-то, Чимин никогда не был задирой в общепринятом смысле. Они дружат ещё со школы, где впервые познакомились на каком-то спортивном мероприятии. Будучи школьником, Пак принадлежал к той категории детей, которых обожали все — от учителей до учеников и даже их родителей. Добродушный, смешной, всегда улыбчивый парень мог обаять кого угодно. Недаром его выбрали старостой класса, а в последствии и президентом школы. Он всегда умел находить подход к людям: даже с теми, кто казался не самым дружелюбным, ему удавалось наладить контакт. Секрет был прост — искренность и теплота, с которой он относился ко всем. Ему хватало одного взгляда, чтобы понять, что волнует человека, а поддержка, казалось, приходила от него так же естественно, как его светлая, обезоруживающая улыбка. Возможно, именно это и выделяло его среди остальных. Когда кто-то нуждался в помощи, Чимин был первым, кто предлагал поддержку, будь то одноклассник или новичок, робко стоящий в коридоре школы. Наверное, именно это и подкупило маленького Чонгука. В последствии они стали близкими друзьями и даже поступили в один университет. А когда Чимин влетел в их комнату в общежитии с горящими глазами, размахивая у него перед носом объявлением о наборе трейни в одну небезызвестную компанию, без раздумий согласился пойти на кастинг вместе с другом. Пак и там его не подвёл, заявив, что работать они будут исключительно вместе, когда их оповестили от том, что они оба прошли прослушивание. А дальше — бесконечные бессонные ночи за практикой, отчисление из университета, голод и хроническая усталость, которые сполна окупились громким дебютом спустя два с половиной года непрерывной работы. Чимин был всегда рядом, готовый подставить своё плечо в любой ситуации. Безграничная преданность своему делу — пожалуй, первое, что бросается в глаза при взгляде на Чимина, чья жизнь теперь вращается исключительно вокруг музыки. Он трудится над каждым движением, над каждой ноткой, выверяя их до Абсолюта. Чонгуку не раз случалось видеть его в пустой танцевальной студии глубокой ночью, когда все давно разошлись по домам, а он продолжал оттачивать связки до тех пор, пока не падал от усталости. С возрастом в Чимине проявился редкий дар сочетать в себе мягкость и нежность с твердостью характера. Он доброжелателен, всегда готов поддержать друзей и знакомых, открыт для всех, кто искренне стремится к нему, и потому так легко находит общий язык с людьми. Даже стафф его обожает — здесь он не просто звезда, а человек, который может выслушать и подбодрить в трудную минуту, никогда не ставя себя выше других. А это в их кругах довольно большая редкость, потому что всем, как известно, не угодишь. Но у Чимина это всегда получалось на отлично. Однако, несмотря на добросердечие, он никогда не был тем, кто позволил бы другим перейти личные границы или сесть себе на шею — если ему что-то не нравится, он говорит об этом прямо, порой застав этим человека врасплох. Чон хмыкнул, кинув быстрый взгляд на плюхнувшегося в своё рабочее кресло друга, сохранявшего максимально недовольную мину. Тот что-то быстро строчил в телефоне, нервно притопывая ногой. Чонгук уверен, что тот пишет гневное сообщение Хосоку, их менеджеру, который так неосторожно допустил ошибку в расписании. — Заебало! — Зло цедит Пак, швырнув телефон на стол. — Что сказал Хоби-хëн? — Чонгук заваривает им обоим растворимый кофе — жуткое пойло, но в сложившейся ситуации идти вниз за нормальным не очень-то хотелось. — Что разберётся, — гримасничает старший, но стаканчик с кофейной жижей принимает с благодарностью, сразу делая большой глоток. Жжëная горечь прокатывается по горлу, немного отрезвляя и приводя мысли в порядок. — А что он, блядь, ещё может сказать? Иногда мне кажется, что у Мина тут все на подсосе, готовы ему разве что жопу не подставить, лишь бы талантливейший из талантливых не харкнул в них, проходя мимо. Чонгуку от чего-то становится смешно. — Я не понимаю... ты завидуешь, что ли? — Он весело сверкает глазами, хохотнув. А красноречивый взгляд, подаренный ему Чимином, только подтверждает его догадку. — Было бы, кому завидовать! — Пак передёргивает плечами. — Если бы эта лисья морда с зашкаливающим чсв не вёл себя, как последний кусок говна, — он делает паузу, снова приложившись к своему стаканчику, — глядишь, и я бы начал ему в рот заглядывать, да дифирамбы петь, восхваляя нечеловеческий талант его Высочества. А так, эта куриная жопа с дешёвым закосом под Эминема мне на пол не упала, чтобы я ему ещё завидовал! Чонгук присвистывает. Вопреки всему сказанному, по его личному мнению, Юнги никогда не был зазнавшимся или высокомерным. Наоборот. Люди тянулись к Мину, желая завести с ним если не дружбу, то хотя бы тёплые приятельские отношения. А уж о количестве артистов, мечтающих поработать с рэпером, и говорить нечего. Чон и сам иногда мечтал хотя бы раз записать с ним совместный трек. Чонгука всегда восхищала способность Юнги к самовыражению, его глубокая лирика и умение выложиться на сцене на тысячу процентов. Но его мечта вряд ли когда-нибудь осуществится, с учётом их отношений с Чимином. А друга предавать он не станет, даже если и сам не считает сей факт предательством. — Знаешь, — тянет Чон лениво, попутно включая свой компьютер, — мой психолог сказал бы, что ваши отношения больше похожи на сексуальное напряжение, чем на настоящую неприязнь. — Твой психолог — говно! Я давно тебе об этом говорю. — Старший закатывает глаза. — Я в жизни бы не дал этому придурку! — А вот это уже прозвучало как-то неуверенно. Чон тихонько хмыкнул. — Может, дело не прям конкретно в нём? — Выдвигает он предположение, покачиваясь на стуле. — Возможно, ты просто устал, и твоему организму нужна разрядка? — А я смотрю, ты у нас в этом деле преуспел, — Чимин ехидно скалится, разворачиваясь к нему всем корпусом, — у тебя-то разрядка идёт полным ходом, как по расписанию. — Не понимаю, о чём ты, — Чонгук с преувеличенным интересом рассматривает что-то в мониторе, пряча глаза под отросшей чёлкой. — Ой, вот только не пудри мне мозги! Я прекрасно знаю, что ты с кем-то самозабвенно трахаешься. Твои странные часовые перерывы, стабильно три раза в неделю, наводят на определённые мысли. А потрёпанный вид, распухшие губы и блестящие глазëнки по возвращении выдают тебя с потрохами. — Голословные