После Кино...

      Утро было обнадёживающим. По крайней мере по первости Джин не выглядел болезненно или обессиленно. Привычно чмокнув меня в нос после первого звонка будильника, он поднялся с постели в обычное время, ушёл на кухню и стал сдержанно греметь чайником, хлопать холодильником, скрипеть кнопкой тостера.       Спустя минут десять он вернулся в спальню и позвал меня завтракать как было многие дни до этого. А потом, затормозив в коридоре, закашлялся так хрипло, словно был безнадёжно простужен.       Мой хлипкий «ещëпятьминутный» сон — двухчасовой на деле, потому что из-за его поступка я всю ночь не смыкал глаз от переживаний — сняло как рукой. Я подорвался с постели, подошёл ближе, обнял дрожащее от кашля тело и вновь удивился.       Как может мой любимый больше не пахнуть собой? Как может его хвойный запах перестать душить меня? И почему теперь что-то другое, болезненное и горькое, душит самого Хёнджина?       — Давай вызовем врача? — предлагаю я, зная, что Джин вряд ли согласится.       — Не надо, — он подтверждает мои мысли. — Я попозже схожу в аптеку за сиропом, и станет легче. А ты иди. Пока тосты горячие.       — Ты тоже горячий, — замечаю я. — Тут сиропом не отделаешься. Нужны антибиотики, наверное? Или что там в случае температуры пьют?       Я не знаю, потому что сам болею нечасто. Даже в детстве на осмотрах педиатры любили шутить, что я облепихово-витаминный, потому меня не берут вирусы. Тогда я обижался на них за странное сравнение. Теперь благодарен своей природе. Ещё бы от моего запаха Хёнджин никогда не болел, было бы совсем замечательно. Только Джин всё-таки заболевает.       За завтраком мы сидим вместе. Он, хоть и донельзя горячий, отогревается на моих коленях. Я одной рукой держу его талию, другой — подталкиваю ближе чашку чая и пытаюсь впихнуть в него свой бутерброд.       — Ликс, я не хочу! — протестует Джин, по-детски отворачивая голову, но не расцепляя обруча из своих рук вокруг меня. — Я вообще-то для тебя готовил, а ты мне же мои труды скармливаешь, получается?       — Ты болеешь, и тебе нужны силы, — отвечаю я строго. — И что за детский сад? Если собственная стряпня тебя не устраивает, то я сейчас сам тебе бутербродов нарежу. А потом сварю бульон. И с ложки кормить начну, если будешь противиться. Хочешь?       — Хочу, — ворчит он странно тихим голосом, удивляя меня податливостью. — Но с вареньем, а это скушай сам. Пожалуйста. Я теперь наверняка слягу и неизвестно когда накормлю тебя вновь.       Он тычется мне в шею губами, вздыхает, кажется, даже всхлипывает. Скоро начинает почти бесшумно дрожать. На моей коже под его лицом мокро. Мы сидим так очень долго. Мои бёдра под его весом затекают, но я боюсь пошевелиться и спугнуть его плач. Касаюсь губами повязки на его шее.       — Я дурак, — говорит вдруг Хёнджин. — Но ведь тебе теперь легче? Теперь ты так близко, что будто бы оно того стоило?       Хотя теперь я дышу без каких-либо проблем, мне все равно хочется курить. Мне хочется сказать, что его боль не стоила того. Ещё мне кажется, я бы всё на свете отдал, чтобы ему не было плохо. Никогда и сейчас особенно. Но он уже сделал то, что нельзя исправить, и с этим ужасом мне приходится лишь смириться и жить, потому что все эти страдания он прошёл да и до сих пор проходит, чтобы я мог просто дышать рядом с ним полной грудью.       — Ликс, — тихо зовёт Джин, шмыгнув носом. — Можешь ты сегодня никуда не уходить?       — Конечно. Никуда не уйду, — теперь я глажу его спину. — Будем лежать в постели и обниматься весь день. Разве только сбегаю в аптеку ненадолго, хорошо?       — Ладно, — соглашается.       — И до магазина дойду, — добавляю. — Возьму тебе чего-нибудь вкусного.       — Ничего не хочу, — ворчит Джин. — Из вкусного мне только ты нужен.       Он внезапно лижет мою шею горячим языком, и меня прошибает от пробежавшего под кожей тока. Раньше подобные действия приносили лишь недовольство и раздражение моему альфе, теперь он трепещет и заинтересованно молчит. Я сглатываю ком в горле и слегка отстраняю Хёнджина, чтобы смотреть в глаза.       — Давай я отнесу тебя в постель, — предлагаю я. — Закончу тут по-быстрому и вернусь?       — Спину надорвëшь. Да и не хочу без тебя… — только и вздыхает он с плаксивыми нотами в голосе.       