В перерывах между болью

Таня лежала на диване, вытянувшись поперёк, как делала почти всегда, когда не нужно было куда-то бежать, не нужно было что-то доделывать, не нужно было ни перед кем отчитываться. Экран мигал, то притягивая внимание, то раздражая пустотой сюжета, но выключать не хотелось — пускай фонит. Легче дышать, когда в комнате хоть кто-то разговаривает, даже если это актёры с натянутыми диалогами. На столе — остывший чай, на полу — плед, сваленный в ком, и ещё одна подушка, которую она скинула с дивана ногой, устраиваясь поудобнее. Всё в комнате было вяло, не собрано, но не раздражающе — просто так бывает, если день не требует от тебя ничего особенного. Телефон завибрировал, Таня лениво потянулась, глядя на него краем глаза. Незнакомый номер. Посмотрела пару секунд, махнула рукой, но сбрасывать не стала. Вернулась к сериалу, где, как назло, началась реклама. И, будто не найдя причин не ответить, всё-таки нажала зелёную кнопку. В трубке — дыхание, неуверенное: кто-то явно пытается совладать с собой. Потом голос. Сразу знакомый: — Таня, это я, Маша. Забери меня, пожалуйста. Она уже села. Ни одной паузы, ни единой попытки что-то уточнить или оттянуть. Ни «почему с чужого номера?», ни «ты что, пьяная?», ни раздражения, ни вопросов. Таня не вытягивала момент, не копалась в тоне, не интересовалась причинами. Голос звучал странно — этого было достаточно. — Маша, ты в безопасности? — быстро, ровно, не давая панике времени разрастись, но и не уводя её в сторону. — Да… — она закашлялась. — Но мне очень плохо. Очень. Пожалуйста, приедь. Штаны, свитер, куртка — всё хваталось на ходу. Таня не стала тратить ни секунды на проверку, какой сейчас час, тем более — на размышления о том, удобно это или нет. Ноги уже в кроссовках, ключи с крючка, телефон прижат плечом к щеке. Она не стала проверять, закрыт ли балкон, не стала выключать свет, даже не натянула капюшон. Просто вышла и прикрыла за собой дверь — неплотно, как получилось, на автомате. Так действуют, когда всё, кроме главного, может подождать. — Адрес?! — Таня уже спускалась по лестнице, перескакивая через ступеньки. — На один дом левее моего. У соседей. Больше не нужно было ничего.

***

Маша сидела на краю дивана: спина согнута, руки сжаты между коленей, пальцы мёрзлые, холод цеплялся за кожу, хотя в доме было тепло, даже слишком — сухой воздух, мягкий свет, запах чая и варенья, который щекотал в носу. Глаза опухшие, ресницы слиплись, но слёзы всё ещё текли: не вырываясь, а как бы подкрадываясь исподтишка, одна за другой, без рыданий. И она их не вытирала — не имело смысла. Её слегка подёргивало — не от озноба, а от напряжения, которое никак не отпускало, несмотря на тишину и мягкие движения вокруг. Пожилая женщина находилась рядом: присела на корточки, положила ладонь на Машино колено, не слишком крепко, чтобы не испугать, но и не слишком легко, чтобы не казалось формальностью. Её лицо было усталым, но добрым: таким, каким бывает у людей, которые всю жизнь жили без спешки, без суеты, с пониманием, что боль другого человека — это не неудобство, а причина остановиться и помочь. На кухне послышался голос мужчины — негромкий, спокойный, с той интонацией, которая говорит: «я здесь, и всё под контролем». — Дорогая, я пойду принесу Маше что-нибудь из твоей одежды. Женщина подняла глаза и ответила сразу, как будто заранее знала, что именно он скажет. — Конечно, конечно. Всё самое лучшее и тёплое. Это были такие люди — простые, ровные, не умеющие кричать, не умеющие давить. У них всё происходило с уважением к другим, к жизни, к себе. Маша смотрела на них и ничего не говорила, но дыхание сбилось, словно её сжало изнутри. Грудь поднялась, потом опустилась, и снова — короткий вдох, чуть дольше выдох, по глазам было видно: накрыло. Не от воспоминаний — от контраста. От того, что вот оно, рядом, — другое, возможное, настоящее. И то, что у неё было до этого, казалось теперь ещё более неправильным, чужим, неестественным. Как будто она всю жизнь находилась в помещении без окон, а сейчас увидела, что солнце бывает — не в фильмах, не у кого-то другого, а прямо под боком — светит, пригревает. Женщина заметила, что Маша снова дрожит, прижала руку крепче, посмотрела с тревогой — не панической, а тёплой. В глазах — лишь желание защитить, даже не зная всех подробностей. — Ну что, за тобой приедут? — мягко спросила она. — Если надо, можешь остаться у нас. Мы тебя в обиду не дадим. У Володи вон вообще ружьё есть. Маша всхлипнула. Это был не смех, но и не слёзы. Просто сорвалось что-то — звук, короткий, полусмешной, полубольной. — Обойдёмся без этого. Меня сейчас подруга заберёт.

