Фатальность

      Ни один человек на свете никогда не сможет убедить Дазая Осаму в том, что жизнь прекрасна.              Но Ода показал ему, что жизнь бывает прекрасной, когда тот рядом, за что Дазай готов был землю целовать под его ногами в знак благодарности.              Ни за что Дазай так крепко не держался, как за эти чудесные, греющие сердце воспоминания. Со временем они стали казаться ему нереальными, а всё произошедшее с ним стало ощущаться как пережитая сказка, которая случается в жизни лишь однажды.              И которая по понятным причинам больше не повторится никогда.              Но сказки всегда будоражат воображение, соблазняют своей красочностью, поэтому их так хочется вновь и вновь претворять в реальность.              Поэтому Дазай без всяких раздумий решил спасти мир, где Ода жив, и где он сможет постараться устроить ему благополучную жизнь, которую тот заслуживал, как никто другой.              Вот только он понимал, что тем самым обрекает себя на вечное страдание — ведь если Ода жив, рядом с ним Дазая быть не должно. Потому что Дазай — синоним горя и разрушения, и своим присутствием он на смерть Оду обречёт.              Ведь там, где Дазай, она всегда ходит где-то недалеко. Ведь там, где Дазай, — там всегда поджидает боль.              Поэтому Дазай пожертвует всем, чтобы Ода жил. И даже во имя того, чтобы эта цель сбылась, он откажется от собственного желания быть ему другом...              Он обязан выразить ему горячую признательность то, что позволил хоть раз в жизни почувствовать себя не ходячим трупом.              Даже если он сам при этом станет настоящим трупом.       

***

             И всё было бы отлично, если бы не один нюанс.              Дазай Осаму не мог назвать себя хорошим человеком. У кого ни спроси, все сказали бы о нём одни и те же вещи, — что он был помешанным на насилии эгоистичным человеком, который всегда преследовал лишь свои цели.              А значит, даже когда он совершал добро, он не мог отказаться от одной корыстной идеи.              Что-нибудь для себя с этого поиметь.              Поэтому во время его прощальной встречи с Одой здесь, Дазай хотел кое-что взять для себя напоследок. Нечто, воспоминание о чём будет его греть долгие годы, которые он проведёт в дальнейшем без Оды в этой вселенной.              Дазай был уверен, что этот его поступок не причинит Оде никакого вреда, ведь он будет максимально нежен. Он просто сделает ему приятно, а потом растворится без следа.              Он основательно подготовился к этому и продумал всё до мелочей. Не учёл только один момент — как он будет дальше жить, если Ода отреагирует на всё это не так, как он хотел?..              Дазай не знал ответа.       

***

             В глубинах подземного бункера он некрепко привязывает верёвками Оду за торс к деревянному стулу, пока тот без сознания, и оставляет на его коленях пистолет с прослушкой.              И после того, как Ода выкладывает всю информацию о картине в подслушивающий пистолет, спускается лично к нему в подвал.              Дазай надевает на своё перебинтованное лицо чёрную венецианскую маску, похожую на маску чумного доктора. Не желает, чтобы Ода понял, кто он. Он надеется, что вшитый в маску морион сработает как оберег и от этого его спасёт.              Как только Дазай отворяет скрипучую дверь в подвал, он видит посреди полного мрака солнце. Оно сидит на стуле, облачённое в светлые одежды, и на него смотреть почти что больно. Оно нестерпимо жжёт глаза и при виде него наворачиваются горькие слёзы.              Солнце — оно на небе, и до него дотронуться невозможно. Но Ода Сакуноске предстоял перед Дазаем собственной персоной, и до него в этой вселенной дотронуться было можно.              Дазай бы никогда не простил себе то, если бы упустил такую возможность, и никогда не простит себе то, что позволил себе ей воспользоваться.              