Изменившийся Хёнджин вызывает во мне странные чувства. Он и раньше частенько бывал чувствительным, но теперь я не чувствую его запах, зато отчётливо ощущаю новую слабость. От этого мне хочется заботиться о нём ещё отчаяннее и безотчётнее. Хочу отдать всё, что у меня есть и чего нет.       — Но если тебе неудобно со мной, то я пойду, — хрипит он.       Хёнджин слезает с меня быстрее, чем я успеваю его остановить. Почти падает, и мне приходится поймать его ослабевшее тело. В объятиях я довожу его до нашей постели и укрываю одеялом по самый нос. Затем всё-таки вызываю врача и отыскиваю где-то в шкафчиках гостиной давно забытый градусник.       — Тридцать восемь и три, — констатирует врач скорой, поглядывая на застывшую в стекле ртуть. — Можно уколоть жаропонижающее, — монотонно озвучивает он, оглядывая уже Джина, но оборачиваясь ко мне. — А что у вашего брата с шеей? Было операционное вмешательство?       — Было, — вздыхаю я.       Я не знаю, стоит ли продолжать и говорить врачу об удалённой железе под повязкой. Пока я медлю, доктор недовольно цыкает и поправляет свой болтающийся стетоскоп.       — Какое? Когда? — ворчит он раздражённо. — И рану точно хорошо обработали? Температура может начаться от заражения крови. И если это оно, то нужно срочно пить антибиотики из-за близости очага инфекции к голове. Больной, вы говорить вообще можете, или всё совсем плохо?       Меня раздражает этот фамильярный мужик в белом, запугивающий моего и без того страдающего любимого. Но возникшее раздражение уместно затапливает мой собственный страх: что если без железы Хёнджин и правда…       — Нет, — вырывается из моего рта само собой.       Я вслух отрицаю мысль, что Хёнджин может умереть от такой мелочи. От такой ерунды. От обычного желания быть ко мне ближе.       Но вдруг он умрёт из-за меня?       — Чего нет? — откликается врач, смотря исподлобья.       — Ничего. Просто вырвалось, — я взмахиваю головой, отгоняя страхи. И обращаюсь к своей затихшей любви. — Джинни, можешь ты рассказать подробности про операцию? Где ты проводил её, что там делали…       Если честно, мне не хотелось бы знать, как именно Джин перестал быть альфой, но он, еле-еле кивнув, начинает рассказывать слабым голосом. Немного привирает, что были показания к удалению железы, называет клинику, время операции и то, как ему её предварительно описывали, перечисляет предписания, которые ему дали, и стихает.       — И после такого вы до дома добирались на метро?! — недовольно гундит доктор. — Да вам вообще стоило остаться в стационаре на несколько дней! А после этого ехать домой на такси и обязательно в марлевой повязке. А вы так безалаберно, голубчик… Дайте, что ли, рану посмотрю.       Моя злость на ситуацию растёт с каждой секундой всё больше. Раздражает врач, лапающий Хёнджина. Хёнджин, сотворивший с собой всё это. А ещё я сам… Ведь это я во всём виноват!       Если бы проводил с ним больше времени… Если бы поменьше показывал своё удушье… Если бы реже курил и больше терпел его феромоны, то Хёнджин не пошёл бы на операцию.       Я целую ночь после его возвращения провёл без сна в раздумьях, но только теперь задался главным вопросом. Почему я сам не додумался удалить свою железу? Почему? Почему теперь страдает Хёнджин, а не я?! Ведь с ним всё было хорошо, это я его запах не переносил. Но если бы я сделал то же, что он, то так было бы правильнее, чем душиться сигаретами. Я бы вынес все сложности, но я даже не думал о таком!       Почему же я такой идиот? Почему не позаботился? Не разглядел его задумку, которую он не один день выносил? И как давно вообще я интересовался у него планами? Говорил не желанием в глазах, а словами о любви?       Ведь я приходил домой после работы, затыкал Джина краткими поцелуями, радовался готовому ужину и постели, всегда горячей от его тела, курил после, лежал, убаюкивая его присутствием, но засыпал в другой комнате, а с утра уходил в контору и снова…       — А вам, может, успокоительного вколоть? — издалёка зовёт чужой голос.       Из-за пелены мыслей мой взор не сразу понимает картинку перед собой. Хёнджин на животе, домашние штаны спущены, его бледное лицо утопает в подушке, сверху нависает белая фигура. В первый миг меня захватывает ярость, потому что таким открытым и беззащитным его могу видеть только я, но дальше я начинаю осознавать, что в руках у врача зеленоватый шприц, значит, ревновать и беситься тут не с чего. Незнакомец в халате, хоть и противен мне, но делает своё дело ради здоровья моего любимого.       