***

Таня резко затормозила у знакомого дома. Не успев до конца заглушить мотор, уже выскочила наружу, хлопнув дверью. Хлопок отозвался в тишине улицы глухо, резче, чем нужно, но она никак не отреагировала. Подбежала к калитке, стукнула ладонью по железу, потом ещё раз, сильнее, уже собираясь крикнуть. Из-за двери донеслось: — Бегу, бегу! Через пару секунд ворота отворились. Мужчина в тёплой рубашке и домашних штанах выглянул на улицу, сразу оценил Таню взглядом — не враждебно, а так, как оценивает человек, который за последнюю ночь увидел больше, чем хотел бы. — Здравствуйте. Маша у вас?! — прозвучало агрессивней, чем она рассчитывала. — У нас, у нас. Всё в порядке. Пойдёмте. Он открыл пошире, Таня проскользнула мимо, почти не глядя на него, сразу внутрь. Вошла в дом — и остановилась. Маша сидела на краю дивана, как-то боком, неуклюже, словно тело отказывалось слушаться. В руке — сжатый бумажный платок, уже пропитанный кровью. На скуле — ссадина, свежая, с покраснением и запёкшейся кромкой. Губы заметно припухли. Волосы сбились, часть прилипла к щеке. Увидев Таню, она поднялась. Шагнула навстречу, почти не стоя на ногах, и сразу уцепилась за неё — не в объятии: просто падала и хотела удержаться. Прижалась лбом к её плечу. Снова заплакала, беззвучно, только дыхание сбилось и руки дрожали. — Маша, что с тобой?! Это он сделал?! Мужчина, не сдерживаясь, прошипел: — Он, он. Я бы за такое убил. Таня закипела, слова вылетали бессвязно: — Маша, хочешь я его убью?! Где болит?! Покажи, покажи… — Таня… пожалуйста… забери меня. Мне страшно. Женщина уже подбежала, обняла с другой стороны, помогла устоять. Мужчина сразу пошёл вперёд, открывать ворота. Вместе они довели её до машины. Таня открыла пассажирскую дверь, одной рукой придержала Маше голову, чтобы та не ударилась, другой помогла усесться. Кресло скрипнуло, она повернулась боком, морщась от боли. Закрыла глаза. Женщина подошла ближе, остановилась, посмотрела на неё внимательно, ровно, с каким-то твёрдым спокойствием. — Маша, я надеюсь, что мы с тобой больше никогда не увидимся… Ну, ты меня поняла. Не возвращайся сюда. В ответ — лишь лёгкий кивок, почти незаметный. — Ну всё, с богом, — сказала женщина уже Тане. — Позаботьтесь о ней. Та что-то несвязно промычала, даже не глядя — руки были заняты, взгляд не отрывался от Машиного лица. Она прикрыла дверь, села за руль, завела двигатель. Машина дёрнулась и медленно поехала. На выезде из частного сектора Таня притормозила, потянулась назад, ища что-то на заднем сиденье. — Плед. Хочешь плед? Тебе холодно? Маша открыла глаза, с трудом помотала головой: — Уезжай, пожалуйста. Я боюсь. Просто уедь отсюда. — Хорошо, хорошо. Сейчас. — Таня на ходу нащупала рычаг, откинула ей кресло. — Полежи. Всё, ты со мной, слышишь? Тебя никто не тронет. Маша слегка развернулась, сжалась, почти стекла по креслу, стараясь не делать резких движений. Глянула вниз — заметила на сиденье пятно. Коснулась пальцами — кровь. — Таня, прости… я тут испачкала. Я всё отстираю. — Тихо. — Таня глянула на неё, губы дрогнули. — Главное, что ты жива. Плевать мне на это сиденье. Маша осторожно поднялась, выглянула в заднее стекло. Смотрела в него, не отрываясь: пыталась убедиться, что за ними никто не едет. Одна рука сжала вторую, вторая — рукав куртки. Тянула ткань, как будто хотела вырвать её. Таня осторожно, ни на чём не настаивая, спросила: — Можно я к тебе прикоснусь? Маша кивнула. Таня дотянулась, взяла её ладонь, обхватила. Большим пальцем погладила по тыльной стороне. Вела одной рукой, не отпуская. — Больно? — Да, запястье. — Прости. — Не ты же это сделала… Таня приоткрыла рот: хотела спросить, но не успела. — Пожалуйста, не надо, — Маша еле выговорила. — Я не в силах рассказывать. Но поверь, я не виновата, правда… Она зажмурилась, откинула голову. — Всё, всё. Конечно не виновата. Маша, конечно. Потерпи немного, мы почти приехали.

