Ты не испугаешь меня

Холодный осенний ветер гулял по коридорам замка, шепча что-то на старом, почти забытом языке. В Гриффиндорской башне было тепло и уютно, но Римус предпочитал держаться подальше от неё. Он кутался в теплый шарф цветов факультета и забивался в самые дальние уголки замка, стараясь спрятаться. Он не пытался защититься от холода. Ему уже давно было наплевать на него, он прятался от чего-то большего, страшного и непреодолимого. Римус сидел на полу, около коридора ведущего в подземелье. Он курил украдкой, Петтигрю где-то удалось раздобыть пачку «Мальборо». Другие сигареты он не признавал. А те, что продавались в волшебном мире и вовсе старался избегать. Кто знает, что там может оказаться внутри кроме медленно убивающего табака? Римус смотрел на каменную стену. Это был чуть-ли не единственный коридор, где луна не пробивалась в восходящие к потолку окна. Но он все равно чувствовал её медленное движение над горами и замком. До полнолуния оставалось всего три дня, и в груди уже начинала скрести знакомая ему с детства тревога. Пепел падал на полы мантии, оставляя на застиранной ткани темные отметины. Римус машинально стряхивал его, словно пытаясь избавиться от навязчивых мыслей. Он знал, что никакое бегство уже не поможет. Зверь внутри него медленно просыпался, потягивался, готовясь к неизбежной трансформации. С каждым днём хватка зверя становилась всё сильнее, а его собственная воля слабее. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить внутренний вой, который с каждым днём становился всё оглушительнее. Перед глазами всплыли лица друзей: Джеймс, Сириус, Питер… Он боялся, что однажды причинит им боль, боялся, что однажды потеряет контроль над собой и тогда навредит тем, кто ему так дорог. Этот страх был сильнее любых физических страданий. Римус затушил сигарету о пол. Нужно было вставать и идти дальше. — Опять забился в угол? — где-то сбоку, словно из ниоткуда, раздался такой знакомый, немного насмешливый голос. Голос, который всегда умел вытащить его из самой глубокой ямы отчаяния. Римус не стал открывать глаза. Он и так знал, кто с ним говорит. Его уголки губ еле заметно дрогнули в слабой, печальной улыбке. — Я не забился. Просто курил. Сириус фыркнул, полным неверия, опустившись рядом на пол с небрежной грацией, будто он родился и вырос в этом холодном, неуютном коридоре. Он вытянул длинные, гибкие ноги, обутые в потертые ботинки, оперившись спиной о холодную, шершавую стену замка. Он небрежно вытащил сигарету из смятой пачки Римуса, поджег её с помощью короткого, бесшумного заклинания и затянулся, выпуская горький дым прямо к высокому потолку, где он медленно растворялся, смешиваясь с тенями. — Врёшь как дышишь, Лунатик. Сириус улыбался, как всегда дерзко и самоуверенно, но в его серых, пронзительных глазах читалось что-то серьёзное, даже немного печальное. Римус вздохнул, понимая, что нет смысла врать и отпираться. Сириус всегда видел его насквозь. — Ладно, может и забился. Но только совсем немного. Сириус протянул зажженную сигарету обратно. Римус принял её, их пальцы на долю секунды соприкоснулись, и от этого мимолетного прикосновения по телу пробежала легкая дрожь. — Знаешь, что тебя сможет вылечить? — Волшебное зелье, которого не существует? — Римус невесело усмехнулся. — Ну… У него есть более определенное название. Виски. — Сириус подмигнул ему, словно делясь каким-то важным секретом. Римус коротко фыркнул, но в его глазах появилась искорка надежды. — Ты украл его у слизеринцев? — Нет, — Сириус с невинным видом вынул плоскую, поблескивающую в полумраке бутылку из глубокого кармана мантии. — Я просто… позаимствовал его у слизеринцев. Римус поднял бровь, но спорить не стал. Алкоголь, конечно, не был панацеей, но он мог приступить остроту тревоги, дать временную передышку перед надвигающейся бурей. Он сделал большой глоток, обжигающая жидкость растеклась по горлу, распространяя тепло по всему телу. На мгновение ему показалось что он действительно чувствует себя чуточку лучше. — Это поможет лишь на короткое время, Сириус. Ты же знаешь. — А кто говорил о долгосрочной перспективе? — Сириус откинул голову назад на стену. Он наблюдал за тем, как Люпин пьёт. Он прекрасно знал, что виски не решит проблему, но по крайней мере сможет заглушить страдания друга. Сириус был рад поддержать, быть просто рядом, чтобы разделить боль, пока это будет возможно. — Главное, пережить этот вечер. А завтра будет новый день, новые проблемы. Будем решать их по мере поступления. — Спасибо, — прошептал Римус, передавая бутылку. Они молчали. Тишина между ними была наполнена невысказанными словами. Они передавали бутылки из рук в руки. Луна продолжала медленно подниматься, рисуя причудливые узоры на каменных стенах. На какое-то мгновение Римусу показалось, что ее свет пробивается даже сквозь мелкие трещины замка. Он повернул голову, чтобы посмотреть на Сириуса и встретил в его взгляде что-то новое, что-то, чего раньше никогда не было. И это «что-то» очень успокаивало. Римус забыл о лучах луны, которые, якобы, пробивались сквозь плотные стены замка.