Я все равно взбешён. Моя разумность вышла из комнаты, и на врача я рыкаю со всей низостью своего голоса:       — Мне нужно, чтобы Джин был здоров. Ему нужна госпитализация или нет?!       — Пока не нужна, — заявляет доктор, приподнимая бровь и поясняя чëтко и по делу: — Рана выглядит нормально, так что скорее всего он просто поймал ОРВИ или грипп в метро. Наблюдайте за температурой. Вот эти таблетки купите. И витамины. Давайте обильное питьё. Если через пару дней температура не станет спадать, то вызывайте снова, подлечим вашего брата уже в больнице.       — Ладно, — киваю я, сдувая из лёгких злость. — Понятно.       Уже у двери я окончательно успокаиваюсь и пихаю врачу скорой отложенную на всякий случай коробку конфет.       — Не стоит, — усмехается мужчина, поглядывая то на меня, то на коробку с хитрым прищуром. — Это наша работа.       — А это моя благодарность, — вздыхаю я, понимая, что из-за собственных переживаний сильно перегнул. И всю квартиру залил запахом недовольства и кислых ягод.       Когда врач уходит с конфетами, я спешно возвращаюсь в комнату. Обнимаю Хёнджина, целую горячий лоб, спрашиваю, как он. Услышав «нормально», шепчу, что мне нужно отбежать в аптеку и я скоро вернусь. Он слабо кивает и, снова мазнув по моей шее языком, позволяет мне уйти. Очень скоро я бреду по улицам, чуть ли не плача от разрывающих душу чувств и осознания.

«Я могу его потерять».

Я. Его. Могу. Потерять.       Стараюсь убедить себя, что нет поводов для паники, запрещаю разуму думать об этом и спешу. Протягивая лист предписаний в аптеке, я раздражаюсь, когда одного, самого главного из лекарств, не находится. Бегу в другую. Затем и в третью. Потом звоню нужным людям и наконец скорее спешу домой. Где Хёнджин лежит на кровати и мутными глазами смотрит в экран телевизора.       — Тебе легче? — спрашиваю я, влетая с пакетом лекарств в комнату, а мой голос панически дрожит.       — Немного, — откликается Хёнджин. — После укола чуть лучше. Но без тебя плохо. Очень.       — Давай я сделаю тебе чай и сразу вернусь?       — С облепихой хочу, — ноет он.       — Но у нас нет, — каюсь я. — Только малиновое варенье.       — Значит, придётся целовать тебя в перерывах между глотками.       Хёнджин вымученно улыбается, и мне становится немного легче. Я соглашаюсь, а сам убегаю в кухню. Ставлю уже остывший чайник. Затем переворачиваю морозилку в поисках куриных ножек и бросаю их в кастрюлю, на огонь. Делаю из белого хлеба бутерброды с маслом и вареньем. Завариваю чай и бросаю в него лимон и мёд; кажется, так когда-то давно мама лечила отца от простуды. Позвонить бы ей теперь, попросить совета, но мы не говорили уж сотню лет.       С кем я вообще по-настоящему разговаривал в последние годы?..       — Ликс, ты там провалился?       — Иду! — отвечаю я на хрипы из комнаты. — Сейчас!       Я хватаю тарелку и чашку, убегая в спальню. Долго уговариваю Хёнджина поесть хоть что-то, но тот соглашается, только когда я обещаю его целовать после каждого укуса.       — Фэ… — морщится, хлебнув чаю. — Слишком сладко из-за мëда. Сколько ты туда добавил? Половину банки?       — Я бы и всю добавил, если бы ты от этого перестал болеть.       — Тогда у меня другая болезнь начнётся. Из-за слипшейся задницы.       Хёнджин снова улыбается, и я утешаю себя тем, что в совсем уж дерьмовом состоянии он вряд ли смог бы шутить. Улыбаюсь ему в ответ. И пихаю бутерброд в рот. Целу́ю, как обещал.       Когда он наконец доедает первый бутерброд, я матерюсь и убегаю в кухню — на шипение плиты, заливающейся куриным бульоном. Почти сразу же в коридоре звонит телефон, но я не беру трубку, занятой вынужденной уборкой. Очень скоро пиликает пейджер, и я вижу сообщение от помощника с закономерным вопросом, где я и когда буду на сделке.       Назначенная важная встреча совершенно вылетела из головы из-за ситуации с Хёнджином, и я не знаю, как оправдаться и безболезненно для всех сторон перенести её, потому просто игнорирую проблему, занимаясь более важными делами.       — Я скоро вернусь, тут бульон это самое…       Я кричу Хёнджину, чтобы ему не приходилось догадываться о причине моего спешного побега. А сам суматошно чищу лук и морковь — забытыми движениями, которые не повторял, наверное, со школы.       Наш быт давным-давно держится на Хëнджине. Он готовит. Стирает и гладит вещи. Закупает продукты и бытовую химию. Прибирается. Выносит мусор… Я не помню, когда делал всё это в последний раз, но вспоминаю теперь, сбрасывая шелуху и очистки в полное ведро под раковиной. Надо вынести.       Мне становится стыдно и грустно. Я ощущаю себя паршивым, ненастоящим, плохим альфой. Тем, кто только приносит в дом деньги, но сам ничего по дому не делает, а только откупается.       — Чего ты тут так долго?       Хёнджин подпирает дверной косяк и смотрит на мои кулинарные потуги подозрительным взглядом.       — А ты зачем встал? Тебе нужно отдыхать, так что иди ложись, а я тут пока…       — Продукты переводишь, это я понял. Но такими темпами ты ко мне к вечеру не вернёшься, а я к тому времени умру от тоски. Морковь на крупной тëрке потри. А лук — пополам, вдоль и… давай покажу лучше, раз и так встал.       Хёнджин медленно проходит к столешнице и показывает, как резать овощи, пока я со странной жадностью обхватываю его и прилипаю к спине грудью. Теперь он холодный. Мне снова страшно. Хочется бесконечно извиняться за всё, что я сделал и не сделал.       — Я очень тебя люблю, очень, — говорю я Хёнджину в постели, уже заправив зажаркой бульон, поставив его довариваться и улëгшись рядом. — Поправляйся скорее, ладно?       — Если не будешь надолго убегать, — ворчит он мне в шею, обнимая, — то поправлюсь.       Я маюсь, лëжа рядом много минут. Хочу по привычке (или от нервов?) сбежать покурить, но терплю. Знаю, что нужно сказать, что завтра мне нужно будет уйти на работу хотя бы ненадолго, чтобы решить что-то со сделкой и новыми партнëрами, но молчу. Хочу ещё раз признаться в любви, но как-то иначе, чем делал это всегда, и молча придумываю. Молча сдаюсь.       В это время Хёнджин снова подбирается к моей шее и тычется в неё губами и носом. Мне хочется сказать ему многое. Ещё больше хочется помолчать. Просто сжимать его в объятиях. Чувствовать, как он продолжает касаться. Знать, что всегда был и моим останется навсегда. Но я как будто бы уже потерял его.       Из-за этой страшной мысли я снова начинаю плакать, теряя контроль. Хёнджин смотрит на меня непонимающе и просто говорит, что любит. Стирает с моих щёк слёзы. Прилипает к шее поцелуем. Обещает, что всё наладится.       Я ему совсем не верю. Извиняюсь. Убегаю снимать с плиты многострадальный бульон. Успокаиваюсь сигаретой на балконе.       До конца дня я несколько раз меряю его скачущую туда-сюда температуру. Пою сиропами, противовирусными и жаропонижающими таблетками. Кормлю куриным варевом с гренками. Лежу рядом и обнимаю. Ставлю какой-то комедийный фильм и комментирую, стараясь своими шутками заставить Хëнджина улыбаться сильнее, чем само кино.       Скоро любимый и правда улыбается. Только глаза его при этом закрыты. Джин уже видит сны. Надеюсь, о нас с ним и счастье.       Оставив его, чтобы в очередной раз погреть чайник, но теперь для себя, замечаю на столе оставленные мной из-за беготни с утра тосты. Плавленный сыр на них давно застыл, колбаса заветрилась, хлеб размяк, но, усевшись за стол, я жую бутерброды и ощущаю, что это самое вкусное из того, что я ел за последнее время, а может, и за всю свою жизнь.       Потому что этот вечерний завтрак слишком сильно отдаёт вкусом заботы и любви, которую я принимал как должное.       Внезапно дëргает сделать Хёнджину настоящее предложение: понимаю, что готов снова и снова звать его в мужья. Пусть у нас давно есть кольца, но это не то. Мы просто не сговариваясь ими обменялись. Теперь хочется словами сказать. Спросить, будет ли Джин моим мужем?       Мне нравится мечтать об этом. И надеяться, что дальше всё будет хорошо. И бежать в спальню с идиотской улыбкой и наивными мыслями в голове. Предрешенными.       Нравится держать спящего Хëнджина за руку, улëгшись рядом. И смотреть на него, представляя, как однажды я скажу ему что-то ужасно романтичное, вроде: «Раз теперь у нас один запах на двоих, и он мой, то давай и фамилия тоже будет одна.

Твоя».

      Хоть бы он на эту глупость ответил, что согласен…