i’ll dial drunk, i’d die for you

БАРТИ

Иронично, что Барти так долго ненавидел своего отца-алкоголика, а когда он, наконец, достигает возраста, когда сможет уйти из дома и оставить его, то Барти сам умрет пьяным. — О чем, черт возьми, ты думал, парень? — ругается офицер, сидящий на пассажирском сиденье. — Ты же видел, что этот парень в два раза больше тебя. Барти стонет, ерзая на заднем сиденье, словно капризный ребенок, его руки скованы за спиной, из-за чего тело находится под углом, который сейчас кажется комичным, учитывая количество алкоголя в его голове, но завтра наверняка будет больно. Он заставляет свое шаткое тело двинуться вперед, просовывая лицо между сиденьями двух полицейских. — Я просто... просто хочу знать, позволите ли вы мне позвонить ему еще раз. Пожалуйста... — Ради бога, мужик, пожуй жвачку, — тот же коп поворачивается лицом к окну, уклоняясь от сильного запаха алкоголя, исходящего изо рта Барти. — Извини, сынок, но таков протокол, — утверждает полицейский за рулем, барабаня пальцами, останавливаясь на красный свет. — Есть право на один звонок, а мы уже позволили тебе сделать два. — Да, да, я знаю, но... — Кому ты вообще пытаешься позвонить? — полицейский на пассажирском сиденье прервал его, криво усмехнувшись. — Очевидно, этот человек не придет и не спасет твою задницу. Офицер не был совсем уж неправ. Хуже всего то, что для Барти все это не стало неожиданностью: пропущенные звонки, неотвеченные сообщения. Он даже не знал, почему сделал то, что сделал, или почему он продолжал делать то, что делал. В Лондоне шел дождь, он мог это определить по каплям, стекающим по оконному стеклу. — Я люблю, когда идет дождь, — сказал он, лежа на крыше рядом с Барти с закрытыми глазами, несколько капель воды начали падать с темного неба и скользить по его бледной коже. Барти устремил на него свой взгляд, впитывая каждую деталь мальчика рядом с собой. Восхищаясь издалека. Всегда восхищаясь издалека. — Дождь всегда заставляет меня думать больше, чем мне бы хотелось. Любит ли он по-прежнему дождь? Когда он идет, думает ли он о Барти так, как Барти думает о нем? Думает ли о тех временах на крыше, когда их руки почти соприкасались? Или о нежных ласках, когда двое рассеянно проводили по шрамам на коже друг друга? И когда он думает, чувствует ли он злость? Скучает ли он? Чувствует ли он любовь? Он видит старую фотографию Барти, и его грудь поет «я хочу вернуться домой»? Пожалуйста, скажи «да», — поет грудь Барти, — даже если это ложь, даже если ты меня ненавидишь, даже если любишь кого-то другого, скажи «да». Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... — Эй! Не блевать в моей машине, ты слышал? — крикнул полицейский за рулем, вырвав Барти из его мучительных мыслей. — Как будто я могу это контролировать, — закатывает глаза Барти. Полицейский радиопередатчик не останавливается, и голова Барти кружится, катясь вниз по обрыву, с которого он не знает, выберется ли. Городские светофоры размываются на стекле, когда Барти прислоняется к окну и пытается следить за ними глазами, и выглядят чернилами с того места, откуда он смотрит. — Твой брат все еще рисует? — Да, и наша мать до сих пор ненавидит все, что с этим связано. Действительно унизительно, что Барти обнаруживает себя скребущимся по краям своего сознания в поисках подробностей о Сириусе, просто чтобы найти какой-то путь к его брату. В любом случае, неважно, смешон ли он. Это все, чем он был с тех пор, как встретил его. Теперь, больше, чем когда-либо, это неважно. Идет дождь, а он пьян и закован в наручники на заднем сиденье полицейской машины, так что он дает себе передышку. Он не будет винить себя ни за что из этого. — Что с твоим лицом? — Забудь. — Если это твой отец... — Хватит. — Тебе следует разбить все эти чертовы бутылки из-под виски. — Это не имело бы значения. Все это на самом деле не имеет значения. — Ты имеешь. Он все еще чувствует призрак его прикосновения в тот день. Когда Барти появился с порезом на щеке и темной кожей вокруг нее, а тот поднес свои длинные ледяные пальцы к его коже, и больше в мире не было боли. Его отец больше не мог физически ранить его, потому что эмоционально Барти был защищен, буквально со своим сердцем в его руках. — Я никогда в жизни не буду пить. — Он делает это не потому, что пьет, а потому, что он плохой человек. — Но даже так я никогда не буду. Он был честен. Даже после своего ответа он был честен, потому что дело в том, что если все люди в мире, которые делают глупости, когда пьют, — дерьмовые, то Барти, безусловно, один из них. Он был честен. Он всегда был честен с ним. Однако он не выполнил то, что сказал. Что это значит, когда ты говоришь кому-то что-то, что является правдой на тот момент, потому что ты так чувствуешь, но будущее заставляет противоречить этому? Барти все еще честен? Он все еще тот мальчик, которым был раньше? Поэтому он не отвечал ни на один звонок Барти? Теперь у него остались лишь размытые огни светофоров, полицейские рации и пульсирующая головная боль. — Держу пари, все дело в какой-то девке, а? — предполагает полицейский на пассажирском сиденье, вырывая его из раздумий. — Такое всегда из-за них. — Что ж, сэр, мне не хочется вас расстраивать, но на дворе XXI век, и не всегда дело в девушках, — Барти снова выпрямляется, в его голосе слышится смех. — Брехня, — усмехается он, оборачиваясь, чтобы одарить Барти веселым взглядом. — К нам поступает много таких звонков за ночь, малыш. Драки в барах в девяносто процентах случаев из-за женщин. — Думаю, я вхожу в оставшуюся десятку, — фыркает Барти, насмехаясь над собой. Он определенно не является частью чего-то высшего в этой жизни. В этот момент офицер, сидящий за рулем, слегка толкает своего напарника, смеясь тише: — Он о том, что это мальчик, а не девочка. Я ошибаюсь? — он смотрит на Барти в зеркало заднего вида, приподняв брови. Барти смеется, наклоняя голову, словно отдавая вынужденный поклон. — На дорогу смотрите. — Следи за языком, парень, — другой поднимает указательный палец между сиденьями, даже не глядя на него. — Пожалуйста, сэр, просто дайте мне позвонить, — умоляет Барти, — я сдам тест на алкоголь. Я сгнию в камере. Просто дайте мне... — Ты действительно опасен для себя, малыш, черт возьми, — ворчит тот же полицейский, качая головой. — Он ответит, — уверяет Барти, даже если сам не уверен. — Обещаю, он ответит. Пожалуйста. Я сделаю все, что угодно. Я буду хорошо себя вести, поцелую ваши значки, буду восхвалять этот чертов флаг. Просто подождите, я клянусь, он перезвонит. — Зачем, черт возьми, ты это с собой сделал? — спрашивает полицейский, который не был за рулем, с гримасой жалости на лице. — И кто, черт возьми, этот парень, чтобы заставить тебя пойти в полицейский участок? — спрашивает тот, что за рулем, с презрением в голосе, как будто Барти — тот, кто только что устроил бурю в стакане воды. Взгляд Барти снова возвращается к окну, к каплям воды, падающим на стекло, и он почти чувствует его прикосновение к своей коже, когда закрывает глаза. — Регулус. И вдруг всего становится слишком. Говорить его имя вслух, слышать его имя из собственных уст. Имя, священное для него. Имя, обожженное в чувствительной коже его сердца. Он открывает глаза, и даже под дождем Барти повторяет то, что шепчет его сердце. — Его зовут Регулус. За час до… Ему следовало пойти домой после того, как Доркас вышла из паба. Именно Пандора настояла на том, чтобы Барти устроили проводы. Она позвала Доркас, Эвана и Алису и потребовала, чтобы все они обязательно присутствовали. Доркас сочла обязательным оплатить все напитки Барти, что помогло ему напиться сильнее, чем следовало бы. Эван громко пел вместе с ним, оба держали бокалы в руках, поднимая их одной рукой, а другой обнимая друг друга за шею. Алиса потянула его танцевать, и они смеялись, вспоминая танцы, на которые вместе ходили в старшей школе. Это был хороший вечер. На следующей неделе он собирался в Италию, чтобы провести время с матерью, но, по правде говоря, он не знал, вернется ли. Часть его не хотела. Другая часть цеплялась за фонари, устраивала шум, чтобы не ехать. Чем больше алкоголя попадало в его организм, тем больше шрамов становилось у всех этих людей от синяков, от имени, которое никто из них не осмеливался назвать, даже не говоря о приглашении. Барти скучал по Регулусу в каждом человеке, который пытался что-то с ним сделать. Барти скучал по Регулусу в каждой звезде, которую видел на небе, когда шел туда. Он скучал, скучал, скучал. Это было всем, что он делал в эти дни. Это было всем, что он делал последние пять лет, после того, как они в последний раз попрощались. — Фрэнк хочет назначить свадьбу на июнь, — улыбается Алиса, ее темные глаза сияют, как бриллианты, так, что Барти с болью вспоминает, как любил их именно такими. — Хочет дождаться, пока его мама не вернется в Лондон. — А я, как твой шафер, считаю, что следует подождать до октября, — протягивает Эван, обнимая Алису за спину. — У меня день рождения, так что если хочешь удачи, советую тебе последовать моему совету. — Я могу подумать об этом, но тебе