обвинения. — Ты с кем-то спишь, засранец. — Пока не доказано — не ебëт, что сказано. Слышал когда-нибудь такое выражение? — Ну ты и мудила, конечно, — Чимин обиженно цокает языком, вновь поворачиваясь к своему компьютеру, — я всё равно узнаю кто это. — Всё ещё не понимаю, о чём ты. Чонгук на самом деле давно бы уже рассказал другу о том, что закрутил довольно бурно развивающийся роман полгода назад. Просто, если Чимин узнает с кем он его закрутил, то со стопроцентной вероятностью Гуку придётся собирать свои причиндалы по ближайшим мусоркам. И это в лучшем случае. В худшем, друг просто разочарованно покачает головой и следующим утром Чон обнаружит лаконичное «пидрила», выведенное аккуратным почерком у себя на лбу. Спасибо, если ручкой, а не перманентным маркером. Плавали, знаем. За столько лет дружбы чего только между ними не происходило. Хотя, вполне возможно, Чонгук просто-напросто себя накручивает. — Ну, что у вас произошло, котятки? — Дверь студии неожиданно открывается, и на пороге появляется Хосок, светя своей лучезарной улыбкой во все тридцать два. — Это к тебе вопрос! — Чимин тычёт в него пальцем, вновь начиная закипать, — Какого хера этот долбоёб и Ко заняли наше время в студии? — Подожди, — Хосок достаёт из кармана смартфон и начинает в нём что-то листать, — у них не должно быть сегодня репетиции, я… черт… — Он поднимает взгляд и чуть виновато улыбается, — я перепутал даты и записал вас на следующую среду… — Да какого же хуя, хён?! — Пак мученически заламывает брови и легонько бьётся лбом о стол. — Ты, блять, издеваешься?! — Хоби-хён, серьёзно, — Чонгук тоже хмурится, понимая, что им с Чимином, возможно, придётся отрабатывать танец ночью, когда все уйдут. И это при условии, что не найдутся такие же страдальцы с нехваткой времени для репетиций. — У нас концерт через три недели. Здание компании давно нуждалось в капитальном ремонте. Просторным его можно было назвать разве что с огромной натяжкой, а на всю танцевальную часть приходилось всего два зала — и то, один из них сейчас был закрыт на реконструкцию. Потолок там давно начал протекать, отчего лампы мигали, как в фильме ужасов, и после пары жалоб руководство всё же решилось на ремонт. В результате весь рабочий процесс держался на единственном оставшемся помещении, расписанном по минутам на недели вперёд. Поменяться местами с кем-то было практически нереально: каждая группа, каждый сольный артист, даже новички с тренерами — все дрались за крошечные окошки в графике. Для Чимина и Чонгука эта репетиция была особенно важна. Камбэк уже дышал в затылок, и каждый день промедления буквально выбивал почву из-под ног. Отрабатывать детали, полировать связки, синхронизироваться до миллисекунды — всё это требовало времени и пространства, которого сейчас, как назло, не было. Ошибка с бронированием выглядела как удар под дых, и, учитывая их состояние на износе, воспринималась болезненнее обычного. Все понимали, что скоро станет легче. Уже почти достроено новое здание — светлое, просторное, с залами для хореографии, персональными студиями звукозаписи и даже зонами отдыха. Там должно было быть всё: качественный звук, зеркальные стены от пола до потолка, кондиционеры, которые не шумят, и расписание, которое не заставит артистов грызться из-за одной ошибочной отметки в календаре. Но пока — только обещания. Переезд переносился с месяца на месяц, и ребята продолжали работать в условиях, где малейшая накладка могла свести на нет дни подготовки. — Так, отставить сопли разводить! — Менеджер что-то быстро печатает, приняв серьёзный вид, — я ошибся, я и исправлю всё. Если что, отпущу вас отоспаться, а ночью договорюсь с охраной, чтобы вас пустили в зал. — А если кто-то тоже решит заявиться? — Чонгук скептически переглядывается с Чимином, — сам же знаешь, что за зал война идёт. — Не решит, — Хосок блокирует смартфон и убирает его в карман, — можете отваливать по койкам, к полуночи вернётесь. Я договорился с начальством. Лицо Чимина светлеет. Он привык практиковаться ночью, когда в здании уже никого нет, и не нужно заботиться о времени. Ну, подумаешь, не поспят ночь. Вот пройдёт камбэк, отыграют концерт, а там и отоспятся пару дней вдоволь. Как будто в первый раз... Часы перевалили за полночь, когда в зале снова заиграла музыка. Плотный бит разнёсся по пространству, отражаясь от зеркал и деревянного пола. Свет был приглушённый, только лампы над основным зеркалом горели вполсилы, создавая ту самую атмосферу поздних ночных репетиций — когда в мире будто остаются только они вдвоём, движение и звук. На полу валялась растянутая толстовка Чонгука, бутылки с водой раскиданы по углам, а динамики то и дело тихо хрипели от перегруза. Чонгук сосредоточенно двигался по центру, повторяя связку в очередной раз, а Чимин стоял сбоку, наблюдая и сверяя всё до миллиметра. — Блять, Чонгук, — выдохнул он, не сдержавшись, — в припеве, на второй строчке, руку вверх, а не в бок. Сколько можно? — Да я вверх и делал! — отозвался тот, не останавливаясь, и тут же ошибся на следующем шаге, чуть не поскользнувшись. — Ага, конечно, — протянул Чимин с прищуром. — Только вверх у тебя, видимо, это «на сорок пять градусов, с опорой на твоё безграничное эго?» Чонгук засмеялся, махнул рукой и подошёл к зеркалу, вытирая лоб футболкой. Пот стекал по вискам, футболка прилипала к телу, дыхание сбилось. — Ладно, давай ещё раз. Они встали в позицию, короткий отсчёт — и снова музыка. На этот раз всё вышло чётче: плечи в одной линии, шаг в ритм, руки — как надо. В середине связки Чонгук вдруг повернул голову и подмигнул в зеркало, отчего Чимин фыркнул, но не сбился. Напротив, стал двигаться ещё точнее, будто бросая молчаливый вызов. Так и шло: волна за волной, шаг за шагом, пока пот не начал капать на пол, а дыхание не стало больше походить на хрипы. Но они не останавливались. Вновь отсчёт. Музыка. В связке всё шло по накатанной — шаг, резкий разворот, движение плечами в ритм. И вот — тот самый момент, на котором они спотыкались каждый чёртов раз. Чонгук резко делает шаг вперёд и почти полностью уходит вниз, в глубокий наклон, колени скользят по полу, корпус уходит параллельно, словно мост. В этот же миг Чимин, разгоняясь сзади, прыгает прямо над ним — точным, отмеренным прыжком, выверенным до сантиметра. Он пролетает над Чонгуком так