Любые разговоры бессмысленны в этой ситуации, ведь в ней он — враг Оды. Так что ему придётся действовать без слов, надеясь, что его жесты окажутся красноречивее всего.              Он ласково оглаживает взглядом загорелое лицо Оды, покрытое двухдневной щетиной, и думает о том, как бы ему хотелось расцеловать его. За столько лет он уже успел забыть его мягкие черты и то, что его каштановые волосы на свету похожи на струящееся золото, и он тихо радуется тому, что может полюбоваться на него его вновь.              От одного вида Оды в сердце Дазая разливается приятное тепло. Но стоит Оде окликнуть его: «Ты кто?», как он чувствует, что его окутывает невыносимая боль.              Дазай понимает, что пора действовать, пока ему окончательно не поплохело.              Оду, как любого домашнего кота, нужно касаться нежно и только с его позволения, но Дазая хватает только на то, чтобы трогать его без разрешения.              Он в два шага подходит к Оде и второпях начинает заранее подготовленное представление.              — Это тебе в знак благодарности за то, что ты рассказал о картине всю правду, — слегка изменив голос, говорит Дазай, а затем начинает утолять свою многолетнюю жажду.              Он в мгновение ока опускается перед Одой на колени, долговязыми пальцами расстёгивает на фланелевых бежевых брюках незамысловатую пряжку. Как только он расправляется с бельём и перед его лицом выпрыгивает член, он согревает его горячим дыханием и берёт в рот весь сразу.              Ода пытается отпихнуть Дазая ногами, твердит: «Не надо», потому что секс с незнакомцем точно не входит в его планы. Откуда ему знать, что «незнакомец» на самом деле таковым не является...              Хотя Ода подозревает, кто за этой тёмной маской скрывается. Можно даже сказать, что он почти точно знает.              Он дергает бёдрами в попытке вырваться, но тем самым только сильнее в горло Дазая толкается. Дазай послушно расслабляет глотку, и чувствует, как в штанах становится тесно от одной мысли о том, что член Оды в него изнутри упирается.              В конце концов, Ода тяжело вздыхает и решает воспользоваться ситуацией, раз уж шанс сбежать ему не оставили.              Раз уж этот странный незнакомец так хочет быть отодранным им в рот, — ну что ж.              Ода полностью отпускает контроль и смиряется с ощущением, что к его члену неотвратимо приливает кровь. Дазай с ребяческим восторгом смотрит на то, как член Оды начинает крепнуть, и ещё сильнее округляет кровавые губы, складывая из них стройную букву «О».              У него не получается сдержать блаженный вздох, когда член Оды перестаёт помещаться в его рот, ведь от возбуждения теперь заполняет его целиком. Тёмные ресницы Дазая мелко дрожат, а он сам прикрывает глаза от удовольствия, принимая его всего.              Он чувствует Оду полностью, и он бесконечно рад, что Ода ему такую возможность предоставил. Он старается наслаждаться ей максимально, потому что знает, что больше такого счастья не испытает.              Дазай пытается успеть всё и сразу: он то в бешеном темпе нанизывается на его член ртом, двигая в разные стороны головой, то облизывает снизу-вверх ствол, не забывая примять каждую выступающую венку своим мокрым языком.              Он широкими движениями языка облизывает его головку, как будто вкуснейшее эскимо, а затем бесстыдно целует её. Делать это не стоило, ведь такое позволено только партнёрам, но рядом с Одой у Дазая напрочь отключается мозг.              Впрочем, не то, что бы Ода против — Дазай снизу-вверх поглядывает на него, и видит, как тот разгорячён, как тот дышит тяжело и как тот усердно сдерживает рвущийся из груди стон.              Дазаю больше всего на свете хочется услышать его, но даже если это не случится, то ничего. То, что он Оду до такого состояния довёл — это уже хорошо.              Не зря он ради него тренировался на фаллоимитаторах не одну ночь. У Дазая получается скрывать свою сытую, но всё ещё печальную улыбку с трудом.              