придется договориться с Джеймсом по поводу всей этой истории с шафером, потому что он уже изменил свой контакт в моем телефоне на «самый лучший шафер на свете». Упоминание имени Джеймса заставило Барти прочистить горло еще двумя шотами. Он слышал, что говорили люди. В конце концов, у него и Регулуса были одни и те же друзья. У Регулуса и Джеймса было что-то, о чем Барти даже не хотел думать, чтобы понять. Затем его разум, несомненно, в целях самозащиты, отключился после того, как его имя было упомянуто за столом. Только после нескольких часов выпивки, разговоров и смеха, воспоминаний о школе и уклонения от вещей, о которых он не хотел говорить, Алиса получила сообщение от Фрэнка и попрощалась с Барти, обняв его и поцеловав в щеку, требуя, чтобы он звонил ей каждый день, иначе она натравит на него итальянскую полицию. Следующими были Эван и Пандора, и Барти просто не хочет признавать, что плакал, когда те обнимали его. Доркас ушла последней. О, это должна была быть Доркас, не так ли? Когда они обнялись и были готовы попрощаться, она секунду молча смотрела на него, а потом сказала: — Он знает, что ты уезжаешь? Барти воспринимает это как пощечину. — Я не знаю. — Не знаешь или не хочешь знать? Он пожимает плечами, не в силах смотреть на нее. — И то, и другое, наверное. Доркас печально ему улыбается. — Очень грустно сожалеть о чем-то, что ты не успел сделать, Барти. Я это ненавижу. Ему удается посмотреть на неё, пусть и молча. Доркас обняла его в последний раз, а затем вышла через дверь бара. Следующим должен был быть Барти, но вместо этого он сел и остался там. Он допил остатки всех напитков, а затем заказал еще для себя. А затем еще. И потом он уже не знал, пятый ли это был шот, шестой или одиннадцатый. Когда он отправил первое текстовое сообщение, в нем еще было достаточно здравого смысла, чтобы понять, что это плохая идея. я уезжаю на следующей неделе Решил ли он, что сделает это? Или нет? Он действительно понятия не имел. При следующих он с гордостью заверяет, что уже не в своем уме. Было бы гораздо хуже, если бы он послал их с осознанием, насколько они унизительны и умоляющи. ты все еще хочешь посетить италию? мама сказала что в это время года холодно тебе бы понравилось Барти вспомнил, как Регулус говорил о желании выйти за ворота площади Гриммо. Он вспомнил улыбки, которые Регулус невольно отпускал во время своих рассуждений об этом. Он вспомнил, как его глаза, казалось, волшебным образом становились синее, когда он говорил о вещах, которые ему нравились. И Барти смотрел и поглощал это, отчаянно, как жадный ребенок, жаждущий большего от Регулуса, всего, что тот был готов ему дать. Они повзрослели, и мечты превратились в сцепленные руки, а магия — в поцелуи, в целый мир, запертый между двумя мальчиками на крыше, которую они никогда не хотели покидать, сколько бы времени ни проходило. В какой-то момент один из них ушел, и Барти так много выпил, что теперь едва может вспомнить, кто именно это был. эта крыша все еще существует? я слышал ты переехал от родителей так что возможно ты не знаешь я помню эту крышу я помню тебя я помню все Барти помнит каждый из тех дней. Он помнит день, когда ушел Сириус. И он помнит, каким был Регулус, когда сбежал на рассвете и постучал в окно спальни Барти. Он не хотел идти на крышу. Нет, он просто хотел, чтобы Барти обнял его, поскольку его лицо так идеально подходило к шее Барти, что он мог бы поклясться, что его кожа была создана для Регулуса. ты в порядке? мне нужно знать мне нужно знать что угодно Барти только что выпил еще один шот, возможно, поэтому он не думает о последствиях разговора с Регулусом таким образом. Он всегда был безрассуден, но не с Регулусом. Он был его единственным исключением. Он был его единственным исключением с тех пор, как им было одиннадцать лет, и он заметил, что глаза Регулуса, казалось, были сделаны из магии. Когда любовь превратилась в дверь, захлопнутую перед лицом Барти? Когда любовь превратилась в сожаления, сердечные муки, неотвеченные сообщения, и барные столики, где все, что он видит, это лицо Регулуса в других людях? Барти сказал, что с ним все будет хорошо, не так ли? О, но он большой лжец. Это неважно, потому что Регулус, на самом деле, тоже. Вот почему Барти закрывает вкладку с сообщениями и набирает номер. Он помнит его номер наизусть. Он никогда не забывал. Он набирает. Он звонит. Ничего. Он звонит снова. — Есть и другие вещи, которые могут придать смысл твоей жизни, Регулус, — заявил Барти, стоя и наблюдая, как Регулус ходит взад-вперед, заложив руки за голову, с мокрыми от пота волосами и чувством тревоги, разливающимся повсюду. — Это какие? — Регулус остановился, и когда посмотрел на Барти, глаза, в которые он влюбился, Барти просто не увидел. Они были холодны. Регулус был холоден, когда он сказал это, прямо, коротко и беспечно. — Ты, что ли? Он не знает, как все пошло так не так. Как все пошло так быстро, что вот он обнимал Регулуса, когда его брат разбил тому сердце, а потом Регулус начал атаковать Барти самым острым оружием, которое у него было. Словами. Барти звонит снова. И снова, потому что он глупый. Снова, потому что он пьян и не может вспомнить, что сделал не так. Не может понять, что заставило Регулуса разлюбить его. Он не знает, любил ли он его когда-либо. Он знал раньше. Больше нет. я знаю я сказал что исчезну я знаю я обещал что ты больше никогда обо мне не услышишь я знаю я сказал что забуду о тебе я никогда не умел быть честным но мне нужно услышать тебя еще раз мне нужно или я сойду с ума Он отправляет, а потом снова звонит. И снова. И снова, и снова. И, как щелчок, он вспоминает. Он знает. Он знает, что пошло не так той ночью. Он знает, что заставило Регулуса так быстро вырваться из объятий Барти, отстраниться и начать разбивать ему сердце. Он знает. Он не хотел знать. Но все равно это приходит как размытое пятно в сознание. — Зачем ты это сказал? — почти закричал Регулус, его глаза расширились, и в них пульсировал неподдельный страх. — Ты не можешь мне этого говорить. Не говори так. Не… не делай этого со мной. Зачем ты это делаешь? — Ч-что? Тебе не обязательно... — Барти сделал шаг вперед, но остановился, увидев, как Регулус отступил назад, отстраняясь от его прикосновения. — Рег, тебе не обязательно отвечать тем же. Я просто хотел, чтобы ты знал. Ничего страшного, если ты не... — Хватит, — прошептал Регулус, закрывая глаза. — Хватит, хватит, хватит. Барти никогда не должен был этого говорить. Если бы он не сказал то, что сказал, возможно, Регулус все еще был бы у него в руках. Возможно, Регулус все еще принадлежал бы ему. Потому что он был, разве нет? Или все это было не по-настоящему? Крыша пахла детством. Их руки случайно соприкоснулись однажды. Регулус держал Барти за волосы и целовал в первый раз, все эти прикосновения напоминали о юности и открытиях. Барти не знал, что делает, когда впервые засунул руку под рубашку Регулуса. И Регулус позволил это. Касание лбов, потные тела, затаившийся шепот и невысказанные признания, которые Барти никогда не должен был произносить первым. Но он сделал это, потому что он глупый идиот, и потому что он был влюблен. Потому что он влюблен. Потому что он был влюблен так долго. — Я не собираюсь извиняться за то, что люблю тебя, — отказался Барти, стараясь говорить как можно ровнее. — Перестань так говорить, — Регулус даже не мог на него смотреть. — Нет, не перестану, — настаивал он, так жаждущий любой части Регулуса, которая у него могла быть. — Я знаю, что тебе больно. И я знаю, что теперь, когда Сириус ушел, все станет сложнее. Я знаю, что твои родители превратят твой дом в ад. Я знаю, ладно? Я знаю. Вот почему мне нужно, чтобы ты это знал. Мне нужно, чтобы ты знал, что я люблю тебя, Регулус. — Нет, это, блять, не так! — на этот раз закричал Регулус, указывая пальцем на Барти, и он увидел, что его глаза теперь мокрые. — Ты знаешь только то, что я тебе говорю. Ты говоришь, что любишь меня, а любишь призрака. Моя жизнь сегодня была разрушена, и ты понятия не имеешь, каким человеком я стану из-за этого. Так что перестань лгать только потому, что тебе жаль меня из-за того, что произошло сегодня. Перестань лгать! — Я не лгу! — Барти резко схватил Регулуса за лицо, обеими руками прижав их лбы друг к другу. Регулус закрыл глаза, а голос Барти продолжал быть взволнованным и ровным. — Ты знаешь, что я не лгу. Мы с тобой созданы из одного и того же. Ты чувствуешь, я чувствую. То, что ты есть, то и я есть. Твои сны — мои сны, твои кошмары — мои кошмары, твои грехи — мои грехи. Я люблю тебя, Регулус. Люблю и всегда буду любить. Я люблю тебя, потому что ты часть моей гребаной кожи. Регулус оттолкнул его, тяжело дыша. — Тогда мне нужно, чтобы ты забыл обо мне. — Я бы никогда этого не сделал, — Барти почти улыбнулся абсурдности происходящего. — В конце концов ты поймешь, что не любишь меня, что я недостаточно хорош, чтобы ты был со мной, и ты отпустишь это. Меня, — Регулус говорил больше себе под нос, как будто это могло его успокоить. — Ты не можешь любить меня. — Боже, Регулус, почему нет? — Потому