***

С момента прошлого мучительного полнолуния не прошло ещё и недели. Римус все ещё ощущал отголоски трансформации в каждый клетке своего измученного тела. Хромота стала его постоянным спутником, каждый шаг отдавался болезненным эхом в натруженной ноге. Он изо всех сил старался скрыть свою боль, пряча ее под маской показного спокойствия, но усталость и страдания последних дней неумолимо сказывались на его состоянии. Лицо осунулось, в мешках под глазами затаилась тень, а движения утратили прежнюю легкость. Сириус, словно настроенный на одну волну с Римусом, первым заметил перемены в нём. Его проницательные глаза, казалось, сканировали каждую деталь, подмечая малейшие колебания в настроении и физическом состоянии Римуса. Сириус знал его как облупленного, и потому не мог не увидеть, как сильно тот страдает. — Ты еле ходишь, — констатировал Сириус, прислонившись плечом к дверному косяку их общей спальни. В его голосе сквозило неприкрытое беспокойство, которое он обычно тщательно скрывал за маской беззаботности и шуток. Но сейчас, когда Римус был так уязвим, Сириус не мог позволить себе притворство. — Это пройдет, — отмахнулся Римус, пытаясь придать своему голосу легкость и беспечность. Однако его выдала мимолетная гримаса боли, исказившая лицо. Он надеялся, что Сириус не заметит, но тот, конечно же, все видел. — Да? А пока что ты собираешься мучиться? Терпеть боль, пока она сама не пройдет? — Сириус скрестил руки на груди, его взгляд стал серьезным и требовательным. — Пока что ничего страшного. Просто немного болит, вот и все, — пробормотал Римус, избегая смотреть Сириусу в глаза. Ему не хотелось признавать свою слабость, не хотелось быть обузой. Сириус резко сжал зубы, его взгляд стал решительным и непоколебимым. Он оторвался от дверного косяка и стремительно подошел к Римусу. Не спрашивая разрешения, он взял его за руку. — Ложись, — скомандовал он. — Что? Зачем? — удивленно вскинул брови Римус, не понимая, что задумал Сириус. — Ложись на кровать, я тебе спину разомну. Ты весь какой-то… скрюченный. Видно, что мышцы зажаты от боли. Римус хотел было отказаться. Ему было неловко от такого проявления заботы, он не привык к тому, чтобы кто-то так беспокоился о нем. Но Сириус уже подталкивал его к кровати, и Римус не стал сопротивляться. Он был слишком истощен. Он послушно лег на живот, уткнувшись лицом в мягкую подушку, стараясь скрыть смущение. Сириус аккуратно сел сверху, оседлав его бедра, и начал разминать его плечи. Его пальцы уверенно впились в напряженные, словно камень, мышцы. — Черт, Люпин, да ты весь в узлах. Кажется, я сейчас распутаю все твои проблемы, — пошутил Сириус, и в его голосе прозвучала нежность, которую Римус раньше никогда не слышал или просто не замечал. Римус невольно застонал от странной смеси боли и облегчения. Каждое прикосновение Сириуса отзывалось теплом, растекавшимся по всему телу. Он чувствовал, как напряжение постепенно покидает его, уступая место приятной истоме. — Ты… знаешь, что делаешь? — пробормотал он, стараясь скрыть смущение. — Нет, — усмехнулся Сириус, но продолжал сосредоточенно массировать спину Римуса. — Но тебе же становится лучше, правда? Да. Ему безусловно становилось лучше. С каждым движением пальцев Сириуса боль отступала, словно под натиском волшебства, а напряжение покидало тело, унося с собой усталость и страх. Римус чувствовал, как его мышцы расслабляются, а разум проясняется. Пальцы Сириуса скользили по его спине, разминая, согревая, исцеляя. И где-то между вдохом и выдохом, между стоном боли и вздохом облегчения, Римус вдруг понял, что это уже не просто дружеская помощь, не просто проявление сочувствия. Это было что-то гораздо большее. Что-то, что заставляло его сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться. Что-то, что одновременно пугало и манило, притягивало и отталкивало. Что-то, что могло навсегда изменить их отношения. Что-то, что меняло все.