близко, что пряди волос задевают его плечо, и в ту же секунду, едва касаясь пола, уходит в перекат — и из него почти без паузы, на отскоке, делает обратное сальто. Чисто, мягко, с ощущением, что гравитации не существует. — Заебись, — выдыхает Чонгук, оставаясь в своей позиции на полу и глядя, как друг мягко встаёт, не сбиваясь с ритма. — Я ж говорил: главное — доверься, — отзывается тот, переводя дыхание. — Ты держал позицию идеально. Это движение они репетировали неделями, и каждый раз что-то шло не так: то угол прыжка, то тайминг, то ноги скользили. Но сейчас, наконец, получилось. Срослось. Сработало, как надо — без пауз, без заминок. Один — опора, второй — полёт. А потом — синхронное падение вниз, почти одновременно. Резкий бросок в пол, плечо касается паркета, и оба, не сбиваясь, уходят в короткий флоу: вращение корпуса, поддержка на локтях, скольжение — лёгкий акцент из брейка, вставленный в конец. Трек заканчивается. Наступает звенящая тишина. Только тяжёлое дыхание и усталые, но горящие глаза. *** Чимин стоял в лифте, недовольно уставившись в одну точку. Не то чтобы он прям злился... просто если сейчас вслух скажет всё, что думает о Мин Юнги, система может не выдержать, и он застрянет нахрен между этажами. Чонгук уже шутит, что у него одержимость. А ведь началось всё, как всегда, с херни. Чимин пришёл за чаем на общую кухню, а Юнги уже стоял у стола с кружкой. Можно было просто разойтись, но нет же. Тот пробормотал что-то невнятное — то ли «не спи на ходу», то ли «разуй глаза» — и всё, у Чимина подгорело. Дальше пошло по накатанной: слово за слово, хуём по столу, и через две минуты Чимин уже впритык, толкает его в грудь и орёт что-то на непереводимом корейском. Всё, как обычно. Юнги, конечно, в долгу не остался. Орал так, что его было слышно на нижних этажах. Но при этом и пальцем его не тронул. Ни разу. Только перехватил запястья, когда Пак попытался схватить его за грудки, словно бешеного кота, чтоб не поцарапал. Держал крепко, но аккуратно, зараза такая. И смотрел так, как будто сейчас плюнет. Или поцелует. От последней мысли почему-то защекотало внизу живота. А потом, как по классике, кто-то из них задел локтем термопот. Тот грохнулся на пол с громким треском, залив половину кухни кипятком. Брызги полетели на обоих, но больше досталось именно Мину, который случайно(?) оттолкнул Чимина чуть в сторону. Театр абсурда, блять. А теперь вот — к начальству на ковёр вызвали. «Тебе пизда» — прилетело от Чонгука. Даже без уебанского смайлика, что странно. Наверное, всем уже и правда порядком надоело, что они с Шугой устраивают концерты по заявкам каждые две недели. Чимин хмурится. Не то чтобы он чувствовал себя виноватым — это ж всё Мин начал. И он виноват. Почти. Разве что чуть-чуть. Хорошо, может, процентов на сорок. Но в целом, этот Мин Юнги просто… бесячий. Как комар в комнате ночью. Вечно где-то рядом жужжит, и ты буквально кожей ощущаешь его присутствие. Вот просто Юнги существует — и этого уже достаточно, чтобы у Пака в груди что-то начинало вибрировать, как у сраного чайника перед закипанием. Лифт останавливается на нужном этаже. Чимин глубоко вздыхает, выпрямляет спину и коротко стучит в дверь кабинета с табличкой "Пак Сонхо", который руководитель отдела по работе с артистами. В компании, которая всё больше напоминала филиал Содома и Гоморры. Только вместо огня с неба — горящие жопы и вечные ссоры в общем чате. Господин Пак был чем-то вроде местного Божества. Строгий, вечно уставший, но почему-то всё ещё верящий, что из всей этой айдольской свалки можно вылепить что-то приличное. — Входи, — отозвался голос, не предвещающий ничего хорошего. Он толкнул дверь, шагнул внутрь и чуть не закатил глаза. Юнги уже сидел там. На лице — та самая фирменная мина «как меня всё достало», одна нога на другую, руки сложены на груди. Чимину сразу захотелось его пнуть. Просто так. Чтобы было. Господин Пак сидел за своим рабочим столом. Строгий, хмурый и очень сдержанный. На его лице не было злости — только абсолютная усталость. Он снял очки, отложил в сторону и протёр глаза. — Чимин, сядь и не маячь, пожалуйста, — сказал он, не поднимая взгляда. Чимин сел. Почти не закатив глаза. Почти не сверля Юнги боковым зрением. Почти. — Я не буду тратить ваше и своё время, — начал Сонхо, — поэтому перейду сразу к сути. Это уже третий конфликт за последний месяц. — Он говорит это спокойно, но от его тона у Чимина начинает немного чесаться затылок. — Мы просили вас вести себя профессионально. Мы внедрили расписание, разместили вас по разным этажам, дали вам индивидуальные студии. Что ещё вы от нас хотите, кроме того, чтобы развести вас по разным зданиям? Он смотрит на них по очереди, и Чимин чувствует, что ему становится чуточку стыдно. Вот совсем капельку. На пол шишечки. — Простите, — почти одновременно говорят они с Юнги. — Это не повторится, — добавляет Чимин, стараясь звучать убедительно. Юнги согласно кивает. — Если ещё раз вы поднимете шум, я оттаскаю вас обоих за уши. При всех. Как маленьких детей. Уяснили? Он дожидается, пока парни кивнут, потом добавляет: — Я не знаю, что между вами происходит. И, если честно, знать не хочу. Но мне важно, чтобы вы оба не мешали другим работать. Это ясно? — Да, — снова дуэтом, снова почти в унисон. Чимин сглатывает. Не потому что страшно. Просто… неудобно. Как будто их застукали за чем-то нехорошим. Что, в целом, недалеко от правды. Сонхо вздыхает и указывает глазами на дверь: — Всё. Идите. Они вышли из кабинета молча. Дверь за ними мягко захлопнулась, и пару секунд было почти тихо, только звук шагов и кликающий автомат с водой в углу разбавляли атмосферу. Юнги первым нарушил тишину: — Может, в следующий раз ты подождёшь, пока я налью себе кофе, прежде чем распускать руки? — Может, в следующий раз ты просто пойдёшь нахуй и не будешь со мной разговаривать? — Отфутболивает Пак. Юнги фыркает. — Ты меня чуть в стену не впечатал. — А ты меня как строптивую невесту перед ЗАГСом схватил! Решил ролевые игры устроить? — Ну уж точно не с тобой. Мин идёт чуть впереди и машет рукой, как будто закрывает тему. Чимин в ответ скрючивает пальцы и, пока тот не смотрит, показывает ему в спину два фака. Прям от сердца. С душой. Юнги не оборачивается, но будто чувствует и выдает через плечо: — Детский сад, Пак. — Зато