что если да, то это будет означать, что я тот, кого можно любить, а он просто решил этого не делать, — голос Регулуса дрогнул, призрак Сириуса был в комнате вместе с ними. — Ты не можешь чувствовать этого ко мне. Это ложь. Ты лжешь мне и лжешь себе. Наступила тишина. А затем Барти сказал: — Ты действительно хочешь, чтобы я забыл? — Да, — его голос был холодным, таким холодным. Холодным, как острое стекло, медленно разрезающее части тела Барти. — Это то, чего я хочу. Он помнит всё. Каждую деталь. Он помнит потные волосы Регулуса той ночью. Всегда такие мучительно красивые, такие мучительно великолепные. пожалуйста прости Он не знает, за что извиняется. мне жаль что я все испортил я бы хотел это исправить я бы хотел ничего не говорить я скучаю по тебе Он моргает и понимает, что выбросил стаканы и теперь пьет прямо из бутылки. Ему все равно. Ему не хочется беспокоиться. все чего я хотел это ты почему ты не хотел меня? что блять я сделал не так когда тебе стало все равно можешь ли ты спать не видя моего лица когда закрываешь глаза потому что я не могу не видеть твоего Он глупый, глупый, глупый. И он его ненавидит. Барти ненавидит Регулуса. Это то, чего он хотел, и теперь Регулус может умереть спокойно, зная, что Барти наконец-то его ненавидит. Осуществленная мечта. я бы хотел никогда тебя не встречать я бы хотел никогда не прикасаться к тебе иди нахуй я тебя ненавижу я тебя ненавижу я блять тебя ненавижу — Блять, — бормочет Барти, поднося руку, которая не держит бутылку, к глазам, потому что там, видимо, теперь застыли глупые слезы. — Блять, блять, блять, — повторяет он снова и снова, и экран телефона загорается, но это не Регулус. Это оператор. Он не знает, почему он разочарован. Потому что он все еще ждет чего-то от Регулуса после стольких лет. — Сука! Барти грохнул стеклянной бутылкой об стойку (разве он сидел не за столом?), и когда она разбилась и разлетелась, жидкость из нее вылилась на парня, который проходил за его спиной в этот момент. Не повезло парню, честно говоря. Барти даже не осознает, что он сделал, и едва смотрит в его лицо, но прежде чем он успел заказать еще одну бутылку, мужчина кладет ему на плечо тяжелую руку, резко разворачивая его лицом к себе. — Ты кем, блять, себя возомнил? — говорит мужчина хриплым голосом, явно вдвое старше и крупнее его. Барти улыбается, затем снова поворачивается к стойке. — Я с тобой разговариваю, сопляк! — снова кричит мужчина. Дело в том, что Барти не помнит и половины того, что произошло потом, даже если он очень старается. Все, что он знает, это то, что он ударил мужчину прямо в лицо. Ладно, он не оценил последствия, не принимая во внимание размер другого. Но он внезапно так разозлился. Он помнит это чувство. Помнит, как его спина ударилась о пол, как начал разбивать его лицо в кровь, и как постепенно он избавился от этой боли. Как он был так зол, что первые несколько ударов были настолько сильными, что другому мужчине потребовалось время, чтобы повалить его, несмотря на размеры. Он был так зол. Он хотел что-то почувствовать. Он хотел почувствовать абсолютно ничего. Следующее, что он помнит, это ледяные наручники на запястьях. В какой-то момент бармен, должно быть, вызвал полицию, ну или кто-то еще в баре, потому что теперь обе его руки зажаты сзади, кусок его черной футболки порван, и он почти уверен, что потерял один из своих пирсингов. Его бросили на заднее сиденье полицейской машины, голова пульсировала от звуков радиопередатчиков и красно-синих огней, отражающихся от его лица. Он хотел что-то почувствовать. Он хотел почувствовать Регулуса. Боль — это то, что заставляет его чувствовать себя ближе к нему. Он хотел почувствовать Регулуса. Это все, чего он хотел. В настоящее время… — Эй, малыш, — стучит коп по прутьям камеры, заставляя Барти подпрыгнуть с того места, где он лежал, закрывая глаза одной рукой. — Пора выбираться отсюда. Он хмурится в замешательстве. — Чего? — Залог внесли, — снова стучит коп по прутьям. — Пошли, или я тебя тут оставлю, всю ночь ждать не собираюсь. — О, скажи, что это не моя мать, — хнычет Барти, выходя из камеры. — Если это так, я бы лучше вернулся обратно. Она живьем с меня кожу сдерет. — Если твоя мать — черноволосый и худой, как один из этих железных прутьев, молодой человек, то у меня для тебя плохие новости, парень, — усмехается коп, вставая перед Барти, а его сердце падает в пятки. Он не хочет позволять себе думать о нем. Это не может быть он. Не после стольких лет, не после стольких пропущенных звонков. Барти следует за офицером из коридора камеры, опустив голову и уставившись в пол, потому что он слишком напуган, чтобы смотреть вперед. Но другая его часть хочет выбежать, толкнуть и обогнать копа. Уйди с дороги, хочет сказать он, я наконец-то возвращаюсь домой. Барти всегда был беспорядком, когда дело касалось Регулуса. Барти видит это сейчас, когда коп наконец отводит его в комнату ожидания полицейского участка и направляет туда, где его ждет Регулус. Он видит это сейчас. Как простой взгляд может заставить все внутри него захотеть встать на колени и умолять парня. Умолять его уничтожить его снова, вонзить пальцы в сердце Барти и объявить его своим, потому что он и так всегда принадлежал ему. В конце концов он его видит. За пять лет многое может измениться. Но не Регулус. И голубой оттенок его глаз тоже не изменился.

РЕГУЛУС

Иногда Регулус уверен, что что-то пошло не так, когда высшая сила, управляющая вселенной и всем живым, наметила путь его жизни. Потому что он никак не может вести машину, которую угнал у родителей, когда уходил из дома, а Барти Крауч-младший, первый парень, в которого он влюбился, и человек, которого он больше всего обидел, сидит на пассажирском сиденье после выхода из тюрьмы с синяками на лице, которые, Боже, помоги Регулусу, не делают его даже немного менее красивым. Должно быть, это какое-то проклятие, которое на самом деле имеет чертовски противоположный эффект. Барти спросил, можно ли ему покурить в машине, а Регулус просто пожал плечами. Они не разговаривают. Ни о чем. Даже о последних пяти годах. Даже о сообщениях и звонках, которые он оставил на мобильном телефоне Регулуса. Ни о том времени, когда они были намного больше, чем сейчас. Регулус посмотрел на него и ожидал, что увидит незнакомца. Проблема в том, что Регулус посмотрел на него в полицейском участке впервые за пять лет, и он все еще заставил сердце Регулуса биться, как будто он снова был глупым, испуганным и влюбленным подростком. Дело в том, что Регулус видел все попытки Барти поговорить с ним. Когда в ту ночь его мобильный телефон засветился первым сообщением, он заканчивал чистить зубы. я уезжаю на следующей неделе Да, Эван Розье не самый лучший человек в мире для хранения секретов. Регулус знал. Но все равно, он не мог не расширить глаза, не мог остановить свое тело от дрожи и живот от боли от мысли об уходе Барти. Даже когда его имя появилось на экране его мобильного телефона. После многих лет без единого слова, первое, что он говорит, это еще одно прощание. Регулус уже должен был знать, что они с Барти были вынуждены попрощаться. Барти всегда хотел остаться с матерью в Италии. Они с Регулусом говорили об этом каждый раз, когда встречались на крыше площади Гриммо. Регулус знает все мечты человека, который сидит в тишине рядом с ним, с сигаретой в зубах, которая доказывает, что ничто в нем не утратило своей грязной и болезненной красоты. Регулус не ответил на сообщение. Он пытался все это время заставить себя не искать Барти ни при каких обстоятельствах. Даже когда он в отчаянии, на грани срыва, Регулусу нужно помнить все ужасные вещи, которые он сказал Барти той ночью. Ему нужно помнить, что он этого не заслуживает. Что он не может снова вернуться в жизнь Барти, как будто после всего у него есть на это какое-то право, будто он злодей без искупления в истории человека, который просто пытается быть счастливым. На втором сообщении сердце Регулуса закололо в груди, словно в него воткнули и повернули нож. ты все еще хочешь посетить италию? Регулус не осмелился бы упомянуть, что он все еще смотрит билеты каждые летние каникулы, как они оба делали, когда думали, что смогут накопить достаточно, чтобы сбежать в возрасте пятнадцати лет. Он все еще проверяет цены. Он все еще смотрит фотографии самых красивых мест в интернете. Он перестал ходить в кофейню на углу своего дома, потому что у клерка был итальянский акцент, и Регулус не мог справиться с невыносимо болезненными воспоминаниями о голосе Барти. Конечно, он ничего такого не сказал. Потому что Барти всегда был опасен для самого себя. Потому что Барти собирался воплотить одну свою мечту в реальность. Потому что Регулус всегда знал, что лучше для Барти, чем он. И если он ответит, то не уверен, сможет ли остановиться. эта крыша все еще существует? Он не мог не улыбнуться. Да, существует. Регулус не был там уже очень, очень давно. я помню все Часть Регулуса хотела, чтобы Барти забыл. Хотела, чтобы Барти больше никогда не думал о нем, хотела, чтобы он немедленно отправился в Италию и больше