***

В лифте было тихо, кроме тонкого шума вентиляции и лёгкого скрипа троса. Маша стояла, прижавшись к Тане всем телом, не столько из желания быть ближе, сколько из невозможности удержаться самостоятельно. Она повернулась спиной к зеркалу, и в отражении можно было заметить красную полосу — неровную, смазанную к краям, но ярко очерченную, проходящую по коже наперекос, от затылка к плечу. Полоса не выглядела как ссадина или синяк. Это было нечто иное. След, который не оставляет сомнений — чёткий, давящий, не поверхностный. Таня не сразу поняла, что смотрит именно на него — просто взгляд зацепился, и сердце пропустило удар. Он держал Машу за волосы, в области затылка, с такой силой, что пальцы впивались сквозь кожу, вызывая резкую, безмолвную боль. Голова была зафиксирована, как в тисках, шея напряжена, лицо отведено вверх и в сторону, как будто он намеренно искал угол, при котором ей труднее всего дышать. — Посмотри на меня. — Интонация была ровной, тихой, но в каждом слове чувствовалась угроза, вытянутая до последнего предела. — Я сказал, посмотри, или клянусь, я тебя задушу. Маша пыталась что-то ответить, но голос сорвался, и лишь через пару секунд получилось выдавить из себя: — Хватит, пожалуйста… — Неприятно, сука? — Ладонь сместилась, усиливая хватку. — Это же не то же самое, что строить глазки другим мужикам. Не нравится, когда с тобой говорят серьёзно? — Я не… — Молчи. Пальцы сжались ещё сильнее. Маша замерла, дыхание сорвалось на резкий вдох. Он давил: ровно настолько, чтобы она почувствовала — он может. Не сейчас — так в следующий раз. Или в тот, что будет после. Он уже умеет не оставлять синяков, но всё равно оставляет следы. Они потом проходят, а она — нет. Таня стоит, уставившись в одну точку, как будто мозг отказывается принять, что это реально, что это не грязь, не тень, не складка одежды. Это с Машей. Это сейчас. Глаза наполняются, веки жжёт. Она поднимает взгляд вверх, в потолок кабины, делает глубокий вдох. Молча. Без слёз. Не здесь. Не при ней. Лифт остановился с лёгким рывком. Маша издала короткий, сдавленный стон — не столько от боли, сколько от того, что нужно было разомкнуть объятия, отцепиться, оторваться от единственной опоры, к которой она сейчас прилипла всем телом. Её держали крепко, под плечами, и уже вели вперёд — не резко, не торопливо, но уверенно. Зная, как это сейчас необходимо. Возиться с ключом не пришлось, дверь была открыта с того момента, как Таня выбежала в подъезд и, забыв про неё, рванулась к лестничной клетке. Зато сейчас, стоило им только переступить порог, прозвучала жалобная, вымученная просьба: — Закрой на все замки. На все, пожалуйста. Таня не спрашивала, зачем. Просто прокрутила нижний, верхний, потом цепочку. Проверила. Дёрнула ручку ещё раз. Развернулась и показала — смотри, всё. Маша коротко кивнула. У неё затряслись пальцы, из глаз потекли новые слёзы — уже не бурей, а тонкой, непрекращающейся струйкой. Она устала плакать, но не могла остановиться. Таня медленно опустилась перед ней на корточки, помогла разуться. Калоши были мужские, чужие, явно из тех, что выдают «на хозяйстве», — большие, и нога в них почти болталась. Таня встала, поддержала Машу под талию, повела в сторону ванной. — Тебе надо помыться. Станет легче. Маша прошла несколько шагов и замерла. В зеркале