весело, Мин, — бормочет Чимин, и, сунув руки в карманы, сворачивает в сторону лестницы. Ещё не хватало с этим конченым в одном лифте ехать. Он уверен, что никогда в жизни никто его так не бесил, как этот человек. — Как прошло? — Спрашивает чересчур довольный Чонгук, когда друг заходит в их общую студию. — Нормально, — кисло отвечает тот, отмахиваясь, — погрозили пальчиком и наказали больше так не делать, а то в угол поставят. Чон коротко хмыкает и возвращает всё внимание монитору. Чимин же, напротив, сосредотачивает своё внимание на младшем. Чонгук выглядит так, будто только что вылез из чьей-то постели. Волосы на затылке растрёпаны. Губы чуть припухшие, особенно нижняя, как будто её недавно покусывали или целовали слишком настойчиво. Или засасывали. На шее — еле заметное красноватое пятно, не похоже на раздражение от цепочки. Скорее — на засос. Толстовка на нём швами наружу, натянута криво, с перекрученным воротом, капюшон смят и сбился на одно плечо, как будто он надевал её на бегу. Всё в нём сегодня — от выражения лица до одежды — буквально кричит о недавнем сексе. И, судя по довольной физиономии, ещё и хорошем. — Какой же ты мудила, однако. — Чимин щурится, насмешливо вздёргивая бровь. — Что я уже сделать успел? — Гук возмущённо поворачивается к другу. — Трахался с кем-то, пока меня наш Цербер вздрючивал! — Ничё я не делал, — отвечает, вновь отворачиваясь, но голос у него становится тише. — Да чтооо ты говоришь, — Пак хищно улыбается и подходит вплотную, потянув Гука за рукав, — а толстовку ты по приколу наизнанку напялил? Типа, в знак протеста против системы? Или, вот, — он тычет пальцем в свежий засос, — это тебя, наверное, комар укусил, да? Большой такой комар, килограммов пятьдесят, не меньше. Хотя, постой... — Чимин трёт покрасневшее место, а затем подносит палец к носу, принюхиваясь, — ммм, персиковая гигиеничка… — Да всё, харе! — Чонгук недовольно отпихивает его от себя. — Подловил. Прекращай только скалиться, ладно? — Готов поспорить, что ты ещё и трусишки не успел натянуть. По всей видимости, вас чуть не застукали, раз ты так тупо спалился передо мной. — Да отъебись ты, ради Бога! — Выкладывай, кто она? Но его вопрос так и остаётся без ответа, потому что в студию вваливается запыхавшийся Хосок. — Привет, котятки! — Менеджер весь аж светится, как медный пятак. Он проходит внутрь и водружает на стол пакет с едой и два стакана холодного американо из ближайшей кофейни. — Я принёс вам заряд бодрости и позитива. Че такие хмурые? — Привет, хён! — Гук начинает суетиться, сунув нос в пакет, и радуется, что ему не придётся отвечать на неудобные вопросы. По крайней мере пока. А Чимин только закатывает глаза, делая себе мысленную пометку припереть потом этого кролика-переростка к стенке и выудить уже из него правду. — Меня вызывали на ковёр, — он невесело хмыкает и делает глоток кофе, — так себе мероприятие. — Ты снова сцепился с Шугой? — Хосок мрачнеет. Ему уже тоже порядком настапиздело, что его подопечный вечно вляпывается в передряги. — Да почему сразу сцепился? Так, немного пофлиртовали… — Ага и разнесли полкухни, — вмешивается Чонгук, открывая контейнер с жареной рыбкой, — они так орали, что их во всём здании было слышно. — Не слушай этого придурка! Мы всего-то термопот разбили. И то случайно. Менеджер мученически закатывает глаза, но решает сменить тему. Как говорится: меньше знаешь — крепче спишь. В целом, остаток дня проходит без эксцессов. Хосок передаёт им новое расписание, рассказывает об изменениях в будущей концертной программе и сообщает о предстоящих съёмках для рекламы новой линейки пива. Чимин даже забывает об утреннем конфликте, с головой погружаясь в рабочий процесс. Вечером они с Чонгуком прощаются — тот безапелляционно заявляет, что устал и хочет выспаться, — а Пак спускается в спортзал на цокольном этаже компании. В раздевалке тихо, пахнет дезодорантом, немного потом и чем-то мятным — скорее всего, гелем для душа. Чимин без лишней спешки открывает свой шкафчик, скидывает повседневную одежду и переодевается в тренировочные штаны и свободную майку. Он не планирует рвать жопу, просто немного кардио, немного растяжки, чтобы не застаиваться. Айдольское тело само себя не поддержит. Он поправляет майку, зачесывает волосы и выходит в основной зал, почти сразу сталкиваясь с Намджуном. Тот как раз заканчивает подход у тренажёра и, заметив парня, вскидывает брови и тепло улыбается. — О, ты тоже решил добить себя под вечер? — Привет, Намджун-хён, — Пак улыбается в ответ, машинально поклонившись. — Да вот, решил, что последние пара пончиков за ужином были лишними. — Оба тихо усмехаются и проходят к беговым дорожкам, выбрав соседние. — А этот ваш, чихуя без хуя, тоже тут? — с самым невинным выражением лица спрашивает Чимин, уставившись на монитор панели. — Ты про Юнги, что ли? — Намджун коротко хохотнул, сверкнув глазами. — Нет, ещё в студии. Работает. — Он секунду помешкал, прежде чем продолжить. — А вообще, зря ты так, Шуга парень неплохой. — Только ссытся и глухой. Чимин хмыкнул, переключая скорость на шесть километров в час. Бежать он сегодня не планировал — скорее так, немного согреться, сбросить напряжение и почувствовать себя человеком. А то задница уже отваливается постоянно сидеть в кресле за компьютером. Намджун рядом держится бодро, как всегда — уверенно, но без показухи. Они неспешно шагают рядом, перекидываются фразами: про предстоящие съёмки, про чью-то дурацкую рекламу с бананами, про новый трек, который младшие из третьего юнита сделали «вообще на коленке, но вроде качает». После дорожки Чимин делает короткую разминку, несколько выпадов, потягивается, затем идёт на коврик — пресс, планка, немного растяжки. Ким всё это время где-то рядом, и Пак неожиданно для себя понимает, что Нам классный парень. Умный, харизматичный, всегда знает что сказать и как поддержать разговор. В общем и целом — не мужик, а золото! В отличие от его сотоварища по группе. Проходит около часа. Пот стекает по виску, дыхание рваное, а настроение — почти нормальное. Почти. Чимин как раз вытирает шею полотенцем, когда вдруг вспоминает: — Бля. Телефон! — Он хлопает ладонью по бедру, а потом прикладывается лбом к дверце своего шкафчика. — Я его в студии оставил... ну пиздец. — Красавчик! — с усмешкой бросает Намджун, развязывая шнурки на