***

Римус не мог сомкнуть глаз. Каждая клеточка его тела ныла, пульсировала тупой, изматывающей болью. После мучительной трансформации его терзали ощущения, словно его разорвали на бесчисленное количество кусочков, а затем с небрежной поспешностью собрали заново, оставив зияющие трещины и несовпадения. В голове стоял оглушительный, монотонный гул — эхо волчьего воя, застрявшее где-то в глубине сознания. Римус с ужасом осознавал, что отголоски этого кошмарного звука преследуют его даже в человеческом обличье, напоминая о зверстве, таящемся внутри. Он лежал на спине, неподвижный и напряженный, уставившись невидящим, затуманенным взглядом в плотный, тяжелый полог кровати. Ткань, кроваво-красного цвета, казалась размытым пятном в полумраке комнаты. Ночь выдалась особенно темной, и слабый свет убывающей луны едва проникал сквозь плотные шторы, отбрасывая причудливые тени на стены. Римус чувствовал себя пойманным в ловушку между сном и явью, между человеческим и звериным, не принадлежа ни одному из миров. Внезапно тишину ночи нарушил тихий, почти неслышный шорох. Римус вздрогнул, насторожившись. Каждый звук, каждое дуновение ветра казались ему сейчас угрозой. — Лунатик? — голос Сириуса, приглушенный, словно шепот, но отчетливый, разорвал густую тишину. Он звучал немного взволнованно, с оттенком заботы, который заставил сердце Римуса болезненно сжаться. Он услышал тихие шаги, приближающиеся к кровати. Судя по звуку, Сириус шел босиком по холодному каменному полу, словно принц, сошедший со страниц древней легенды. Его движения были бесшумными и грациозными, как у хищника, крадущегося в ночи. — Я не сплю, — отозвался Римус, его голос был хриплым и слабым, едва слышным. Ему потребовалось немало усилий, чтобы выдавить из себя эти слова. Сириус приблизился к кровати, и в тусклом, призрачном лунном свете, просачивающемся сквозь щель в пологе, его лицо казалось бледным, почти нереальным. Тени играли на его скулах и впалых щеках, придавая ему болезненный, изможденный вид. Римус заметил, что Сириус выглядел невероятно уставшим, и почувствовал укол вины. Он знал, что его друзья тоже страдали, видя его в таком состоянии. — Можно? — спросил Сириус, кивнув на край кровати. Его взгляд был полон беспокойства и сочувствия. Римус молча кивнул, не в силах произнести ни слова. Ему было трудно дышать, словно тяжелый груз давил на грудь. Сириус опустился рядом с ним на край кровати, стараясь не потревожить его. Он держал в руках небольшую фляжку, блестевшую в полумраке. — Выпьешь? — Ты что, нянька теперь? — Римус попытался отшутиться, надеясь скрыть свою боль и слабость за маской цинизма. Но его голос предательски дрогнул, выдавая истинное состояние. — Для тебя — да, — ответил Сириус с неожиданной серьезностью. В его глазах не было ни тени насмешки, только искренняя забота. Он открутил крышку фляжки и протянул ее Римусу. Римус колебался лишь мгновение, прежде чем принять фляжку. Он поднес ее к губам и сделал большой глоток. Виски обжёг горло, пронзил тело обжигающей волной тепла, но Римус не поморщился. Он привык к боли, она была его постоянным спутником, частью