над раковиной увидела своё отражение: щека с распухшей ссадиной, губы в трещинах, кожа пепельная, глаза почти закрыты от отёка. — Господи… на кого я похожа… — На человека, который спасся. Всё остальное — потом. Шрамы, синяки — это на живом. Значит, всё поправимо. Маша посмотрела в пол. Переступила с ноги на ногу и сразу поморщилась — движение далось с усилием, словно тело сопротивлялось само себе. — Колено… больно сгибать. — Давай я помогу тебе раздеться? Маша не отвечала. Стояла, сжав плечи, будто не могла выговорить то, что собиралась. Потом прошептала: — У меня под пижамой ничего нет… Я не успела одеться. — Клянусь, я не буду смотреть. Мне всё равно. Могу даже отвернуться. Хочешь? Только позволь помочь. Маша кивнула. Без напряжения, без колебаний. Ей тоже было всё равно. Тело уже не ощущалось как что-то интимное — просто поверхность, сплошная боль, снаружи и внутри. Таня присела. Осторожно стянула с неё штаны — ткань явно чужая, серая, с запахом стирального порошка и дачи. Следом — тонкие домашние шорты. «Я ничего не вижу, глаза вниз» — отчитывалась больше перед собой. Смотрела только на колено. Синяк шёл почти от бедра до голени — густой, с тёмным центром, на котором уже начинали проступать фиолетовые границы. Он поднял её с пола одной рукой, заставил встать, и тут же пнул с размаху. Прямо в колено, без вопля, без угроз. Просто удар. Маша вскрикнула, захромала, вцепилась в край кровати, попыталась отступить, но он шёл за ней. — Остановись! Ты же меня убьёшь! Сгибаясь от боли, она всё равно подняла руки — попытка прикрыться, инстинкт. Он толкнул её на матрас. Не сильно, но с отвращением. — Зачем мне тебя убивать? Ты же тогда ничего не почувствуешь. Она упала боком, поджалась, прикрыла грудь, живот: знала, что будет дальше, была уверена. А он вдруг отвернулся, подошёл к двери и, уже выходя, бросил, даже не глядя: — Да кому ты, блять, нужна… И захлопнул за собой. Таня не знала, что именно случилось. Но синяк был перед ней. И лицо: мёртвое, пустое, с опущенными ресницами, — этого хватало, чтобы почувствовать всё. Она поднялась, отошла в сторону, увидела, как Маша возится с кофтой. Пальцы не слушались, ткань цеплялась, движение не шло. — Можно? Маша подняла руки. Медленно. С заметным усилием. Таня стянула с неё верх. Под кофтой — майка, тонкая, телесного цвета, порванная у подмышки: не резко, а вытянуто — так рвётся вещь, за которую тащили. Дрожь проходила по телу, но она даже не пыталась прикрыться. Таня не вглядывалась, старательно опускала глаза. Потом подошла к ванне: с бортика убрала бритвы, с раковины — ножницы. — Я тебя оставлю. Ты помойся, возьми всё, что нужно. Мыло, шампунь, гель для душа — всё твоё. Полотенце я принесу, повешу на крючок. Маша посмотрела на её руки — на жест, на то, как Таня прятала всё острое. Уголки губ поднялись в улыбке. Горькой, очень усталой. — Ты думаешь, я это сделаю? — Дверь закрыть или оставить? — Не закрывай, пожалуйста. Таня кивнула. Отошла. Уже собиралась выйти, но остановилась. — Тань… — Да? — Можно… чай? Таня вдруг улыбнулась. Не от радости — от того, что в этих словах, таких мирных, таких простых, было что-то отчаянно живое. — Можно. Тебе можно всё, Маш. — В моей кружке… ну, в смысле, в твоей. В той, из которой я всегда пью. Она мне нравится. — Из твоей. Теперь точно из твоей.