никогда его не искал, хотела, чтобы он нашел счастье в других вещах, кроме воспоминаний о том, кто его уничтожил. О том, кто не знал, как любить его так, как должен, и когда должен. Другая часть кричит, чтобы Барти воткнул имя Регулуса внутрь и не забывал чувства этих двоих ни на минуту. ты в порядке? До того, как дела у Регулуса пошли на поправку, они были намного хуже. Сириус ушел, и в ту же ночь он оттолкнул и Барти. Его родители стали еще хуже. Он не выходил из дома, не разговаривал с людьми, которые не были членами семьи, черт, он даже не ел нормально. Орион и Вальбурга превратили его жизнь в ад, которым, как он знал, он станет. Он предупредил Барти, что у него не хватит смелости противостоять своим родителям, как это сделал Сириус, что он никогда не поедет в Италию, как в их мечтах, что они никогда не выйдут за пределы этой крыши. Барти было все равно. Казалось, он хотел Регулуса, несмотря ни на что. Когда Регулус понял, что Барти готов жить с ним во тьме, чтобы любить его, он просто не мог этого допустить. Регулус никогда не выйдет за эти ворота, но у Барти должен быть шанс. Как он уже сказал, он всегда знал больше, что лучше для Барти, чем он сам. Он знал, что не может дать то, чего заслуживает Барти. Он был не таким человеком. Особенно в ту ночь. Если Сириус оставил его позади, он был уверен, что любой бы сделал это. Он не мог вынести, чтобы Барти сделал то же самое, поэтому сделал это первым. Он был напуган. Так чертовски напуган. Однако дела пошли на лад. Он покинул площадь Гриммо. И снова вернул связи с Сириусом, что было трудной задачей, потребовалось время, много криков, много слез и много жестких слов застряло у него в горле надолго, но они сделали это. Регулус сделал это. И все, чего он хотел, это рассказать самому лучшему другу в своей жизни. Первому человеку, которого он любил. Человеку, которого он любил так долго, что даже не помнит. Но он этого не сделал. Потому что теперь он стал лучше, и он не может все сломать, будучи эгоистичным с Барти, из всех людей. Это было бы жестоко и скупо, он прервет жизнь Барти сразу же, когда у него все налаживается. Нет, он проглотит и больше не будет думать об этом, потому что Барти заслуживает шанса быть счастливым. За исключением того, что Регулус думает об этом. Он думает об этом так много, что иногда ему кажется, что он сойдет с ума. Когда раздался первый звонок, Регулус уже завернулся в простыни, в комнате было темно и холодно, только экран сотового телефона на тумбочке освещал ее. Регулус не моргнул. Он просто открыл глаза, сглотнул и наблюдал, как телефон звонит, звонит и звонит. Когда тот перестал, он сжался в своей постели, надеясь, что это все, что было полностью отклонено. Ему пришлось найти в себе все силы, чтобы не протянуть руку и не ответить. Потому что Барти всегда представлял опасность для самого себя. Потому что ему всегда нравились вещи, направленные на саморазрушение. Вот почему он любил Регулуса. И поскольку Регулус все еще любит его, он не ответил. я знаю я сказал что исчезну я знаю я обещал что ты больше никогда обо мне не услышишь я знаю я сказал что забуду о тебе я никогда не умел быть честным но мне нужно услышать тебя еще раз Регулус взял свой мобильный, прочитал это и ему пришлось сделать глубокий вдох, чтобы не перезвонить. Ему никогда не приходилось быть таким сильным. Он вспомнил Италию. Вспомнил свои мечты. Мечты, от осуществления которых Барти был в одном шаге. Нет. Ни за что. Он не собирался звонить. мне жаль что я все испортил я бы хотел ничего не говорить я скучаю по тебе И, ох. Вот оно. Вот что терзает Регулуса изнутри. Как Барти может думать, что он что-то испортил, когда Регулус отвернулся от него? Когда это Регулус не имел смелости сказать, что любит его в ответ? Он никогда не говорил. Боже, он никогда не говорил. И у него до сих пор не хватает смелости сказать это. все чего я хотел это ты почему ты не хотел меня? Регулус понимает, что сошел с ума, когда начинает печатать. я хотел тебя, конечно, хотел, я никогда не переставал хотеть можешь ли ты спать не видя моего лица когда закрываешь глаза Вопрос появляется прежде, чем Регулус успевает закончить, а чуть ниже появляется еще одно сообщение. потому что я не могу не видеть твоего Регулус не может этого вынести. Он позволяет слезе скатиться по лицу и намочить подушку. Он удаляет свое сообщение. Он представляет себе Барти ночью, лежащим на своей кровати, и представляет, как он думает о нем, и его сердце почти падает. Нет, почти сказал он, я почти не могу спать с тех пор, как ты ушел. А потом. я бы хотел никогда тебя не встречать я бы хотел никогда не прикасаться к тебе Ох. я блять тебя ненавижу Это то, что Регулус просил его сделать в последний раз, когда они виделись. Он должен быть счастлив. Цель достигнута. Барти может путешествовать спокойно, жить своей жизнью без призрака Регулуса, мучающего его во сне, и быть счастливым, как Регулус хотел с самого начала. Да, вот так. Вся та ночь была просто ошибкой. То, о чем Барти пожалеет завтра. А Регулус может пойти спать и притвориться, что все это было не более чем кошмаром. Только он не может. Потому что следующее сообщение заставило его отбросить простыню и тут же встать с кровати. Оно заставило его начать надевать обувь, не осознавая, что он еще даже не надел штаны. Оно заставило его так быстро выйти из комнаты к входной двери, что он едва успел запомнить, что делал, оставив свой собственный мобильный телефон. я думаю меня арестовали Следующее, что он понял, то, что он едет в полицейский участок. Он не так много думал обо всем этом, если честно. Он просто поехал туда, заплатил залог и ждал, когда они выведут Барти. Он не хотел думать слишком много. Он даже не садился. И тут он увидел его. Первое, что заметил Регулус, было то, что прядь в его волосах теперь была зеленой. Раньше она была фиолетовой, а теперь зеленая. Регулус встретил Барти с фиолетовой прядью, а теперь ее больше нет. Были ли еще какие-то вещи о нем, которые Регулус не знал? Другие его части, которые чужие люди знали больше, чем Регулус? Эта мысль пугает его. Осознание того, что он понятия не имеет, кто такой Барти сейчас. Тот, кого он раньше встречал ладонью своей руки. Он так много думает об этом, что это первое, что он может сказать, когда Барти встречается с ним лицом к лицу после столь долгого времени. — Твои волосы, — Регулус указал на голову Барти, заставив его очаровательно поднять глаза. — Они зеленые. — Подумал, так будет лучше смотреться, — Барти пожимает плечами, а затем переводит взгляд на Регулуса. — Тебе нравится? — Да, — прежде чем он успевает остановить слова, они уже вылетают из его рта. Барти мягко улыбается, без зубов. Они идут к машине Регулуса, Барти за ним, скрестив руки на груди, оглядываясь по сторонам, словно тот, кто думает, что его разыгрывают. Регулус держит обе руки в карманах, пока не доходит до дверцы машины и не открывает ее. Садится. Барти подходит к пассажирскому сиденью и тоже садится. Регулус не говорит о сообщениях. И Барти тоже. Они ни о чем не говорят. Регулус чуть не разбивает машину, когда совершает ошибку, взглянув на Барти, и видит, что ветер, проникающий в окно, треплет его каштановые волосы так, что сердце Регулуса пульсирует, как открытая рана. Все в жизни Регулуса всегда было идеально рассчитано, поэтому он не понимает, как человек с синяками на лице и руках, в рваной футболке и неухоженными волосами заставляет его чувствовать себя так, будто он даже не касается земли. Он, конечно, пытался найти кого-то, кто подавил бы его сторону, жаждущую чего-то хорошего. Он влюбился после Барти. Все, что было неправильно у Джеймса, сводилось к паре кривых очков и ужасному мастерству на кухне, но во всем остальном он был чертовски хорош. Он был добрым, безопасным и чем-то, что покорило Регулуса. Чем-то таким чистым и таким добрым, что он даже не думал, что люди могут иметь столько подобного внутри себя. Регулус был счастлив. Правда. Джеймс сделал его счастливым. Ему нужен был его свет, чтобы жить, как растению нужно солнце, чтобы цвести. Джеймс был идеален. Правда был. Джеймс просто не был... — Как твой брат? — внезапно спрашивает Барти, уставившись на сигарету между пальцами. Регулус быстро смотрит, а затем устремляет взгляд на дорогу, как будто от этого зависела его жизнь. — Выпустился в том году, — отвечает Регулус, не поворачивая головы ни на дюйм, отчаянно желая не смотреть на него. — Официально художник. Барти выпускает дым через рот, больше дрожит, чем смеется: — Боже, от этого я чувствую себя старым. — Будто мы не моложе его. — Да ладно, нет никого моложе Сириуса, — на этот раз Барти улыбается, и Регулус чувствует его взгляд, когда едет, даже если старается не смотреть на него в ответ. Барти смотрит. И Регулус начинает думать о том, чтобы перевернуть машину и убить их обоих. Регулус смотрит на него, только один раз, и снова отворачивается. Когда Барти снова подносит сигарету ко рту и выдыхает в окно, дым вырывается так же, как Регулус поклялся бы, вырывалось его сердце, когда они попрощались в последний раз. На его губах все