Пакгауз №7

Клуб «Пакгауз №7» прятался за ржавыми доками, где запах рыбы смешивался с машинным маслом и чем-то сладковато-гнилым. Воздух внутри был сизым от дыма «Синей Змеи» — сигарет, от которых язык немел, а стены плавились в ритм бьющегося сердца. Ли Ноу сидел в углу, впиваясь взглядом в Чанбина. Тот стоял у стойки, неестественно прямой. Его мощные плечи, обычно гордые, сейчас казались сведенными судорогой. Руки… руки были странными. Неуклюже свисали по швам, пальцы скрючены, будто вцепились в невидимые рукояти. Руки-крюки. А лицо? Лицо Чанбина было плоским, словно вырубленным топором из темного дерева. Морда-ящик. Только глаза жили — узкие щели, светящиеся желтым в полумраке. Исподлобья взгляд косой. Он смотрел на Ли Ноу, не мигая. Знакомый взгляд. Голодный. — Мино… — голос Чана прозвучал рядом, как скрип несмазанной двери. — Пора. Он ждет. Ли Ноу кивнул. Встал. Ноги ватные. «Синяя Змея» вилась в голове шелковыми кольцами. Он подошел к Чанбину. Чанбин не улыбнулся. Его «ящик» не двигался. Только крюк-рука дернулся, указывая на барную стойку. На ней стояли три граненых стопки. Налитые до краев мутной жидкостью, пахнущей ацетоном и медью. Колбаса. Так здесь называли эту смесь. «Синяя Змея», растертая в порошок, капли чего-то едкого, и… что-то еще. Что-то из Чанбина. Его гнев, его боль, его сломанная воля, перегнанная в яд. Чанбин взял одну стопку своими крючьями. Неловко, но железно. Поднес к безликому рту Ли Ноу. Желтые глаза прищурены. Пей. Ли Ноу выпил. Огонь прошел по горлу, разлился по жилам. Мир накренился. Звуки — рычание баса, хриплый саксофон Хана где-то в дыму, смех, похожий на лай, — слились в один гул. И сквозь гул — тихий голос Чанбина, хотя его «ящик» не шевелился: Дни слипались. Ли Ноу не помнил, когда он последний раз видел солнце. «Пакгауз» был его миром. Миром сизого дыма, желтых глаз Чанбина и «колбасы», которая жгла изнутри, делая боль… интересной. Чан приходил иногда. Садился рядом, смотрел на Чанбина, который теперь почти не двигался. Стоял как истукан у стойки, его крюки иногда вздрагивали. Бан Чан выглядел старым. Его глаза, обычно теплые, были пусты. — Он не Чанбин, — сказал Чан как-то, глядя на неподвижную фигуру. Голос был плоским. — Настоящий… там. В «колбасе». Ли Ноу знал. Каждая стопка — капля Чанбина. Его ярость, его сила, его смех — все перебродило в этот яд. То, что стояло у стойки — пустая оболочка. Морда-ящик. Склад для его извлеченной сути. Хан играл на саксофоне. Звуки были рваными, как предсмертный хрип. Он тоже пил «колбасу». Все пили. Это был ритуал. Поклонение Пустоте у стойки. Ли Ноу чувствовал, как «колбаса» точит его. Острые осколки воспоминаний о настоящем Чанбине — о его улыбке, его глупом рэпе, его теплых руках, державших гирю, а не крюк, — впивались в мозг. Но боль от них притуплялась новой дозой. Лечила? Калечила? Время здесь не текло. Оно висело сизым пологом. Это был новый парень. Худой, с испуганными глазами. Он выпил стопку из рук Чанбина-крюка и упал, забившись в конвульсиях. Пена с кровью на губах. Никто не подошел. Только Хан сыграл пронзительную, визгливую ноту. Чанбин не шелохнулся. Его желтые глаза смотрели на корчащегося парня с тем же пустым голодом, что и на Ли Ноу. Однажды свет в «Пакгаузе» погас. Неожиданно. Только неоновый крест над стойкой Чанбина слабо тлел в темноте, освещая его неподвижную фигуру и крюки. Гул стих. Саксофон Хана захлебнулся на полуслове. Ли Ноу вскочил. Сердце колотилось, как птица в клетке из ребер. Темнота была абсолютной, давящей. Он должен бежать. Сейчас. Он не помнил, куда дел обувь. Неважно. Пол был липким под босыми ногами. Он бежал, спотыкаясь о тела, о пустые бутылки. Кто-то застоял. Кто-то засмеялся — тот самый смех-лай. Он рванулся к слабому свету аварийного выхода. Дверь была заперта. Он бил по ней кулаками, царапал ногтями. Сзади, в темноте, слышалось тяжелое, скрипучее дыхание. И шаги. Нечеловечески медленные, волочащие. Руки-крюки скребли по металлической стене. Искры сыпались в темноте. Желтые глаза светились, как фонарики, все ближе. — Мино… — скрипнул голос Чана где-то очень близко. — Не убежишь. Ты же… отравился. Ли Ноу обернулся, прижавшись спиной к холодной двери. В темноте, освещенные только зловещим желтым светом глаз Чанбина, стояли тени. Чан. Хан с безумной улыбкой. И сам Чанбин. Его «ящик"-лицо казалось еще больше, крюки подняты, готовы схватить. Крюки впились в плечи Ли Ноу. Боль была ледяной и абсолютной. Его оторвали от двери. Последнее, что он увидел перед тем, как темнота поглотила его целиком — стопку «колбасы», которую чей-то невидимый крюк подносил к его губам. И титры в его сознании погасли навсегда. А в «Пакгаузе №7» свет снова зажегся. Тускло. Чанбин стоял у стойки. Неподвижный. Морда-ящик. Исподлобья взгляд косой. Перед ним — три свежие стопки. Дым «Синей Змеи» вился клубами. Где-то в углу завывал саксофон Хана. Готовилась новая смена.