***

Маша лежала на боку, обернувшись в большое мягкое полотенце. Кожа ещё испаряла остатки тепла, волосы прилипли к вискам. Она вся прижималась к Тане — не как к подруге, не как к женщине, а как к последнему подтверждению жизни. Лицо зарыто в шею, дыхание горячее, неровное, всё ещё сбивчивое. Время от времени она шмыгала носом — тихо, едва слышно, как ребёнок после истерики. Потом потерлась щекой о Танину футболку, отстранилась на секунду, прошептала сквозь стыд и бессилие: — Прости. Я тебе всю майку намочила. — В этом нет ничего страшного, — спокойно сказала Таня, прижимая её ближе, обнимая крепче. Так, чтобы Маша снова почувствовала: она здесь, она с ней, и всё держится. — Ай… — Маша вздрогнула. — Шея. Таня тут же ослабила хватку, погладила медленно, осторожно. Извиняясь. Маша молчала, долго собиралась с мыслями. Потом начала с какой-то болезненной чёткостью: — Ну неужели я заслужила это?.. Таня не ответила сразу. Только вздохнула, крепко вдавливая подбородок в подушку, погладила Машу по волосам. — Никто не заслуживает быть сломанным. Даже тот, кто виноват. На нас нельзя ставить клеймо. Мы — не наши грехи. Не наши страхи. Не чужая ярость. Маша вслушивалась. Глаза открылись, но взгляд оставался расфокусированным. — Я ведь ничего плохого не делала… Никому. Ему тем более. Даже когда было плохо — я терпела. Просто… надеялась. Таня слегка откинулась назад, чтобы видеть её лицо. — Даже если бы ты делала. Даже если бы кричала, злилась — даже тогда нельзя. Никто не имеет права уничтожать. Повисла тишина. Только дыхание — сквозь слипшиеся ресницы, влажные виски, трещинки на губах. Звонок в дверь раздался как выстрел. Маша резко вскинулась, полотенце съехало с плеча, но она его даже не поправила. Глаза стали огромными, стеклянными. Руки вцепились в одеяло. Она приподнялась, перевела взгляд на Таню, не узнавая — словно кто-то выдернул её из жизни обратно в кошмар. — Таня… это он, — голос сорвался, стал совсем тонким, хрупким. — Он меня нашёл… Он меня сейчас убьёт… Таня уже вставала, Маша качнулась вперёд: хотела удержать. Потянулась за ней, но пальцы дрогнули и сжались в воздухе. Лицо побледнело. — Не ходи… — прошептала совсем тихо, и уткнулась в подушку, свернувшись, готовясь к расправе. — Пожалуйста, не открывай… Она даже не пряталась по-настоящему — просто легла, лицом вниз, смиряясь с неизбежным. Лишь винила себя за то, что втянула Таню в эту историю. — Спасибо. До свидания! — послышалось из коридора. Потом — щелчок замка: один, второй. Цепочка. И снова шаги. Таня вернулась в комнату. Маша лежала всё так же: не смотрела, даже не шевелилась. Казалась не живой, а замершей в ожидании чего-то страшного, уже известного. Таня протянула руку — неуверенно, но с нежностью. Дотронулась до спины. — Прости… — сказала, уже убирая ладонь. — Ты… ты дёрнулась. Болит? Ответ пришёл не сразу. — Позвоночник… — голос был глухой, с трудом вытолкнутый сквозь подушку. — Там болит. — Я как раз по этому поводу… Надо встать. Тебе помочь?