еще немного крови, темно-красные пятна в уголках, бледная окрашенная кожа. Регулусу больно от воспоминаний о том, что он уже был осторожен с большинством травм Барти. — Как твоя семья? — спрашивает Регулус, давая возможность Барти рассказать о смерти отца, если он захочет. А когда он молчит, Регулус просто уточняет, — Как Хелен? — Нормально, — Барти слабо улыбается при упоминании матери. — С мамой все в порядке. Ты помнишь письма, которые я тебе писал? Почти спрашивает Регулус, но решает — нет. Барти никогда не был писателем, но когда они были детьми, и Вальбурга запирала Регулуса в комнате, не давая ему ни с кем разговаривать, он писал письма Барти, а затем Хелен, которая жила с Барти и мистером Краучем через дорогу, заходила на лужайку на площади Гриммо, и Регулус бросал ей конверт со своего окна, чтобы та могла передать его Барти. Они выросли, и Вальбурга продолжала это делать, так же как Регулус продолжал писать. В конце концов, Регулус продолжил писать письма, хотя они с Барти больше не виделись, даже после того, как он ушел из дома. Барти, должно быть, тоже перестал их ждать. У них были телефоны, но никакое текстовое сообщение не сравнится с этими сложенными конвертами, смущающими всех поэтов, как и вся любовь Регулуса к Барти, выгравированная чернилами на одном листе, никогда не была бы достаточной. Однажды Барти сказал ему, что без него все не так, когда Вальбурга запретила ему выходить из дома. Сейчас Барти здесь, и Регулус просто знает внутри себя, что за последние пять лет ничто не имело горько-сладкого вкуса, кислого, болезненно приятного чувства, которое только Барти привносил в его жизнь. Ничто не было прежним с тех пор, как Регулус вошел в эту дверь. Однако Регулус никогда не чувствовал себя более живым, чем здесь, с ним. Регулус надеялся, что это изменилось, но это не так. Все еще горько-сладкий вкус, кислое чувство и очень большое желание того, чего он больше не должен хотеть. Того, на что он больше не имеет права. — Слышал, Алиса и Фрэнк женятся? — бормочет Барти. Пронзительный рог пытается заглушить его голос, но Регулус все равно его слышит. — Да. Да, слышал, — отвечает Регулус так же тихо. Алиса — подруга Барти, а не Регулуса. Это что-то из его жизни, к чему у Регулуса нет доступа. Его голос звучит как шепот, когда он отвечает: — Это потрясающе. Да? Для Барти есть даже более потрясающие вещи, вспоминает Регулус. Запах роз из сада его матери, яблочные пироги, только вытащенные из духовки, прилипающая к одежде краска из баллончика, которыми он рисовал граффити, мокрые темные кудри Регулуса после дождя. Брак не был самым потрясающим для Барти. А эти вещи — да. Регулус наконец останавливает машину перед домом Барти. Тишина между ними почти такая, что до нее можно дотянуться и взять руками, почувствовать кожей, как нечто твердое. — Ты сможешь дойти до двери? — спрашивает Регулус, не отрывая глаз от окна машины. Барти смотрит на него с недоумением, и он объясняет. — Я имею в виду, из-за выпивки. — О, — кивает Барти. — Да, — пожимает он плечами. — Я так думаю. Регулус хочет сказать так много. Так много, что он не хочет позволять Барти выйти из машины, не выслушав его. Так много, что он держал в себе годами, а Барти не имеет об этом ни малейшего представления. Когда Барти упоминает об открытии двери, чтобы уйти, Регулус рискует сказать: — Я рад, что ты мне позвонил, — это все, потому что, видимо, сегодня очень, очень странный вечер, поэтому он может говорить странные вещи. — Что? — голос Барти прозвучал бы нормально для любого, но Регулус, который знает его идеально, чувствует почти невидимый и острый кончик сзади. — Я имею в виду... — Регулус сглатывает, — то, что ты искал меня, когда попал в беду. Барти прищуривается, размышляя, а затем отводит взгляд, по-прежнему держа руку на ручке машины. — Это не единственное сообщение, которое я оставил. — Я знаю. Регулус видит, как уголок рта Барти слегка изгибается в улыбке разочарования, он видит, как парень рядом с ним делает глубокий вдох и быстро выходит через дверцу машины, захлопывая ее с такой силой и гневом, что Регулус чувствует, как дрожит его тело. У него достаточно времени, чтобы подумать, сделает ли он то, что думает, наблюдая, как Барти проходит перед его машиной, засунув руки в карманы джинсов в поисках ключей от дома.  Итак, поскольку сегодняшний вечер определенно будет очень странным, Регулус выходит из машины раньше, чем Барти зайдет в дом. — Я не знаю, чего ты хочешь от меня услышать, — повышает голос Регулус, заставляя Барти остановиться и обернуться. Он не знает, что делает. Он должен вернуться домой. Он не должен пытаться достучаться до того, кого должен был отпустить так давно. — Я отправил тебе сегодня больше пятидесяти сообщений, — Барти слабо улыбается, сарказм слетает с его губ. — Я, блять, избил человека, Регулус. Они тебе это сказали? — Да. — Скажи мне, почему ты думаешь, что я был пьян? — Барти идет к нему, указывая пальцем, его голос ускоряется. — Я провел с тобой пятнадцать минут в этой чертовой машине, и все, что ты спрашиваешь, это как моя мать, после того, как я пытался поговорить с тобой всю ночь. Почему, ты думаешь, я звонил тебе так много раз? Регулус знает. Он просто не говорит. Если он поднимет эту тему, он не знает, хватит ли у него сил снова все спрятать под ковром. Он просто продолжает смотреть на него. — Ты невероятен, — сдается Барти, отворачиваясь. — То, что я рад, что ты мне позвонил, не значит, что ты должен был это сделать, — говорит Регулус, и он знает, что он жесток. Вот что он делает, когда пытается от чего-то убежать. Голова Барти поворачивается к нему так быстро, что его шея хрустит. — Я не слышал о тебе много лет. Ты говоришь нашим друзьям, чтобы они ничего мне о тебе не рассказывали. И мне не стоило звонить, чтобы узнать, жив ли ты? — Ты знаешь, что я жив. Я читал эти чертовы сообщения, Барти. Ты не для этого писал. — Погоди, ты... — Барти останавливается, быстро моргает, в его глазах сверкает ярость. — Ты читал? Все это время я звонил и писал, а ты... ты просто, блять, читал?! — Я не мог ответить! — Регулус чувствует, как его голос повышается. — О, не мог, конечно. Потому что ты Регулус Блэк, да? Ты ничего не делаешь, только оставляешь людей в темноте, — у Барти такой резкий голос, что Регулус чувствует, как его внутренности разрываются от его слов. — Почему ты не говоришь то, что на самом деле имеешь в виду? — Регулус теперь зол, хоть и знает, что не имеет на это права. — Ты не понимаешь, что не можешь заставить людей полюбить тебя в ответ. Это не то, что ты можешь контролировать. Он видит, когда это бьет по Барти. Отлично. Это то, чего он хочет. Барти обвинил Регулуса в том, что тот оставляет людей, и он нападает в ответ. — Ты любил меня, — говорит Барти так просто, что это ошеломляет Регулуса, голая, сырая и широко раскрытая правда — это не то, к чему он привык. Словно кто-то выставил его кожу в сырой плоти на солнце. — Понятия не имею, почему ты продолжаешь притворяться, что нет. Но ты любил меня. Потому что я разбил твое сердце и больше не имею на него права. Потому что ты уезжаешь в другую страну и собираешься наконец избавиться от меня раз и навсегда. Потому что я пытаюсь не быть эгоистом и умолять тебя остаться. — Если бы я любил тебя, я бы не ушел, — говорит Регулус коротко и прямо. — Ты был моим лучшим другом, а потом ты решил, что самое время сказать мне, что любишь меня, — это когда Сириус только что ушел из дома. Ты ожидал, что я, блять, заплачу и попрошу тебя жениться на мне? Я был совершенно потерян. Я не собираюсь извиняться за то, что мне было пятнадцать лет, и я не мог любить кого-то, когда я не чувствовал любви даже к себе. — Я бы любил тебя за нас обоих! — кричит Барти, и он знает, что это абсурд. — Я бы заставил тебя чувствовать себя лучше во время всего, что было дальше. Я бы... я бы... — Ты бы не смог, — обрывает его Регулус. — Это твоя проблема. Ты думаешь, что мог бы исправить мою жизнь, решить мои проблемы, но это не так. Любви недостаточно, Барти. Ты не можешь решить все с ее помощью. Я не знаю, почему ты продолжаешь вести себя так, будто у нас не было конечной точки. — Потому что я любил тебя, а ты меня бросил! — Барти задыхается от крика и едва дышит, когда говорит. — Я просто любил тебя, Регулус, а ты... ты вел себя так, будто я делаю что-то не так. Ты вел себя так, будто я идиот, потому что чувствую то, что чувствую. И это нормально, я был идиотом. Я не должен был любить тебя. Он снова отталкивает его. Регулус снова отдаляет от себя Барти. Он благодарен, что Барти не замечает, что он делает. Он не знает, что бы он делал, если бы Барти просто не верил ему. — Скажи это. Регулус моргает. — Что? — Что ты меня не любил, — зрачки Барти так расширены, что Регулус даже не видит радужку. — Я хочу, чтобы ты это сказал. — Я думал, что уже... — Нет, я хочу, чтобы ты сказал сами слова. Если ты скажешь, то на этот раз я уйду. Я сяду в самолет на следующей неделе, и ты больше никогда меня не увидишь, — он подходит к Регулусу так близко, что его тело касается машины, а Барти кладет обе руки