его существования. — Спасибо, — прошептал он, возвращая фляжку Сириусу. Сириус не взял ее обратно. Вместо этого он пристально, изучающе посмотрел на Римуса, и в его глазах было что-то невысказанное, что-то глубокое и тревожное, что Римус не мог понять. Он чувствовал себя так, словно Сириус пытается разглядеть его насквозь, проникнуть в самую суть его души. — Ты знаешь, что я тебя не боюсь? Римус замер, словно его окатили ледяной водой. Слова Сириуса прозвучали как гром среди ясного неба, заставив его сердце бешено заколотиться. — Ты должен бояться. — Но я не боюсь. Сириус произнес это так просто, буднично, будто они сейчас обсуждал погоду, будто его слова не имели никакого веса, будто он не понимал всей опасности ситуации. Римус сжал фляжку в руках, чувствуя, как внутри нарастает отчаяние. Ему хотелось закричать, чтобы Сириус понял, как сильно он рискует. — Ты не понимаешь. Я… Я не просто болен. Я опасен. — Ты не опасен, — Сириус прервал его, в его голосе звучала твердая, непоколебимая уверенность. — Ты — Римус. И тогда он сделал это. Наклонился вперед и прижал свои губы к его губам. Это был не нежный, робкий поцелуй — он был резким, почти грубым, словно Сириус хотел доказать что-то немедленно, доказать самому себе и Римусу, прежде чем Римус успеет опомниться и оттолкнуть его. Поцелуй был отчаянным, полным неприкрытой страсти и упрямого отрицания. Но Римус не оттолкнул. Он замер, парализованный внезапностью, его разум отказывался воспринимать происходящее. Сердце колотилось в груди, как раненная птица, готовое вырваться на свободу. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, а тело охватывает странная, незнакомая дрожь. Затем, медленно, неуверенно, словно во сне, он ответил на поцелуй. Сириус издал тихий вздох в его губы, словно выпустил долго сдерживаемый воздух. Его пальцы вцепились в ткань его пижамной рубашки, сжимая ее до побелевших костяшек, словно ища опору в этом безумном, нереальном моменте. — Видишь? — прошептал он, отрываясь от губ Римуса. Его дыхание было прерывистым и неровным. — Ничего страшного. Но Римус дрожал, его тело била мелкая, нервная дрожь. Он чувствовал себя разбитым, словно хрупкий сосуд, готовый рассыпаться на осколки от малейшего прикосновения. — Это неправильно. — Почему? — Потому что я… — он не мог произнести это вслух. Потому что он чудовище. Потому что Сириус не должен хотеть его. Слова застревали у него в горле, словно кусок стекла. Сириус прикоснулся к его щеке, его пальцы были теплыми и успокаивающими, как спасительный луч света в кромешной тьме. — Ты не испугаешь меня, Лунатик. Никогда. И снова поцелуй. На этот раз медленнее, глубже, нежнее. Сириус целовал его с такой нежностью и отчаянной потребностью, что Римус не мог устоять. Римус закрыл глаза и позволил себе поверить, всего на мгновение, что это может быть правдой. Что он может быть достоин любви, несмотря на свою проклятую сущность. Что он может быть не только зверем, но и человеком, способным чувствовать и любить. Но глубоко внутри он знал, что это всего лишь иллюзия, хрупкая и недолговечная. Рано или поздно она разрушится.