кроссовках. — Хорошо хоть сейчас вспомнил. — Ага… Он быстро раздевается и топает в душ. Сначала включает горячую воду, подставляя под струи плечи и затылок, давая теплу смыть с себя липкий пот и усталость, накопившуюся за день. Долго и лениво намыливается — гель с терпким запахом зелёного чая и лайма приятно освежает и бодрит. Потом, поморщившись, переключает воду на прохладную — короткий контрастный душ окончательно приводит его в норму. Спустя двадцать минут он выходит обратно в раздевалку, вытирая волосы и придерживая полотенце на бёдрах. Через несколько минут, уже одетый и посвежевший, он машет на прощание Наму и направляется обратно наверх. В компании в это время почти никого нет, поэтому свет везде приглушён, а на лестницах и вовсе выключен. Лифт привозит его на нужный этаж, Чимин выходит, поворачивает в сторону своей студии и… врезается в чью-то грудь. — Твою ж… — Осторожнее, Пак Чимин, — звучит хрипловато знакомый голос. Юнги. Ебаное Кентервильское привидение! Стоит перед ним. Всё в той же чёрной футболке, в которой был утром. Волосы слегка растрёпаны, будто он весь день провёл в наушниках. В одной руке у него какой-то список распечаток, во второй — пластиковый стакан с остатками кофе. Пак замирает. Потом фыркает. — Ты чё, до сих пор не вымер там в своём склепе? Юнги медленно поднимает на него взгляд. Смотрит с прищуром, словно оценивает. — А ты чего вернулся? Соскучился? — Не по тебе точно, — Чимин скривился. Ему хватило пары слов, чтобы ощутить, как всё внутри начинает раздражающе зудеть. Он резко выдохнул и сделал вид, что разговор окончен: просто развернулся, чтобы пройти мимо. Но, поравнявшись с Шугой, не удержался — резко толкнул его плечом, будто случайно. Стаканчик, зажатый в руке старшего, выскользнул и с глухим стуком покатился по полу, расплескав остатки кофе. Юнги не произнёс ни слова. Просто поймал его за толстовку — быстро, уверенно, почти машинально, как будто знал, что этим всё и закончится. Одним резким движением дёрнул на себя, впечатав Чимина в стену так, что у того аж дыхание спёрло. Пальцы Мина вцепились в ткань на груди, а сам он практически вжался в парня, не оставляя ни сантиметра простора. — Как же ты меня, блять, заебал, — прошипел он прямо в губы. Чимин дёрнулся, намереваясь либо оттолкнуть, либо хорошенько вмазать, но Юнги будто только этого и ждал: резко перехватил руку, прижав её к стене над головой. Ладонь железной хваткой зафиксировала чужое запястье, не давая ни шанса вырваться, и, прежде чем Пак успел снова что-то ляпнуть, вторая рука старшего скользнула в крашенные волосы. Он легко сжал отросшие пряди у основания затылка и чуть дёрнул вниз. Голова парня послушно откинулась назад — не сильно, но достаточно, чтобы обнажить линию шеи и поймать его взгляд. Юнги смотрел снизу вверх, сощурившись, будто взвешивал что-то, а в следующую секунду накрыл его губы своими. Поцелуй получился резким и уверенным. Жадным. Захватывающим. Требовательным. Язык скользнул внутрь сразу, без лишних церемоний. Мурашки пробежали по спине Чимина внезапным, пугающе приятным холодком, а внизу живота что-то сладко потянуло. Он от удивления всхлипнул сквозь поцелуй. Попытался вывернуться, но больше так, для вида. Ему казалось, что либо он навернулся в душе, ударился головой, и лежит там теперь без сознания, либо же просто сошёл с ума. Потому что... какого хрена вообще происходит? Почему ему сейчас так сладко и волнительно, пока чужой проворный язык так нагло орудует у него во рту? Нет, он точно здорово жахнулся головушкой и лежит сейчас, бедненький, на холодном кафеле в мужской душевой, корчась в предсмертной агонии… Но все мысли разом улетучиваются из сознания, когда он чувствует, как горячие ладони с силой сжимают его задницу. Чимин глухо застонал, прикусил чужую нижнюю губу и с шумным выдохом притянул его ближе, перенимая инициативу, будто это соревнование. Потому что даже здесь, даже сейчас — последнее слово должно остаться за ним. Юнги первым разорвал поцелуй, тяжело дыша, когда в лёгких почти не осталось воздуха. Они несколько мгновений смотрели друг другу в глаза, пытаясь привести дыхание в норму. Волосы у обоих растрепанные, губы распухли, глаза блестят, а зрачки расширенны от возбуждения. Если бы их сейчас кто-то застукал, то точно бы не поверил своим глазам. А может и поверил бы. Чёрт его знает... Недаром Чонгук вечно трещит о том, что им просто нужно потрахаться, а не разносить компанию по кирпичикам, доводя окружающих до белого каления своими выходками. Может и ничего такой у него психолог. Надо будет спросить номерок. Ну так, на всякий случай. — Как же ты меня, сука, бесишь, — Чимин говорит это хрипоцой в голосе, но старшего от себя ни на сантиметр не отпускает, — и рожа твоя вечно надменная меня выводит, и гол… Юнги не даёт ему договорить, притягивает за затылок и снова целует. Но уже чуть спокойнее, медленнее, глубже, словно смакует этот поцелуй, наслаждаясь его сладостью. А до Пака вдруг ясно доходит, что психолог у Гука просто золото, и надо бы ему хоть бутылку виски через младшего передать. — Здесь камеры, — как бы между прочим говорит Мин, осыпая короткими поцелуями его щеки и подбородок, — нам надо куда-то переместиться. — Моя студия ближе, — отвечает Чимин, откинув голову на стену, пока старший водит губами по его шее, — я как раз шёл туда за телефоном. — Тогда пошли, — Юнги нехотя отрывается от парня и, схватив его за руку, тянет за собой в сторону заветной двери. Возле студии они вновь вгрызаются друг другу в губы, сплетаясь конечностями, пока Чимин на ощупь пытается ввести код. Когда дверь, наконец, поддаётся, они шумно вваливаются внутрь, не переставая тереться друг об друга, но резко отскакивают в разные стороны, когда слышат испуганный вскрик и непонятный грохот. Пак тянется к выключателю и, когда загорается свет, ошеломленно застывает с открытым ртом. Юнги стоит рядом, с таким же выражением ахуя на лице. — Так вот с кем ты трахаешься! — Произносят они синхронно, а затем, переглянувшись, начинают громко ржать от нелепости сложившейся ситуации. Картина маслом просто. На полу возле рабочего стола, прямо под стойкой с оборудованием, сидел Тэхён. Глаза распахнуты, как у испуганного совенка, дыхание сбито, а руками он судорожно прижимает к голой груди рубашку, словно она могла там что-то