на крышу, по одной с каждой стороны головы Регулуса. — Я исчезну навсегда. Ты можешь сменить свой номер, и я никогда тебе не позвоню. Я встречу кого-нибудь, влюблюсь и больше никогда не буду думать о тебе. Все, что тебе нужно сделать, это сказать. Регулус, который пытался смотреть куда угодно, кроме лица Барти, наконец уставился на него. — Ты правда уезжаешь? — Ты хочешь, чтобы я это сделал? — бормочет Барти и касается своим потным лбом лба Регулуса, и они оба закрывают глаза, ощущая легкое соприкосновение кожи друг друга после столь долгого времени. Регулус делает паузу. Нет, он не хочет. Как он должен жить в Лондоне, зная, что Барти больше нет? Как он будет находиться где-то еще, кроме как на их крыше, когда она постоянно преследует его? — Ты хочешь уехать? — спрашивает Регулус вместо того, чтобы ответить. Потому что это то, что действительно важно. А не то, хочет ли Регулус, чтобы Барти никуда не уезжал. Если это то, что сделает его счастливым, то он будет терпеть, неважно как. — Да. Да, хочу, — наконец говорит Барти. — Но я также хочу быть здесь. Кто-то другой мог бы подумать, что он говорит о Лондоне. Но это не так. И Регулус не может позволить ему остаться из-за него. — Я нигде больше не был, — продолжает Барти, по-прежнему не открывая глаз и прижимаясь лбом ко лбу Регулуса. Регулус вдыхает и выдыхает, синхронизировано с Барти. Они всегда были на одной частоте. Регулус просто пытался убедить себя, что это не так. Он слышит свое сердцебиение, свое разбитое сердце в ушах. — Я знаю. Первая любовь имеет предсказуемый и определенный конец, но это не значит, что она не будет длиться вечно. Это своего рода детская любовь, натертые коленки, конверты, сложенные и отправленные тайно, мечты, разделенные на крыше дома посреди ночи, графитовая краска и пальцы, которые переплетаются и никогда не могут расцепиться. Дети в них еще не закончили. Любовь, запертая в этих конвертах, никогда не покинет их окончательно. Первая любовь имеет предвиденный конец, но она длится столько же, сколько и их крыша. Потому что она будет существовать всегда. Регулус позволяет себе почувствовать это снова, пусть даже совсем немного. Здесь, все еще с ним и Барти, прислонившимися друг к другу, он позволяет себе снова представить их на крыше. Он позволяет себе вернуться к воспоминанию о том, как он объяснял созвездия Барти. Он позволяет себе вернуться к воспоминанию о том, как Барти проводил кончиками пальцев по чертам Регулуса, а звездное небо наблюдало за ним как особый гость. Он позволяет себе вернуться ко всем этим воспоминаниям, прежде чем ему придется отступить. Регулус делает глубокий вдох. Когда Барти отстраняется и снова смотрит на него, у него уже грустные глаза. Потому что он знает. И Регулус чувствует это внутри себя. — Тебе нужно идти, — набирается сил и говорит Регулус. Он уже не знает, говорит ли он о доме Барти, или об Италии. — Ты мне не ответил, — почти шепчет Барти. — Тот факт, что у меня хватило смелости сказать, что ты должен уйти, говорит о многом, Барти. — О чем? — Обо всем, что я не знал, как сказать раньше. Первая любовь всегда больнее остальных. Первая любовь — это первое разбитое сердце и первый шок от реальности, которая показывает, что ты растешь. Первая любовь — это первая потеря, которая разрывает твое тело на части, как будто ты вот-вот умрешь. Первая любовь никогда не умирает. — Ты не собираешься просить меня остаться, да? — Барти сглатывает, высвобождая нервный смешок из горла. — Нет, — признается Регулус. — Ты не можешь остаться и не можешь вернуться. Я этого не заслуживаю. Ты ведь это знаешь, да? Регулус, спустя столько времени, все еще верит в свою ложь. — Знаю, — говорит Барти, и желудок Регулуса стягивается, горло сжимается. У Барти на пальце кольцо с черепом, и оно путается в кудрях Регулуса, когда его рука скользит туда, и тянет вперед. Барти целует Регулуса так, будто возвращается домой, убегая от своего жестокого и нерадивого отца и желая почувствовать, что он принадлежит Регулусу. Регулус все еще целует Барти, держа его лицо, как будто он цепляется за все мечты, воспоминания и возможности, о которых они мечтали вместе, когда им было по одиннадцать, и находит все, чем они жили, и все, чего они не могли. Барти отходит, его глаза открываются, чтобы увидеть, как Регулус делает то же самое. Регулус облизывает губы, чувствуя вкус Барти там. Отчаянно пытаясь удержать любую часть его, которую только может, прежде чем отпустить его окончательно. Он не думает, что когда-нибудь сможет полностью попрощаться с парнем перед ним. Глаза Барти говорят: «Я люблю тебя». И сердце Регулуса кричит: «Я больше никого не полюблю так, как тебя». Затем Барти опускает руку, кольцо высвобождается от волос Регулуса, и он чувствует, как его больное сердце кровоточит, уже скучая по прикосновению пальцев Барти. Барти идет к двери и улыбается ему в последний раз, прежде чем войти в дом. Регулус в последний раз мысленно посещает крышу, но теперь он представляет себя в одиночестве. Он говорит себе, что почувствует себя лучше, когда Барти уйдет и забудет о нем. Еще одна ложь, в которую он позволяет себе поверить. Регулус никогда не покидал крышу. Он был там всю жизнь и уверен, что будет там до дня смерти. Это была крыша дома, где он был несчастнее, чем где-либо еще в своей жизни, и поэтому просто жестоко, что он потерял единственное хорошее и уютное воспоминание, которое делало дом похожим на дом, в тот момент, когда заставил Барти перестать появляться. Барти сегодня уезжает. Через несколько часов. Они будут в восьми часах друг от друга и от прошлого, которое больше не смогут уловить в настоящем. Регулус написал ему письмо, как когда они были моложе; просил его остаться, даже умолял. Он писал часами, а потом смотрел, как оно горит в его раковине, надеясь, что все, что он чувствовал, тоже будет уничтожено огнем. Регулус лежал на кровати, глядя в потолок больше часа, когда компьютер издал звук, указывающий на то, что кто-то звонит по Skype. Он испускает дрожащий вздох, громко шмыгая носом, когда встает, чтобы просто выключить эту штуку, пока не видит, что это групповой звонок. Отлично, теперь Доркас, Эван и Пандора увидят его в худшем состоянии, и у Эвана наверняка заготовлена ​​шутка о том, что Регулус выглядит как нежить, не спав много часов в последние несколько дней. — Привет, — бормочет Регулус, падая в кресло перед компьютером, явно в подавленном состоянии. — Ты можешь, пожалуйста, что-нибудь сделать? Регулус моргает. Вот что говорит Эван, а не шутку, которую ждал Регулус. Доркас и Пандора находятся в двух других квадратах, рядом с которыми на экране лицо Эвана. И хотя Регулус знает, о ком они говорят, сама мысль о том, что они собираются поговорить с ним о Барти, странна, учитывая, что это имя они давно не упоминали при Регулусе. — Алло? — восклицает Пандора, махая рукой. — Регулус, ты здесь? — Э-э, да, привет, Дора, — говорит Регулус, прочищая горло. — Спасибо, дорогая, — говорит Доркас с улыбкой, глядя на кого-то, вероятно, на Лили, за экраном. А затем смотрит в камеру и тяжело вздыхает. — Регулус? — Да здесь я. — Мы не мешаем...? — Эван многозначительно приподнимает брови. — Я позвонила тебе, Эван, — напоминает она ему, выглядя так, будто разговаривает с полным идиотом. — Есть ли какая-то конкретная причина для этого? — спрашивает Регулус. — Я не то чтобы жалуюсь, но... — Да, есть. Барти, — Доркас настолько прямолинейна, что Регулус проглатывает слова. — Что-то случилось? — Регулус выпрямляется в кресле. — Да, — говорит Пандора, и сердце Регулуса падает еще сильнее, паника усиливается. Он уже готов бежать, не зная, куда именно, туда, где Барти нуждался в его помощи. — Да, Регулус, случилось. Он летит в Италию. — Ох, — Регулус с облегчением вздыхает. — Ладно, да, я… ​​я знал это. Эван издает взволнованный звук, отчаянно тряся руками. — И ты ничего не собираешься делать?! Ради всего святого, Регулус! Голова Регулуса кружится. — Я... нет?! Нет, мне не нужно ничего делать. Какого хрена я должен что-то делать? — Ах ты, тупой идиот, — выплевывает Доркас, а затем с совершенно впечатляющим уровнем жестокости начинает перечислять длинный список оскорблений в адрес Барти и Регулуса. — Она имела в виду, — продолжает Пандора самым спокойным и добрым голосом, — что Барти несчастлив. Он был несчастен с тех пор, как мы попрощались с ним на прошлой неделе. Он не отвечает на наши звонки, не отвечает на наши сообщения. — Я пришел к нему домой, а он даже дверь не открыл! — возмущается Эван. — Сказал по домофону, что у него грипп или что-то в этом роде, и даже не открыл! Ты хоть представляешь, что с ним, Регулус? Это же я. Барти всегда открывает мне. — Ты ведешь себя как идиот, Регулус, — говорит Доркас, выпрямляясь и скрещивая руки на груди. — Я и забыл, какой милой ты можешь быть, Доркас, дорогая, — фальшиво улыбается ей Регулус. Доркас насмехается. — Да, ну, глупые люди, как правило, раздражают меня. Не будь большим идиотом, чем Барти, который думал, что сможет сбежать от своих чувств, просто попросив нас не говорить о тебе. Клянусь Богом, тебе