Только Готье

В его жизни было много плохого. Много отвратительного. Много страшного. Он никогда не забудет мерзкий запах помоев и трупного разложения, царящий в подворотнях запретных земель. Никогда не забудет крики детей в приюте и свое первое убийство. Когда он смотрит на свои тщательно вымытые руки, ему мерещатся яркие багровые разводы. Есть много вещей, которых он бы никогда не хотел совершать. Много вещей, которые предпочел бы никогда не видеть.Но он видел и совершал. Такова его судьба. Иногда, глядя на исписанные разноцветные листочки, купленные Джеромом в старом газетном ларьке и расклеенные по периметру практически всей стены в его небольшой захламленной комнате, он думает о том, что весь огромный путь был проделан зря. И в тот же день, свесив одну ногу с обшарпанного подоконника и глотая остывший растворимый кофе с привкусом дешевого картона, обязательно выметает подобные мысли из своей головы. Потому что у него есть цель. И он готов мириться с какими-то идиотскими средствами. Правда ведь? Нет, вероятно, тот маленький осиротевший мальчик в лохмотьях бы с ним не согласился. Поднял бы грустные щенячьи глаза и обязательно задал бы один-единственный вопрос. Зачем? Его неиронично хотелось придушить, приложить головой о стену, размазать по стене. Убить. Уничтожить. Вычленить из своего разума. Потому что он мешает, разрывает грудь изнутри своими маленькими костявыми пальцами. Потому что он - почти единственный, кто способен заставить его очнуться. Среди грязных улиц, крови, нищеты, мерзких лиц ебаных высокомерных чистокровных, холодных трупов, облезлых детей, бродячих собак, свиней, попивающих дорогущее вино в своих дворцах, заряженных пистолетов и блестящих пуль существовало ещё одно наваждение, на этот раз заставляющее его гнилое сердце биться как минимум в три раза быстрее. Готье. Готье.Готье. Готье.Готье.Готье. Его блестящие глаза, его растрепанные после сна волосы, хрупкие плечи, светлые дрожащие ресницы, отглаженные хлопковые рубашки и сбитые костяшки на руках. То, как он сутулится, сидя за учебником по латыни, то, как неловко улыбается в ответ на идиотские пошлые шутки и то, как после слабо бьет кулаком по груди, прямо по смешной мультяшной рожице на чужой яркой футболке. Его хочется целовать, носить на руках, читать ему книги в старых пыльных переплетах, гладить по голове и перебирать мягкие молочные пряди. Греть его холодные руки, сыпать комплементами и смущать. Отдать ему свое сердце и душу. Хотя бы то, что от них осталось. И любить. Любить. Любить. Любить Если бы ему предложили лишиться всего и потерять память, чтобы в его скудных воспоминаниях был только улыбающийся ему чистокровный мальчик, он бы согласился без раздумий. Несмотря на их вечные ссоры. Если бы ему сказали, что его одержимость Готье - чистой воды безумие, он бы проломил этому мудаку череп. Несмотря на открытое окно, за которым ночами напролет рисуется усталый силуэт. Потому что он не пришел. Опять. Если бы ему пришлось умереть ради него,он бы умер. Несмотря на его собственные мерзкие слова. "Я убью его, если потребуется". "Используй этот нож, даже если защищаться придётся от меня" "Мы с тобой по разные стороны баррикад" Когда он лежал в ванной, давясь собственными рвотными массами, его лихорадочный разум рисовал совсем не убитого им голодранца. Когда он просил потуже затянуть петлю на своей шее, он вспоминал отнюдь не скудные сведения о своей семье, и даже не Эдварда с Джеромом. И когда он стоял у распахнутого настежь окна в своих новых, почти графских, развалинах, он не мог думать ни о чем, кроме мелькнувшей в мокрой темной траве ослепительно-белой макушки. Это даже смешно. По облезлой краске стен прокатилась волна дрожи, когда он согнулся пополам в приступе болезненного истерического хохота. Он готов был поклясться, что в этом мире не существует ничего. Ни грязных улиц, ни крови, ни нищеты, ни чистокровных,ни свиней, ни бродячих собак, ни пуль, ни пистолетов. Только Готье.