***

Таня держала таблетку на ладони, аккуратно поднесла её к Машиному рту. Та не взяла сразу, долго смотрела, как будто прицеливалась, как будто это можно было сделать неправильно. Потом всё таки прикоснулась губами, освободила Танину руку, но ненадолго — она уже тянулась за стаканом с водой. — Давай, не спеши. Никто не торопит. Маша пила большими, жадными глотками. В какой-то момент попыталась взять стакан сама, но тело протестовало: пальцы дрожали, ладони потели. — Не надо, мне не трудно, — успокоила Таня. — Не слишком холодная? — Всё в порядке, спасибо, — Маша улыбнулась сама себе. — Я правда даже не спросила, что это за таблетка. Таня улыбнулась в ответ, поставила пустой стакан на стол, долила воды из графина, сделала пару глотков. — Не обязательно знать. Просто следи за тем, как тебе становится лучше. — Ну… — Маша пожала плечами, задрожала всем телом. Таня аккуратно погладила её по рукам, пытаясь унять волнение. — Ты хотя бы не брезгуешь пить со мной из одного стакана, это уже приятно. Таня нахмурилась, всё ещё не отпуская: — А должна? — У меня все губы в крови, если ты не заметила, и… — она закрыла глаза, пытаясь вспомнить своё отражение в зеркале. — И нос мокрый, — выдала самое безобидное из всего, что пришло на ум. Таня покачала головой, то ли в отрицании, то ли в смирении. — Можно я тебя обниму? Маша не ответила, только взяла Танины руки, до сих пор лежавшие у неё на плечах, перевела к себе на затылок. Объятие вышло неловким, болезненно аккуратным: между ними оставалось пространство и Маша не знала, как повернуть голову, чтобы шея не ныла. — Можешь собрать волосы? — Таня сняла резинку со своего запястья, протянула ей. — Надо щеку намазать. Маша замялась, поёрзала на стуле. — Что-то не так? — всё ещё стоя с вытянутой рукой. — Ты говори. — Я… — Маша зажмурилась, словно так её будет не видно, — не уверена, что смогу… У меня даже голову не получилось помыть, спина… — Конечно-конечно, — перебила Таня, — ты молодец, что сказала. Давай я помогу. — Она провела ногтями по волосам, слегка прочёсывая их, собрала на затылке что-то вроде хвоста, затянула на два оборота. — Не туго? Могу переделать. Только скажи. Маша снова всхлипнула, закрыла лицо ладонями, говорила глухо, с трудом: — Всё в порядке, не надо, я просто… — она закашлялась от слёз, подступивших к горлу, — я себя чувствую инвалидом, без тебя и шагу сделать не могу… Ты меня прости, за то что я так ворвалась со своими проблемами. — Маш, ну ты чего, — Таня металась между желанием прикоснуться к ней и страхом сделать больно: не нашла ничего лучше, чем опуститься на колени и посмотреть снизу вверх. — Я делаю это не потому что ты беспомощная или жалкая, — на этих словах Маша всхлипнула ещё громче. — Я тебя такой не считаю. Клянусь, если бы ты сидела здесь полностью здоровая и весёлая — я бы относилась к тебе точно так же. Ты ведь знаешь. Маша знает. Поэтому смеётся, вытирает слёзы, пытается отшутиться: — Только ты налила бы мне чего-нибудь покрепче, — кивает с сторону стакана. Таня выдыхает, поднимается, даже не отряхивает штаны — ей сейчас не до этого. Тянется к пакету на столе, достаёт оттуда два тюбика, протягивает их вперёд: — Тебе какой больше нравится? Зелёный или жёлтый? Маша смотрит в недоумении. — Они одинаковые по составу, — объясняет Таня, — просто цвета разные. — А… — она смотрит на них внимательно, будто выбор имеет скрытый смысл, — зачем ты купила так много? У меня же есть живые места на теле. — Ты права, — Таня кладёт зелёный тюбик назад, потому что Маша тыкнула пальцем в жёлтый, — но я не хотела выбирать за тебя. Только ты решаешь, понимаешь? Маша горько рассмеялась, благодарно закивала головой. Таня уже открутила крышку, выдавила мазь на подушечки пальцев. — Сейчас будет немного больно. — Ну ты прям удивила… Таня скривила лицо в сожалении, прикусила язык, как бы виня себя за сказанное. — Подними голову, если не трудно. Маша слегка вздёрнула подбородок, подставила щеку Тане. — Больше не могу. — Всё в порядке, так достаточно. Первые прикосновения отозвались в коже лёгким покалыванием, брови непроизвольно нахмурились, глаза закрылись. — Зато отёк спадёт к утру, вот увидишь. Маша отвела взгляд