прикрыть. Щёки раскраснелись, волосы торчат во все стороны, а на шее ярко алеет предательский засос. Рядом, в каком-то полушаге, замер Чонгук. Он будто окаменел — бледный, с трясущимися пальцами, прижатыми к расстёгнутой ширинке, тоже без футболки, и с еле заметной царапиной на ключице. В комнате пахло чем-то тяжёлым: перегретым воздухом, телами, смесью духов и сексом. На полу валялись наушники, один из стульев был сдвинут к стене, а на небольшом диванчике лежала открытая пачка презервативов и тюбик со смазкой. Всё просто кричало о том, что прервали их на самом интересном. — Тэ, пожалуйста, скажи, что на тебе есть штаны. — Отсмеявшись спрашивает Юнги. В сторону друга он не смотрит, тактично отведя взгляд куда-то в сторону. — Нету, — шипит Тэхён, наконец, взяв себя в руки, — и если вы оба сейчас не съебётесь нахуй отсюда, я вам глаза повыцарапаю. — Ладно, нам, кажется, и правда пора, — Чимин суетливо выталкивает Мина обратно к выходу из студии, — трусишки свои только не забудьте. Не люблю копаться в чужом грязном белье… Рядом с его головой пролетает тюбик со смазкой, но парень успевает увернуться и захлопнуть за собой дверь. — Пошли, — Юнги вновь тянет его за собой, но уже в сторону лифта, — поедем ко мне домой, чтобы никто не мешал. Они спускаются на подземную парковку, всё так же держась за руки. Мин открывает пассажирскую дверь и коротко кивает: — Запрыгивай. Чимин ныряет внутрь, но не пристёгивается. У него есть идея получше. Запах обитого кожей салона, цветочного ароматизатора и сладковато-цитрусового парфюма Юнги ударяет в нос, возбуждая. Он едва успевает скинуть с себя толстовку, как с другой стороны садится Юнги, захлопывает водительскую дверь и поворачивается к нему, намереваясь что-то сказать. Но младший не даёт ему такой возможности. Молча тянется вперёд и перелезает через коробку передач, устраиваясь у старшего на бёдрах. — Что ты делаешь? — спрашивает хрипло, пока его ладони рефлекторно хватают Чимина за талию. — Просто заткнись… Юнги чуть откидывается назад, приглушённо простонав, пока язык Чимина требовательно прорывается внутрь чужого рта. Он целует, будто мстит — за все их ссоры, за нервы, за то, как долго держал себя в руках. Юнги стонет, пальцы сильнее сжимаются на его талии, а потом уже скользят вверх, под футболку, обжигая ладонями кожу. Чимин вздрагивает от этого прикосновения, но не отстраняется — наоборот, притирается ближе, будто провоцируя. Мин перехватывает инициативу: теперь он кусает в ответ, проводит языком по нёбу и с наслаждением посасывает чужой. Одна его рука ложится между лопатками, вторая скользит вниз по позвоночнику, заставляя прогнуться. Чимин в его руках дрожит, как течная кошечка, выгибаясь от чужой ласки, и впивается пальцами в крепкие плечи, чтобы почувствовать хоть какую-то опору. Потому что его ведёт. Они дышат тяжело, прерывисто, губы снова и снова находят друг друга. Чимин вжимается бедрами в Юнги, двигается, с явным намерением поддразнить, и тот всё-таки теряет остатки самообладания. Он обхватывает младшего обеими руками, сжимает достаточно крепко, чтобы тот хоть на мгновение прекратил об него тереться, и притягивает ближе, покрывая шею поцелуями. Горячими. Собственническими. Жадными. Чимин запрокидывает голову, едва слышно вскрикивая, когда чувствует зубы на своём кадыке. Его пальцы снова зарываются в волосы Юнги, притягивая сильнее. — Не останавливайся, — хрипит он, и это звучит почти угрожающе, будто приказ. А Мин и не думает останавливаться. Он ведёт языком от ключицы до самого уха, чуть прикусывая мочку. Их тела трутся в такт, движения становятся резче, пальцы сильнее впиваются в кожу. Всё, что между ними было — раздражение, злость, грубые слова — сейчас горит в одном пожаре желания. Они теряются в очередном поцелуе, в звуках и стонах, что заполняют салон. Чимин будто сгорает — грудь его тяжело вздымается, а бёдра двигаются быстрее, почти болезненно ощущая сквозь одежду твёрдость под собой. Юнги стонет, низко, глубоко, срываясь на выдохе, а затем рывком приподнимается, имитируя толчки. Чимин зажимает его лицо в ладонях и наклоняется, шепча в самые губы: — Трахни меня так хорошо, как ты вечно обещаешь в своих ёбаных треках. У Юнги от этого шепота перехватывает дыхание. Он опускает руки ниже, к бёдрам, впиваясь пальцами в кожу сквозь джинсы, поднимая Чимина чуть вверх и тут же резко опуская обратно. Снова залезает ладонью под футболку, гладит кожу вдоль рёбер, ощущая, как под пальцами всё дрожит. Другая рука скользит под пояс, медленно оглаживая изнывающий член, и Чимин тут же накрывает её своей, усиливая трение. — Быстрее, — срывается с искусанных губ. Он уже не играет. Всё сходит на нет, когда их желания начинают совпадать — одно пульсирующее, болезненно-сладкое «хочу». Юнги сдвигает сидение чуть назад, освобождая больше пространства. Их движения резкие — пальцы путаются в застежках и пуговицах, одежда скидывается в спешке, а руки трогают-трогают-трогают. Кажется, вот так выглядит обоюдное сумасшествие... Старший тянется к карману лежащих на пассажирском месте джинсов и достаёт оттуда тюбик смазки, слегка разминая его в ладони. — Откуда? — Удивляется Чимин, рассматривая этикетку. — Так мелкие сами её нам вдогонку кинули, — тот пожимает плечами и выдавливает приличное количество геля на пальцы. — Блять! Ты спиздил у них смазку?! — Пак смеётся, но почти сразу же громко стонет, прикусив губу, когда чувствует в себе сразу два пальца. Юнги двигается медленно, боясь сделать больно, давая Чимину время привыкнуть. Он следит за каждым напряжённым выдохом, за каждой эмоцией на красивом лице, чтобы вовремя остановиться, если потребуется. Свободной рукой он гладит его по пояснице — туда-сюда, плавно, успокаивающе. Оставляет невесомый поцелуй на плече, успокаивая. — Всё хорошо? — выдыхает, едва касаясь губами его подбородка. Чимин молча кивает. Его губы влажные и распухшие, щеки пылают румянцем, взгляд абсолютно поплывший. Он молчит, но его тело говорит за него — подаётся ближе, плотнее прижимается, бедра медленно двигаются, встречая движение пальцев. Он выгибается, как будто сам просит большего, но Юнги не торопится. Мягко вращает кистью, в попытках найти ту самую заветную точку, чуть разводит пальцы, открывая больший доступ к горячему нутру. Каждый надрывный выдох отзывается тяжестью в его