***

На следующее утро в отношениях между Римусом и Сириусом повисло ощутимое напряжение, словно тончайшая, едва заметная плёнка, скрывающая под собой бушующий океан невысказанных эмоций. Они оба, почти с болезненной настойчивостью, старались избегать упоминания о событиях вчерашнего вечера, притворяясь, что ничего особенного не произошло. Сириус, верный своему обыкновению, излучал бурлящую энергию и фонтанировал юмором. Он громко смеялся над нелепым промахом Поттера на уроке зельеварения, в попытке привлечь внимание Лили, осыпал друзей колкими, но дружелюбными остротами и подкалывал их, стараясь создать видимость абсолютно нормального, будничного настроения. Однако Римус никак не мог избавиться от навязчивого чувства, что что-то неуловимо изменилось в их отношениях, что невидимая трещина пролегла между ними. Иногда, словно вопреки их собственным усилиям, их взгляды невольно пересекались. В эти мимолетные моменты в глубине серых, обычно озорных глаз Сириуса вспыхивало что-то тёплое и лучистое, словно отблеск далёкого пламени. Это было нечто такое, что заставляло сердце Римуса предательски учащённо биться, а щёки покрываться нежным румянцем, выдавая его с головой. Смущённый и растерянный, он тут же отворачивался, стараясь скрыть своё замешательство. Он совершенно не понимал, что именно означает этот мимолётный взгляд, и эта терзающая неопределённость мучила его изнутри. Он отчаянно боролся с самим собой, не зная, хотел ли он, чтобы это «что-то» действительно значило что-то большее, нежели просто мимолётное влечение, или ему стоило приложить все усилия, чтобы просто забыть об этом, как о мимолётном порыве, не стоящем внимания. Вечером, когда Хогвартс постепенно погрузился в успокаивающий полумрак, Римус вновь обнаружил себя стоящим в коридоре возле подземелья, с неизменной сигаретой в руке. Он задумчиво курил, все так же смотря на шершавую стену замка и ощущая величественный серебристый диск луны, величественно поднимающийся на ночном небосклоне. Тишину нарушили тихие, крадущиеся шаги. Сириус, не произнеся ни единого слова, приблизился к нему, неожиданно выхватил сигарету из его пальцев и, не колеблясь, сделал глубокую затяжку. — Ты думаешь слишком громко, — произнёс он, наконец нарушив тягостное молчание. Его голос звучал приглушённо, почти неслышно, словно он боялся одним неловким словом спугнуть что-то хрупкое и драгоценное, что витало в воздухе между ними. Римус, совершенно ошеломлённый, промолчал, не зная, что ответить. Слова застряли у него в горле, образовав болезненный, сдавливающий ком. Сириус глубоко вздохнул, и в этом вздохе Римус уловил отголоски смятения, какой-то странной, необъяснимой грусти и, возможно, даже испуга. — Это был просто поцелуй, Римус, — сказал он, избегая зрительного контакта и глядя куда-то в неопределённую сторону. — Просто поцелуй. Ничего больше. Эти слова, простые и короткие, словно удар хлыстом, внезапно и болезненно обрушились на Римуса. Почему от них стало так невыносимо больно? Почему в груди всё сжалось от внезапной, обжигающей тоски, словно он потерял что-то очень важное? — Я знаю, — соврал он, отчаянно пытаясь скрыть своё смятение и душевную бурю. Его голос предательски дрогнул, выдавая его истинные, тщательно скрываемые чувства. Сириус заметно прикусил губу, словно сдерживая ещё какие-то несказанные слова, которые рвались наружу. В его глазах на мгновение промелькнула тень сомнения, возможно, даже лёгкого разочарования, словно он надеялся услышать что-то другое. Затем он резко развернулся на каблуках и быстрым шагом направился в сторону гриффиндорской башни. — Ладно. Как скажешь, — бросил он небрежно через плечо и, не дожидаясь ответа, скрылся в тёмном коридоре. Он ушёл, оставив Римуса в одиночестве, с догорающей сигаретой в руке и мыслями, которые разрывали его на части, терзая душу. В его душе бушевала настоящая буря, сметая все отчаянные попытки разобраться в собственных чувствах, понять их природу и направление. Он стоял, неподвижно застыв в коридоре, и продолжал бессмысленно смотреть на холодную стену, чувствуя себя потерянным, одиноким и абсолютно беспомощным, как никогда раньше в своей жизни.