куда-то в сторону, посмотрела на стеллаж, на люстру, на паутину в углу: так делают в мед кабинетах, когда не хотят видеть, как берут кровь из вены. Только Таня не берёт, она отдаёт — всю себя, свою заботу, своё время. Даже свою квартиру, если надо. И Маша это понимает: ощущение зарождается где-то в животе, как нечто теплое и парадоксально не болезненное для её тела. — Тань, — вырывается само собой, так неожиданно, что та вздрагивает. — Я не давлю на жалость, просто хочу рассказать тебе кое-что, хорошо? Маша видит одобрительный кивок и продолжает: — Ты знаешь, я была уверена, что умру. — Рука на её лице замирает, кажется, она чувствует, как бьётся сердце в кончиках пальцев. — Он замахнулся, когда я уже была на полу. У Тани изо рта вырывается что-то похожее на жалобный стон. Она тут же сжимает губы, тянется за новой порцией мази. Маша это слышит, но всё равно продолжает. Ей важно. — Последнее, что я увидела, был его носок. Ярко-жёлтый с какими-то зелёными ананасами. Забавно, да? Такой лёгкий рисунок на фоне этого ужаса… — Она задерживает дыхание, проводит рукой по больному месту на ноге. — А потом он сжалился, просто поднял меня и толкнул на кровать… Таня на мгновение отдёрнула руку, вытерла навернувшиеся слёзы рукавом, продолжила мазать. — Ты чего?.. Не плачь, прошу. Ты же знаешь, что у этой истории хэппи-энд. Таня нервно улыбнулась. — Но тогда, — Маша запинается, — я подумала… знаешь, люди перед смертью всегда о чём-то жалеют… Таня закончила с щекой, осторожно приблизилась, стала размазывать остатки по затылку, чувствуя дыхание у себя на груди. — И я тоже пожалела. Испугалась, что ты после моей смерти будешь думать, что была для меня просто подругой, которой я звоню только в экстренных случаях… А я так не хочу, понимаешь? Таня застыла. В её взгляде мелькнуло непонимание, смешанное с нежностью. Маша пожала плечами, её голос обрёл какую-то хрупкую решимость: — Дай мне встать. Таня отстранилась, посмотрела на неё выжидающе. Маша продолжила: — Раз уж мы заговорили про конец, про освобождение, — она поднялась настолько резко, насколько позволяло больное колено, — я давно хотела это сделать… На этих словах Маша развернулась, пошла к открытому окну, которое Таня оставила «просто чтобы было, чем дышать». Шаги стали уверенными, широкими, не оставляющими сомнений. — Маша! Блять, ты что?! — Таня подбежала к ней, когда она уже стояла впритык к подоконнику, схватила её за талию, оттащила, захлопнула форточку, заслонила окно собой. — Ты с ума сошла?! Маша?! Та лишь рассмеялась ей в лицо, устало, но искренне. — Пусти. Таня стояла, задыхаясь от слёз, трясла её за плечи: — Маша, пожалуйста, перестань, ты меня пугаешь! Не надо этого делать. — Тогда сделай это за меня. — Что? В смысле?! Она лёгким движением руки сняла обручальное кольцо с пальца, протянула его Тане: — Выкинь. — Блять… — Ты второй раз за вечер пытаешься предотвратить суицид, за кого ты меня принимаешь? — Так нельзя… — Таня закрыла лицо ладонями, пробубнила что-то нечленораздельное. — Послушай, — Маша осторожно взяла её за запястья, заставила посмотреть на себя, — можешь вцепиться в меня, держать хоть изо всех сил, если не веришь. Просто дай мне это сделать. Таня не стала спорить, аккуратно отошла от окна, заранее схватившись за край Машиной футболки. Сама приоткрыла форточку, но не нараспашку: ровно настолько, чтобы туда пролезла рука. — Перед этим обычно говорят что-нибудь символическое, — шепнула ей на ухо. — Твои чувства взаимны. Ладонь разжалась, кольцо полетело с шестнадцатого этажа, ударяясь об антенны и верёвки для белья. Но Таня уже не смотрела: обнимала Машу со спины, забыв о том, что у той болит примерно всё. Маша, казалось, и сама не помнила. — Ты это на эмоциях? — Нет, — она развернулась, поцеловала Таню в шею, втёрлась в неё носом. — Я это на полном серьёзе. Они простояли так ещё с минуту. Наконец, Маша выпрямилась, снова начиная замечать боль в своём теле. — Ну вот… Я все твои труды вытерла об твою же футболку. Прости… — Ничего, ещё раз намажем, — Таня рассмеялась, голос дрожал от неуверенности и радости. — Время есть. Мы же теперь… — она старательно пыталась подобрать слово, — сожительницы?