собственном члене. Чимин наклоняется, скользит губами по его щеке, вовлекая в поцелуй. Поцелуй выходит неровным, прерывистым. Он сжимает пальцы на затылке Мина, как будто это поможет ему не потеряться в ощущениях. Громкий грудной стон отражается от запотевших окон, когда Чимин, наконец, чувствует давление на простату. Его потряхивает от перевозбуждения, а с члена буквально начинает капать смазка. — Давай уже, не тяни, — требовательно хнычет, самостоятельно насаживаясь на длинные пальцы, — иначе я сейчас кончу, а тебе останется только дрочить на моё молодое тело… Юнги хрипловато посмеивается, но всё-таки подставляет набухшую головку к разработанному входу. Когда он входит до конца, Чимин замирает, хватая ртом воздух. Он чувствует себя таким наполненным. Горячий член внутри него пульсирует, вызывая дикое желание сжаться сильнее, чтобы Мин буквально заскулил, прося его сделать так ещё. Несколько секунд салон заполняет только их тяжёлое дыхание, пока тело привыкает, а потом Чимин начинает двигаться, наращивая темп. Он то поднимается, почти выпуская из себя толстый член, то резко опускается до звонкого шлепка. Юнги помогает ему, придерживая за бедра, и сам начинает двигаться, входя в него на всю длину. — Юнги… Ах… — Его имя срывается с губ в полустоне. Движения становятся резкими, почти хаотичными, влажными от пота и хлюпающей смазки, стекающей по члену и бедрам. Они оба на грани. В салоне становится душно, окна окончательно запотели. Но им сейчас не до этого. Чимин тянется вперёд, снова целует — настойчиво, требовательно, жадно. Он почти хнычет, чувствуя, как огненный шар внутри живота вот-вот лопнет. Ещё несколько толчков, и парень громко вскрикивает, сотрясаясь в сладком оргазме. Юнги рычит, с силой сжав руки на его заднице, и еле успевает выйти, кончая на поясницу. Младший опускает голову на крепкое плечо, всё ещё дрожа, пока Шуга гладит его спину, проводя ладонями вверх-вниз — медленно, убаюкивающе. — Какая же ты всё-таки талантливая тварь, — шепчет Чимин с закрытыми глазами. — Во всём хорош, сволочь, и в музыке, и в сексе. Юнги на это лишь тихо посмеивается, крепче прижимая к себе расслабленное тело. Телефон в этот вечер Чимин так и не забрал. *** Две с половиной недели спустя наступил долгожданный вечер концерта. Стадион забит до отказа. Тысячи фанатов с лайтстиками и баннерами скандируют их имена. Чимин в последний раз поправляет микрофон, бросая взгляд на Гука. У них всегда был маленький ритуал: кулаками постучать друг другу по груди — раз, два, три — и потом слегка толкнуть плечом. Не на удачу, нет. Просто чтобы дать понять — «я рядом». Тускнеют софиты. Секунда — и весь стадион погружается во тьму. И только нарастающий бит раскачивает темноту. Это их сигнал. Парни выходят на сцену. С первой строчки стадион взрывается криками. Голос Чонгука — чистый и звонкий, будто струя света. Чимин же вступает на контрасте — низко, хрипло, с чуть более хищной подачей. Они двигаются в идеальной синхронности — чётко отрабатывая хореографию, то сближаясь, то расходясь на сцене, ловя ритм и держась на одной волне. Треки сменяются один за другим. Фанаты то захлёбываются в эмоциях, то замирают от нежности. Между композициями они шутят, флиртуют с фан-зоной, обмениваются шуточными подколами — Гук дерзко подтрунивает над Чимином, а тот хихикает, картинно закатывая глаза. — Сегодня нас пришли поддержать наши хёны, — объявляет Чонгук, утирая пот со лба и подмигивая в камеру. — Покажите им, как вы рады! Экран вспыхивает — и на огромном мониторе появляются Тэхён, Намджун и Юнги. Они сидят в отдельной VIP-ложе с лайтстиками в руках. Когда камера поворачивается в их сторону, парни смеются и показывают сердечки пальцами. Толпа ревёт, Тэхён складывает из ладоней большое сердце и прижимает его к своей груди, Юнги кивает с улыбкой, а Намджун хлопает громко и от души. И вот кульминация: одна из последних совместных песен подходит к концу. — Нам сейчас нужно ненадолго уйти, — подмигивает Чимин, — но мы вернёмся к вам кое с чем интересным. — Чимин просто очень хочет в туалет, — выдаёт Чонгук, отбегая от друга на приличное расстояние, выглядя при этом как нашкодивший ребёнок, — но мы правда скоро вернёмся! Зал разражается громким смехом. Свет снова гаснет, а парни тем временем исчезают на платформе под сценой. За кулисами стоит настоящий гвалт: ассистенты, менеджеры и визажисты суетятся, стараясь все сделать как можно быстрее, кто-то торопливо кричит в гарнитуру, кто-то несёт костюмы, кто-то подаёт воду и кислородный баллоны, на всякий случай. В гримёрке шум стихает, позволяя немного отдышаться. Чонгук поправляет рубашку и застёгивает кожаные ремешки на бёдрах, стоя перед зеркалом. С него струится пот, но улыбка не сходит с лица, глаза горят. — Неплохо жжём, а? — выдыхает он, промакивая лицо чистым полотенцем. Ассистент в спешке проговаривает «готовность две минуты», и Гук кивает, направившись к выходу. — Пожелай мне удачи. — Давай, жги, — машет ему Чимин, уже сидя в кресле, пока стилист поправляет ему волосы, укладывая их в чуть более дерзкую прическу. Он делает глубокий вдох и закрывает глаза на секунду, позволив себе пару мгновений тишины. Сердце всё ещё быстро колотится в груди от огромного выброса адреналина. Стадион гудит, как потревоженный улей. Тысячи голосов сливаются в один, будто волна, с лёгкостью проходящая сквозь бетон, сталь и свет. Тело дрожит от острого притягательного предвкушения. Чимин бросает последний взгляд в зеркало: на нём черные свободные карго, немного спущенные на бёдрах, оголяющие едва заметную полоску кожи между поясом и майкой; майка тоже чёрная, полупрозрачная, слегка влажная от пота, будто липнет к телу, подчеркивая линии живота и грудной клетки; на шее — кожаный чокер с металлическим кольцом, как тонкий ошейник; на руках перчатки без пальцев, ногти покрыты чёрным глянцем. Глаза слегка подведены, на губах лёгкий тинт. Всё готово. Вдох. Чонгук, пробегая мимо, отбивает ему пять и скрывается за кулисами. Его очередь выходить. Сцена тонет во тьме, а затем вспыхивает экран на котором появляется надпись «SUGAR RUSH», будто написанная сиропом по стеклу. Готовность десять секунд. Он появляется на нижней платформе, которая медленно поднимается наверх, подсвеченная снизу багровыми лампами. Фанаты визжат. В этот момент он и есть шоу.