нужно найти способ докопаться до этой гребаной истории длиной в пять гребаных лет, прежде чем я сойду с ума. — Это куча дерьма, — комментирует Эван, выгнув брови. — Слушайте, не моя вина, что Барти несчастен. Господи, я даже не разговаривал с ним, — объясняет Регулус. — Да, в этом и суть, Регулус. В этом-то и проблема, — настаивает Эван. Голова Регулуса кружится быстрее. — Это не... нет. Если Барти несчастен, потому что не хочет уезжать, это не имеет ко мне никакого отношения. Это имеет отношение только к нему. — Ты оттолкнул его, Регулус, — к сожалению, напоминает ему Пандора. — Да, потому что хотел защитить, — настаивает Регулус, потому что он все еще хочет защитить Барти от себя. Это все, чего он когда-либо хотел. — Я не имею права ехать за ним после того, что я сделал. Не имеет. Ведь так? — Ты не можешь решать, что лучше для людей, Регулус, — говорит Эван, — Ты нужен Барти. Боже, он так долго нуждается в тебе, что у него на шее практически висит табличка с твоим именем. Если он тебе нужен, забирай. Все просто. — Страх — это нормально, Рег, — нежно улыбается ему Пандора. — Но неправильно из-за этого превращать свою жизнь в тюрьму. Ты уже позволил страху почти отнять у тебя все. Не делай так снова. Доркас вздыхает. — Ты так и не вернулся к нему после того, что случилось. — Он никогда меня не просил. — Ты не хотел, чтобы он просил. — Я разбил ему сердце. Доркас шипит, как будто обожглась. — Он любит тебя. Я не знаю всего, что произошло между вами, но я не собираюсь сидеть и позволять ему провести остаток своей жизни несчастным в, я не знаю, каком-то итальянском баре или еще в каком-то дерьме, пытаясь найти тебя в каждом гребаном человеке, которого встретит. У Регулуса пересохло во рту. Его сердце колотится. Его голова... Голова... — Регулус, мы знаем, что ты его любил, — настаивает Пандора, — и я знаю достаточно, чтобы понимать, что такая любовь существует не только на той крыше. Так что, вперед. — Он не... это нехорошо для него, — ворчит Регулус. Его глаза горят. Имя Барти вьется в его сердце. — Это я его бросил. — Ну так беги к нему, — парирует Доркас, и чат-комната закрывается, а три квадрата одновременно исчезают. Ох, если бы все было так просто. Не все так просто, нет? Может все-таки? Вдруг да? Регулус выключает компьютер, встает прямо там, в кресле, и вспоминает, как они сидели на краю тротуара поздно ночью с Барти, на улицах не было машин, когда мир был таким тихим, и все спали, кроме них, смотрящих на звезды, но Барти смотрел на Регулуса, единственную звезду, которая была ему дорога, потому что Регулус принадлежал ему. Всегда принадлежал. Регулус помнит, как они целовались там, погруженные друг в друга, запускали руки в волосы и отчаянно пытались дотянуться, дотянуться и дотянуться, смеясь друг над другом, когда наконец уходили. Он затонул в Барти и так и не достиг земли. Регулус заполз в Барти, как будто это было единственное безопасное место, где он мог быть. И так и было. Это было то место, где он всегда хотел быть, то место, откуда он никогда не хотел уходить. Он еще не коснулся земли, даже когда ушел Сириус, даже когда его родители стали хуже, даже сейчас, когда у Барти остался час до посадки. На самом деле, все было еще хуже: как будто Регулус сам уничтожил безопасное место, как будто его дом полностью сгорел дотла, и именно Регулус чиркнул спичкой. Все эти разы они сидели под звездами на крыше и даже не смотрели на них, ни разу, слишком сосредоточенные друг на друге. Потому что что еще может быть в мире, кроме них двоих? Что еще может быть таким же ярким, как глаза Барти на нем? Как его руки на коже, или его губы, прижавшиеся к его губам? Регулус никогда не мог смотреть ни на кого, кроме Барти. Любое его желание чего-то правильного и в рамках его стандартов было бы недостаточным. Ему нужен был хаос, поцелуи под дождем, двое, убегающие от полиции, когда Барти рисовал на какой-то стене созвездие имени Регулуса. Боже, ему это было нужно, как воздух, чтобы дышать. Барти всегда был более импульсивным. Он был мечтателем. Однако в глубине души ему никогда не было нужно больше, чем то, что у них было. Ему никогда не было нужно больше, чем любовь. У него был Регулус, и поэтому ему никогда не приходилось покидать его, чтобы иметь все. Регулус этого не видел. Он считал, что Барти не должен хотеть только этого. Почему ему нужен только Регулус, когда он может заполучить весь мир? Однако Регулус. Он был более реалистичен. Застрявший с родителями, даже их крыша не была похожа на дом в худшие дни. Застрявший в семье, даже любовь, отличная от их, не могла заставить его чувствовать себя полноценным. Он не мог поверить, когда Барти сказал, что Регулус — это все, что ему нужно. Сириус тоже сказал так, и ушел. Барти тоже уйдет, в какой-то момент. Он не собирался довольствоваться только Регулусом. Барти нравились его драматические размышления, а Регулусу его черный юмор, все дерьмо, что их окружало, которое Барти мог смягчить. Это было легко, когда они были детьми, когда все было лишь мечтами и играми. Это было так же легко, когда они достигли подросткового возраста, когда Барти мог ходить, держа свои губы на челюсти Регулуса, и шептать ему на ухо все сладкие вещи, которые он думал о нем, и все греховные, которые знал только Регулус, никто другой, слушая, как сбивается дыхание Регулуса, и чувствуя, как Барти движется против него, как солнечный свет, наконец, достигающий горизонта, дающий свет смертным. Регулус заботился о Барти, как кто-то заботится о своих любимых цветах. Ему нужно было видеть его счастливым. Он не знает, когда он в этом заблудился. Барти нужно было чувствовать себя нужным, дорогим. Не в сексуальном или романтическом плане, но ему нужно было чувствовать, что он там, потому что Регулус хотел, чтобы он был там. А Регулус никогда не хотел ничего другого. Регулусу никогда, никогда не нужно будет ничего большего, чем то, что ему было нужно от Барти в то время, и как он все еще чувствует, иногда, что ему это нужно сейчас. И когда Регулус испугался, он позволил цветам завянуть и больше не вернулся, чтобы позаботиться о них. Регулус сильнее качает головой, шагая по комнате, пытаясь игнорировать, как его сердце ускоряется в груди. Он бросил его. Он разбил ему сердце. Он никогда не искал его. Он никогда не говорил, что любит его. На это есть причина. В чем, блять, причина? Внезапно Регулус не может вспомнить. Внезапно Регулус не знает. Внезапно Регулус не уверен, была ли какая-либо причина. — Ты не можешь этого сделать. Ты не можешь этого сделать, — шипит себе под нос Регулус. — Господи Иисусе, держи себя в руках. Ты не можешь пойти в аэропорт и не дать ему сесть в самолет. Ты не можешь. Ноги Регулуса подпрыгивают вверх-вниз. Редко его глаза ползут к телефону, фиксируясь на времени, отображаемом на экране. Барти в аэропорту, в тридцати минутах от дома. Регулус встает и бежит. Такси явно застряло в пробке. Регулус говорит водителю не менее пяти раз, что не даст любви всей его жизни сесть в чертов самолет и что ему нужно найти способ улететь, если это необходимо, или он может совершить преступление в служебной машине этого человека. Таксист испуганно смотрит на него в зеркало заднего вида и быстро пытается свернуть с дороги. Время начинает заканчиваться. Очень, очень быстро. Слишком быстро, чтобы чувствовать себя комфортно, на самом деле, а это значит, что Барти, возможно, уже входит в зал, где Регулус не сможет его достать. Или же он застрянет, пройдя через охранников у двери. Вход Регулуса в аэропорт — суматошный и громкий. Шум от двери, и большинство голов поворачиваются, чтобы увидеть, как он вваливается, тяжело дыша и наклоняясь, пытаясь отдышаться и продолжить бежать. Возможно, он пробежал три километра, потому что такси оказалось недостаточно быстрым. Он пробегает мимо людей с чемоданами, мимо детей в колясках, нечаянно врезается в женщину и его чуть не избивает огромный мужчина за то, что тот заставил его уронить сэндвич. ИТАЛИЯ: 19:30 Это то, что он читает на экране над очередью на регистрацию, когда останавливается так резко, что ему приходится держаться, чтобы не упасть. Он проверяет телефон. 