Он старается не думать ни о чём, потому что знает, что мысли его приведут к тому, что это последний раз, когда он сможет к нему прикоснуться, и это не будет сном.              Дазай ничего не говорит Оде, хотя ему многое хочется сказать, но знает, что это может выдать его и помешать потом. Он не хочет нечаянно взболтнуть лишнего, поэтому ласкает член ртом, не трепля всякое своим языком.              Вот только Ода, в отличие от Дазая, молчать не собирается.              — Неужели вам в Портовой Мафии так плохо платят, что вы с голода на первых встречных бросаетесь? Ни за что в жизни в это не поверю. Уверен, что ты мог бы позволить себе бордель, так что нужды домогаться именно до меня у тебя точно нет. Но если только не одна вещь. Может, ты всё-таки знаешь меня? — делится он своими подозрениями, и видя то, как Дазай под ним замирает, убеждается в том, что оказался абсолютно прав.              Ода видит будущее наперёд, — то, как Дазай после этих слов запаникует и попытается отстраниться. Но Ода не позволяет воплотить ему задуманное в жизнь.              Он наклоняется к нему, вгоняя член в его глотку ещё глубже, дёргает его за спутанные смоляные волосы, и маска с лица Дазая от резкого движения внезапно слетает. Дазай как будто специально плохо закрепил её, потому что втайне хотел, чтобы Ода всё-таки увидел и понял, кого именно он дерёт в рот.              Ох.              Ода сразу узнаёт в нём раненого юнца, которого он подобрал с порога своего дома. И это узнавание его внезапно заводит, ведь так сладко трахать в рот того, кто его так бесстыдно тиранил молчанием всё это время, пока он был озабочен его уходом.              Так сладко трахать важную шишку Портовой Мафии, которая не может устоять перед простым почтальоном.              Дазай в спехе пытается вернуть маску на лицо, чтобы всё-таки попытаться скрыть свою личность, но Ода ему не разрешает и даёт ему именно то, что тот больше всего хочет.       Он грубо притягивает Дазая к своему члену за голову, и, удерживая за неё, делает сам пару сильных толчков прямо в его мокрый, жаждущий рот. Дазай инстинктивно сжимает губы вокруг врывающегося в него члена, и тогда с громким выдохом Ода кончает прямо в него.              А на брюках Дазая в тот же миг образуется расплывающееся мокрое пятно. Которое, к тому же, каждые пару секунд, с каждым новым выстрелом спермы ещё больше растёт.              Наконец Дазай понимает, что промедлил, и тогда спохватывается, и пытается отстраниться, но тем самым горячие брызги спермы попадают ему ещё и на лицо.              Но ему это нравится, чёрт. Так приятно быть помеченным Одой не только душевно, но ещё и физически.              Ода смотрит на его попытки снова нацепить на себя маску скептически.       — Тише, успокойся. Я и так сразу же понял, кто ты, так что можешь не скрываться. Ты мне скажи одно. Зачем тебе нужно было это всё? — спрашивает он, глядя на испачканное чужое лицо.              Дазай наконец успокаивается, и, даже не стесняясь, нахально глядит Оде прямо в лицо и слизывает его сперму со своих губ, как будто пытается Оду соблазнить. Но Ода смотрит на него с непроницаемым выражением: у него нет никакого желания на эту провокацию вестись.              — Чтобы хоть раз заполучить то, что я не смогу заполучить ни в моей настоящей жизни, ни в любом существующем мире, — отвечает Дазай после того, как его рот оказывается полностью чист.              — Ну и какие чувства ты испытываешь после того, как это заполучил? — смотрит Ода на него устало. За последнюю неделю он успел порядком замотаться.              Его спокойная жизнь с приходом Дазая в неё усложнилась многократно.              — Смешанные, — честно отвечает он, и Ода, не ожидавший такого ответа, удивляется и смотрит на него с непониманием. Только перед Одой он может позволить себе быть честным, ведь знает, что честность тот больше всего ценит. — Мне радостно, что я этого добился, но, с другой стороны, мне жаль, что это всё, на что я могу рассчитывать.              