«Пульс в висках — ты вне закона

Но мне плевать, я хочу ещё…»

Чимин делает шаг. Его походка — провокация. Бёдра двигаются в такт биту. Голос, тягучий, как сладкая патока, льётся из динамиков, заполняя собой всё пространство стадиона. Один взгляд в камеру исподлобья — и зал взрывается. Он задирает голову, проводит пальцами по шее, медленно, почти нежно — и точно, зная, что этим прикончит зрителей.

«... ты в моей крови —

я уже так пьян…»

Улыбается, закрыв глаза, и ведёт рукой ниже, как бы случайно зацепив краешек майки возле груди.

«... даже если на грани —

я готов упасть…»

Рука доходит до низа живота, Чимин резким движением задирает майку, оголяя пресс, и делает волну всем телом.

«Будь ближе,

не дай мне сорваться…»

На экране за его спиной: искры, всплески света, фразы в ритме пульса, дробящиеся на куски. Он двигается плавно, но дерзко. Где-то — резко, где-то — нарочно медленно, с намеренной тягучестью. Вокруг него — подтанцовка, выверенно повторяющая каждое его движение. Они держат один ритм: когда он делает шаг вперёд, они следуют за ним, когда подаёт корпус в сторону — отзываются тем же. Слаженно, точно, с нужной долей напряжения.

«Ощущаю твои губы по телу —

Словно сахар тает на коже…

Это не любовь — это sugar rush!

И мне уже всё равно, что будет позже…»

Он бросает руку в сторону, словно отбрасывая что-то лишнее. В этот момент все огни гаснут, остаётся только пульсирующий красный контур его фигуры на экране. Чимин снова поднимает голову и шепчет последнюю строчку, смотря чётко в камеру — почти не слышно, почти интимно.

«Это не любовь — это suga rush!

И мне уже всё равно, что будет позже…»

Зал ревёт. И только двое знают, кому посвящены эти строки.