***

Таня проснулась посреди ночи. Сначала подумала, что просто так, даже удивилась: как ей может не спаться спокойно рядом с Машей? Потом прозвучал тихий всхлип и всё встало на свои места. Не показалось. Маша лежала к ней спиной, укрывшись одеялом до самого подбородка. Плечи мелко дрожали. — Эй, ты чего? Та в ответ только плотнее зажала ладонь к губам: боялась, что из неё вырвется что-то неконтролируемое — звук, стон, мольба. Таня приподнялась на локте, не решаясь приблизиться сразу. — Можно я дотронусь? Маша не поворачивалась. Только кивнула — едва заметно, но сразу. Таня пододвинулась ближе, осторожно коснулась её плеча, потом повела ладонью вдоль спины — аккуратно, пытаясь по памяти обойти все ушибы. — Это из-за боли? Или потому что страшно? — её пальцы продолжали двигаться — неуверенно, но с лаской. Маша проглотила слёзы. Повернулась лицом к подушке, не к Тане, но ближе. — Страшно больно, — выдохнула она, и эти два слова слились в одно — неотделимое, щемящее. Не физика и не психика, а что-то между, под кожей, в самых костях. Таня склонилась, погладила Машу по голове, убрала прядь волос с её лба. Хотела что-то сказать, попыталась: — Маш… я рядом… — Мне кажется, что эта ночь никогда не закончится, — перебила быстро, будто боялась, что не успеет или не решится. Таня на миг прикрыла глаза, вдохнула глубже, почти незаметно — чтобы удержаться, не разрыдаться самой. Затем коснулась губами Машиного виска. Поцелуй был невесомым, как обещание. — Ты спи. Я посижу. Проконтролирую, чтобы утро точно наступило. Маша ничего не ответила. Но через какое-то время Таня увидела, как она дёргает носом во сне. А сама так и осталась сидеть рядом, рукой гладя одеяло, как бы заверяя — ночь кончится, обязательно.

***

Утро было бестактным: свет нагло лез сквозь щель в занавеске, а птицы за окном вели себя так, будто их никто не учил быть деликатными. В комнате пахло поджаренными тостами — откуда-то из кухни, из вчерашнего дня, из спокойствия. — Ты достала. Убери с меня ногу, — прошептала Маша в полусне, не открывая глаз и не шевелясь даже, просто заявляя свои границы лениво, на автомате. — Каждый раз одно и то же… — Вот ещё, — хмыкнула Таня и бесцеремонно укусила её в плечо — совсем легко, просто чтобы подразнить. Маша вздрогнула от неожиданности, засмеялась, перевернулась на спину, Таня уже обрушилась на неё всем телом — мягко, как падают подушки, с запоздалым утренним смехом, зарываясь в её волосы, зажимая поцелуями щеку, шею, подбородок. Они целовались не спеша, лениво. Таня осторожно задрала Машину ночнушку, провела пальцами по животу, остановилась. Ждала. — Я не хочу. Таня тут же отдёрнула руки, подняла их в безоговорочном жесте капитуляции, приподнялась на Машиных бёдрах, с подчёркнутым уважением — и с улыбкой: — Сдаюсь. А чего ты хочешь? Маша лениво зевнула, прикрыла один глаз ладонью, а другой прищурила в сторону Тани, словно выбирая из списка дворцовых капризов. Потом с напускной важностью, слегка вытянув подбородок, выдала: — Чтобы ты сделала мне кофе. — Ага, конечно. Принцесса проснулась, — Таня скатилась с кровати и уже шлёпала босиком в сторону кухни. Маша вытянулась, раскинувшись поперёк кровати. Подняла брови от удивления, увидев на простыне свежий след от вина. Перекатилась на спину, блаженно потянулась — и, когда Таня уже почти скрылась за дверью, крикнула ей вдогонку: — В моей чашке!