Ода хмурится. Его янтарные глаза смотрят на Дазая осуждающе, и Дазай, не выдержав, опускает взгляд.              — Что ж, ты прав. Это действительно всё, на что ты можешь рассчитывать. Может быть, если бы ты меня не изнасиловал, может быть, у нас был бы шанс подружиться. Ну а так — увы. Не общаюсь с насильниками. Иди с миром и забудь моё имя. В любом случае, ты получил от меня всё, что хотел, — и вот это, — он делает неопределённый взмах руками в воздухе, — и информацию про картину. Так что, надеюсь, мы больше не увидимся, — жёстко говорит Ода, и Дазай после услышанного вздрагивает.              Он своими руками всё испоганил. Да, он знал, что в любом случае не мог с Одой в этой вселенной остаться, но слышать это подтверждение от Оды было ужасно.              Оде даже не нужен пистолет, чтобы убить Дазая.              Этих слов оказывается достаточно.              Дазай верит им безоглядно, потому что знает, что Ода — человек слова. Если он решил что-то, то он и будет поступать именно таким образом.              Дазай понимает: это всё. Ни один из аргументов не переубедит Оду и не заставит передумать. Он от безысходности перерезает карманным ножом слабую верёвку, которую удерживала Оду на стуле, и тот, почувствовав свободу, идёт на выход тут же.              Чтобы не видеть то, как его свет уходит от него, оставляя в кромешной тьме, Дазай зажмуривается. Чтобы не слышать то, как его Одасаку уходит от него, Дазай закрывает уши.              Дазай сам потерял возможность заиметь с Одой что-то хорошее, потому что был человеком, который умеет поступать только плохо. Что ж, радует только то, что благодаря поступку Дазая, Ода точно возненавидит Портовую Мафию и даже не вздумает к ней присоединяться, а значит, останется в безопасности.              Правда план Дазая провалился в том плане, что кроме Портовой Мафии, Ода возненавидел и лично Дазая.              Во всех вселенных его преследует безрассветная фатальность, — ни в одной из них ему не суждено быть вечно с Одой рядом.              В очередной раз у него всё вышло ненормально, — по-человечески у него никогда не получается. Потому что он сам человеком, в самом полноценном смысле этого слова, не является.              Вот и выходит у него всё так по-дурацки.              Хорошо, что как только он выполнит свой план по спасению Оды, он от себя избавится. Невозможно так долго мириться с существованием того, кого ты ненавидишь так страстно.              Его день рождения станет его последней датой.              Мысль о смерти его успокаивает, ведь таким образом ему не придётся с последствиями своих каждодневных выборов встречаться. Поэтому он без всяких сожалений оставит этот свет, ведь он здесь настроил против себя буквально каждого обитателя.              Он продолжал делать людям больно, продолжал приносить в чужие жизни несчастья, а это не то, что Ода одобрит, это не то, за что тот его похвалит. Поэтому нужно раз и навсегда сделать больно себе, чтобы перестать быть такой мразью.              Он даёт себе ровно год. За год он успеет завершить все свои дела и с этим миром попрощаться. За год он успеет обустроить всё так, чтобы Ода спокойно жил и здравствовал.              Через год уже никто не вспомнит, что существовал Дазай Осаму. А если и вспомнят, то только ту боль, что он после себя оставил.              Его наследие ужасно. Прошлое Дазая пахнет сломанными жизнями, насилием ради насилия, тысячей оставленных на чужих телах шрамов. Если бы Ода из этой вселенной узнал его получше, он бы даже не позволил к себе прикасаться.              Так что хорошо, что он не знал и никогда не узнает.              Свету не пристало с тьмой обниматься. Они с Одой были из параллельных миров, они были слишком разные. Так что неудивительно, что Ода отказался с ним общаться.              Свет может спокойно существовать без тьмы, вот только тьма без света — вряд ли. Поэтому он позволит Оде сиять ярко, а сам сгинет в вечном мраке.              Так будет правильно.