19:18. Он снова бежит. — Заканчивается посадка на рейс в Италию в 19:30, — раздается голос, и в ушах гудит от охватившей его паники. Он торопливо поднимается по эскалаторам, натыкаясь на чемоданы и бормоча извинения, которые неискренни, потому что он не будет извиняться за то, что так сильно любил Барти. Он уже достаточно это делал. Регулус сразу останавливается, когда видит его, голову с темными волосами и зелеными локонами и поношенное черное пальто, которое Регулус узнает, потому что ясно, что Барти остается небрежным со своей одеждой. Регулус пытается бежать, но Барти стоит в очереди в зал вылета, и среди них так много чертовых людей. Поэтому он кричит. Регулус использует свой рот, но клянется, что это кричит его сердце, когда он зовет Барти. Все краски исчезают с лица Барти, как только его взгляд встречается с Регулусом. Это происходит за считанные секунды. Регулус бежит к нему так быстро, что ему уже все равно, в кого он врезается. Барти все еще стоит окаменевший на месте, глядя на Регулуса так, будто тот не настоящий. Регулус задыхается перед ним, едва в состоянии говорить из-за одышки в легких. Барти смотрит на него с таким замешательством в глазах, что Регулусу больно осознавать, что он причинил ему такую ​​боль, что его первой реакцией не является эйфория. — Что… — Барти хмурится, волнение заражает и его. — Что ты… — Я написал письмо, — пытается Регулус, потный и запыхавшийся. О, он не годится для этих безумных вещей любви на публике. Барти моргает. — Чего? — Я написал письмо. Для тебя. Как делал это раньше, когда хотел поговорить с тобой, но не мог, — он сглатывает, все еще пытаясь найти воздух. Рядом с ними появляется хорошо одетая женщина. — Господа, очередь... — Да, да, знаю, дайте минутку, — перебивает ее Барти, даже не отрывая взгляда от Регулуса. — Письмо...? Зачем тебе это? — Дорогой Барти... — Регулус... — Дорогой Барти, — говорит Регулус, на этот раз громче, приближаясь к Барти, который позволяет рюкзаку упасть с плеча, даже не осознавая этого. — Я солгал. Я лгал тебе так, так чертовски долго. Лицо Барти кривится, глаза тут же становятся мокрыми. — Я никогда не хотел большего, чем наша крыша. Все, чего я когда-либо хотел, это ты, — продолжает Регулус, подходя еще ближе, а затем охранник берет Регулуса за руку и отодвигает от Барти, полностью портя его речь. Охранник начинает оттаскивать его от очереди, даже если Регулус борется с ним. Однако, по-видимому, повинуясь чистому инстинкту, Барти бежит к охраннику, толкает и вырывает Регулуса из его рук. Охраннику это явно не нравится, и он пытается хватить Барти, который ускользает, отойдя в сторону. Затем Барти начинает спорить с ним, фактически угрожая его жизни, если он снова коснется Регулуса. И, о, Барти страшен, когда хочет. Если бы Регулус был умным, он бы испугался. Поскольку Регулус не умный, он влюбляется. Барти берет Регулуса за руку, уводит, а затем сосредотачивает на нем свое внимание. — С тобой все в порядке? Он не сделал больно? Регулус не упустит эту возможность. — Кажется, я ударился головой о его локоть. Немного больно. О, Сириус гордился бы драматическим шоу, которое сейчас устраивает Регулус. — Давай. Пошли, разберемся с этим, — говорит Барти, ведя Регулуса к двери сбоку, рядом с эскалаторами. Судя по всему, его рюкзаку придется подождать, пока его заберут. Барти не смотрит ни на кого, мимо кого проходит, и Регулусу все равно, не тогда, когда он гораздо счастливее видеть, как пальцы Барти переплетаются с его, чтобы направлять. Регулусу более чем приятно идти. В туалете Барти сажает Регулуса на закрытую крышку унитаза, жестом показывая, чтобы он не двигался, затем берет стеклянный флакон жидкого мыла и опускает ее в холодную воду раковины. Барти встает между ног Регулуса, держит его за подбородок и запрокидывает ему голову, прикладывая холодный флакон к его голове. — Из-за тебя я опоздал на самолет, — спокойно говорит Барти. — Да, — соглашается Регулус, ведь он с самого начала предупреждал, что разрушит его жизнь. — Мне жаль. Барти улыбается и говорит резким голосом: — Я в этом очень сомневаюсь. — Знаешь что? Нет, — Регулус поднимает руку, чтобы взять Барти за запястье, удерживая его взгляд, убеждаясь, что Барти смотрит. — Нет, мне не жаль. Я так чертовски устал извиняться, Барти. Я извинялся всю свою жизнь, и за что? Все, чего мне это стоило, — это ты. А ты был всем. Мне не жаль, что я приложил все эти чертовы усилия. Да, ладно, все пошло не так, но я хотя бы попытался. Мне не жаль, что я люблю тебя достаточно, чтобы попытаться. — Ты... — Барти моргает, глядя на Регулуса так, словно видит впервые. — Что ты сказал? И Регулус чувствовал это так долго, что даже не замечает, когда это выходит из него. Это происходит автоматически, как будто это его природа. Он был рожден, чтобы чувствовать это. Был создан, чтобы любить Барти. Он был создан, чтобы быть тронутым им, быть уничтоженным им, если это необходимо. Регулус встает и поворачивает Барти так, чтобы тот сел туда, где только что был он сам. Регулус ставит ноги по обе стороны от Барти и садится к нему на колени, руки тянутся, чтобы обнять его за шею, отчаянно желая снова почувствовать. На мгновение кажется, что Барти не собирается его трогать, потому что он в таком экстазе. Затем он кладет руки на талию Регулуса и закрывает глаза, касаясь лбом его и, кажется, впервые дышит. Регулус открывает глаза перед Барти и проводит рукой по каждому участку его лица. — Ты такой красивый, — шепчет Регулус, слова выходят из него сломленными. Он едва может дышать. — Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что не пошел за тобой раньше. За то, что не умолял тебя вернуться, за то, что отпустил тебя той ночью, за то, что не боролся за тебя, за нас, когда это всегда было всем, что имело значение. Это не обязательно должно быть на крыше, ладно? Мы можем быть где угодно. Я могу быть где угодно, пока я с тобой. — Я бы никогда не смог так долго оставаться вдали от тебя, — задыхается Барти, есть слезы и есть улыбки, и он сейчас — взрыв. Это делает его беспорядком, беспорядком, по которому Регулус так скучал. — Нет места, похожего на крышу, и нет места, похожего на дом, без тебя в нем, и никто не был тобой, Регулус, и... — Тсс, все в порядке, — это трудно в таком тесном пространстве, но у них получается. Они сближаются, как будто собираются поглотить друг друга. И, возможно, так и было. — Ты перестал звонить, перестал писать, — обвиняет Барти, плача, цепляясь за Регулуса. Регулус пытается дать ему удобное место для всего, что он хочет. — Я знаю. Я знаю, мне жаль, — бормочет Регулус. — Я думал, это не то, что тебе нужно. Я думал, что у меня нет на тебя никаких прав после того, что я сделал. Мне жаль, мне жаль, говорит он. Ты был мне нужен, да, я нуждался в тебе, говорит Барти. Я теперь дома, мы теперь дома, говорят они. Все сказано между слезами и отчаянными руками. Легко, как и прежде, захватить Барти и направить их рты. Вздох облегчения. Дыхание, вырывающееся из них в тот момент, когда их души сливаются. В тот момент, когда они наконец чувствуют, что могут отдохнуть. Может быть, они никогда не покидали крышу, где не было ни обид, ни боли. Может быть, все эти воспоминания привели их сюда, к Регулусу с коленями вокруг талии Барти, пока они двигаются, будто пытаясь впиться друг в друга и сделать свои тела постоянными жилищами. Он держит руки по обе стороны горла Барти, когда снова целует его от шеи до рта, запрокидывая голову назад, когда язык Барти приближается и захватывает его кожу. Это прекрасно и отчаянно. Он чувствует, что ощущает это повсюду. Он чувствует, что может летать. Барти заставляет Регулуса чувствовать себя непобедимым. Регулус никогда не нуждался ни в чем так, как нуждается в этом. Регулус никогда никого не любил так, как любит Барти. Он доказывает это, наконец, целуя его прямо там, в тесной туалетной кабинке того места, которое Барти почти навсегда покинул. Барти держит его у раковины и напоминает ему о первом разе, когда они сделали это, и о последнем. Заставляя его вспомнить все. Регулус наконец позволяет себе быть полностью уязвимым перед мужчиной, которого он любит, перед мужчиной, который всегда держал его сердце в ладонях, даже до того, как он это осознал. Вот он. О, вот он. Барти протягивает руку и убирает волосы с потного лица Регулуса, чтобы лучше его рассмотреть. Регулуса держат в двух руках, которые были созданы и сформированы для него, Барти движется против него и заполняет все разорванные и пустые части, которые остались в Регулусе после ночи, когда он его оставил. Тяжело дыша, Регулус говорит: — Все письма, которые я когда-либо писал, были для тебя. Я никогда не останавливался. — Пиши больше. — О чем тебе писать? — О нас, — улыбается Барти, проводит рукой по волосам Регулуса, притягивает его к себе и говорит, — Теперь ты можешь написать о нас. — Боже, я всегда думал, что я хороший лжец, — выдыхает Регулус, дрожа и смеясь, полностью ошеломленный. Он держит Барти за волосы с обеих сторон. — Ты всегда знал, не так ли? — Да, — шепчет Барти. — Но мне все равно нравится, когда ты это говоришь. Регулус прижимает свой лоб к его. Он кивает головой в сторону головы Барти, потирая ее, как будто оставляя свою подпись. — Я люблю тебя. Они покидают аэропорт, рука об руку спасаясь от прерванной поездки, смеясь и бегая, как двое влюбленных, у которых нет ничего, кроме надежды и любви. Это все, что у них есть. Все, что у них отняли, и они наконец-то вернули. Барти выглядит блестяще. Он жив и прекрасен, и Регулус гордо кружит вокруг него, когда Барти смотрит на него, как будто он их собственная крыша. Он смотрит на него так, словно никогда не видел ничего столь прекрасного. Они много смотрят друг на друга, много улыбаются и много целуются. В какой-то момент посреди поцелуев идет дождь, которого никто из них не замечает, слишком сосредоточенные друг на друге, как всегда. Барти все еще сияет, и крыша здесь. Регулус идет с Барти рядом, и вот они. Они сделали это. Крыша все еще жива. И она никогда не умрет.