***

Римус лежал неподвижно в своей кровати в общей комната, его взгляд был устремлен в красный полог. Уже третью ночь сон упорно избегал его. Веки наливались свинцовой тяжестью, сознание истончалось, готовое провалиться в спасительную дрему. Но стоило ему приблизиться к забытью, как перед внутренним взором вновь возникала одна и та же навязчивая картина. Губы Сириуса, горячие и влажные, на мгновение прижались к его собственным в мимолетном, но оглушительно запоминающемся поцелуе. «Просто поцелуй, Римус». Эти слова, произнесенные Сириусом после этого короткого, но изменившего все, касания, эхом отдавались в его голове, словно наложенное заклятие, лишая покоя и терзая измученную душу. Каждое слово резало глубже, чем проклятие Круциатус. С мучительным стоном Римус перевернулся на другой бок, с силой сжав зубы. Резкая, стреляющая боль пронзила его ребра — болезненное напоминание о последнем полнолунии и той чудовищной трансформации, которую он, проклятый оборотень, вынужден был переживать каждое проклятое полнолуние. Однако физическая боль, сколь бы сильной она ни была, казалась ничтожной песчинкой по сравнению с той бурей, что бушевала у него внутри. Его терзали сомнения, неуверенность, страх. «Он просто пожалел тебя». Эта мысль, как ядовитый шип, вонзилась прямо в сердце, отравляя все его существование. Сириус Блэк — блистательный, дерзкий, окруженный ореолом неприступности и всеобщего обожания — не мог желать его, Римуса Люпина. Израненного, сломленного жизнью, таящего в себе чудовищную опасность. Эта мысль казалась настолько абсурдной, настолько невозможной, что причиняла почти физическую боль. Он казался себе жалким и недостойным даже мимолетного взгляда Сириуса. Внезапно занавески, окружавшие его кровать, слегка дрогнули, словно от легкого дуновения невидимого ветерка. Сердце Римуса пропустило удар. — Лунатик? Голос Сириуса был необычайно тихим, приглушенным, лишенным привычной насмешливости и самоуверенности. В его голосе звучала какая-то странная уязвимость, которую Римус никогда прежде не слышал. Римус замер, притворившись спящим, всем своим существом надеясь, что Сириус уйдет, оставит его наедине с терзаниями, позволит ему самостоятельно переварить этот клубок противоречивых чувств. Пальцы судорожно сжали простыню, выдавая его невольное волнение, которое он отчаянно пытался скрыть. Каждое его нервное окончание было натянуто до предела. Полог медленно, с мучительной неспешностью отодвинулся, пропуская на кровать узкую полоску холодного лунного света. Матрац предательски прогнулся под чьим-то весом, и Римус понял, что Сириус сел рядом с ним на кровать, вторгаясь в его личное пространство, нарушая хрупкое равновесие. — Ты не разговариваешь со мной уже три дня, — проговорил Сириус. В его голосе не было злости или раздражения, скорее усталость, глубокая и выматывающая, как будто он тоже переживал непростые времена, как будто его тоже мучили бессонные ночи и неразрешенные вопросы. — Мне нечего тебе сказать, — пробормотал Римус, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и безразлично, но в глубине души он знал, что это ложь. Ему было что сказать, но страх сковывал его язык. — Враньё, — тихо ответил Сириус, и в этом слове слышалась горечь, словно он сам отравился собственной ложью. Теплая ладонь легла на его плечо, и Римус невольно вздрогнул от неожиданного прикосновения. Он попытался отстраниться, сбросить с себя эту руку, которая одновременно и пугала его до дрожи, и притягивала с неумолимой силой, словно магнит. Ему хотелось сбежать, спрятаться, исчезнуть, но в то же время он жаждал этого прикосновения, этого тепла, этого знака внимания. — Не трогай меня, — прошептал он, но в его голосе слышалась скорее мольба, отчаянная и беспомощная, чем требование. Это была просьба, обращенная не столько к Сириусу, сколько к самому себе — не поддаваться соблазну, не обманываться надеждами. Рука Сириуса не отстранилась. Наоборот — его пальцы осторожно сжали его плечо, большой палец нежно, почти невесомо провел по выступающей ключице, вызывая дрожь, пробежавшую по всему телу Римуса, словно разряд электрического тока. Он не мог контролировать свою реакцию, тело предавало его, выдавая все его тайные желания. — Ты действительно думаешь, что мне всё равно? — голос Сириуса дрогнул, выдавая скрытое волнение, которое он отчаянно пытался скрыть. В его голосе звучала боль, надежда, отчаяние — целый спектр эмоций, которые Римус не мог понять. Римус резко сел, отбрасывая его руку, словно она обжигала его огнем. Он больше не мог выносить этой неопределенности, этой изматывающей игры в молчанку. Он должен был узнать правду, какой бы горькой она ни была. — А разве нет? Ты сам сказал — «просто поцелуй». — в его голосе слышалась вся боль и обида, которую он так долго пытался подавить. В этих словах звучал упрек, вопрос, мольба о разъяснении. Сириус замер, словно пораженный заклинанием Петрификус Тоталус. В тусклом лунном свете его глаза казались почти серебряными, словно наполненными расплавленным лунным светом, полными невысказанных чувств, которые он так долго держал в себе. — Я солгал, — тихо произнес он, и эти слова прозвучали как признание, как откровение, меняющее всё. Словно плотина рухнула, выпуская на свободу поток эмоций, которые Сириус так тщательно скрывал. Тишина в комнате была настолько густой, что казалась почти физическим давлением на барабанные перепонки Римуса. Каждый звук, казалось, затихал и поглощался ею, оставляя лишь звенящую пустоту. Сердце колотилось в груди с бешеной скоростью, словно стремясь вырваться на свободу. Он почувствовал, как ладони вспотели, и с трудом сглотнул, пытаясь хоть немного увлажнить внезапно пересохшее горло, словно в пустыне. — …Что? — прошептал он, скорее выдохнув, не веря своим ушам. Слова едва оформились в звук, словно боясь нарушить зыбкое равновесие момента. Он уставился на Сириуса, пытаясь прочесть, что-то, что может скрываться в его лице. Сириус, обычно излучавший уверенность и дерзкую самоуверенность, казался сейчас растерянным и даже немного испуганным. В его поведении не было и следа той бравады и напускного превосходства, которые он обычно демонстрировал. Он нервно провёл рукой по своим иссиня-чёрным волосам, взъерошивая их, словно пытаясь сбросить с себя тяжесть внезапного откровения. Пряди непослушно упали ему на лоб, слегка прикрывая глаза. — Чёрт, — пробормотал он, избегая прямого взгляда Римуса. Его голос звучал приглушенно и смущенно. — Я не хотел… Всё вышло не так, как я планировал. Я думал, ты… испугаешься, что ли. Если бы я сразу объяснил, что это значило… Но я просто струсил. В его серых глазах, обычно искрящихся озорством и беззаботностью, сейчас читалась неподдельная тревога и какая-то внутренняя борьба. Он совсем не походил на того самоуверенного задиру, каким его знал весь Хогвартс, чья напускная бравада была, казалось, его второй натурой, надежно скрывающей истинные чувства. Римус никогда не видел его таким уязвимым. Римус почувствовал, как что-то болезненно сжимается у него в груди, перекрывая дыхание. Смесь страха, надежды, и чего-то совершенно нового, доселе неизведанного, комком подкатила к горлу, лишая возможности говорить. Он не мог понять, что именно чувствует, но это было сильное и всепоглощающее чувство, словно его душа треснула, обнажив нечто, скрытое под толстым слоем защиты. — А что… что это значило? — прошептал он, боясь услышать ответ, боясь разрушить то хрупкое мгновение, которое сейчас повисло между ними. Голос дрожал, выдавая его волнение. Сириус наконец посмотрел на него прямо. В его глазах плескалась глубина и серьезность, от которых у Римуса перехватило дыхание. Он словно заглянул в самую душу Сириуса, увидел его истинную сущность, скрытую за маской беззаботности. — Всё, — сказал он, и этот единственный слог, произнесенный с такой искренностью и решимостью, словно перевернул мир Римуса с ног на голову. Слово прозвучало как приговор, как обещание, как надежда. Римус почувствовал, как его дыхание участилось, а сердце забилось еще сильнее, словно стремясь вырваться на свободу и разорвать грудную клетку. В голове хаотично метались мысли, смешиваясь с внезапно вспыхнувшей надеждой, как солнечный свет, пробивающийся сквозь густые тучи. Он пытался собрать свои мысли в кучу, найти хоть какую-то логику в происходящем, но все попытки были тщетны. — Ты не должен… — попытался возразить он, зная, что это неправильно, невозможно, обречено на провал с самого начала. Он чувствовал себя обманщиком, недостойным такого внимания. — Я должен, — Сириус перебил его, его голос звучал твердо и уверенно, в нем не было и тени сомнения. Он медленно двигался ближе, сокращая разделяющее их расстояние, словно притягиваемый невидимой силой. — Потому что ты — самый добрый, самый умный, самый сильный человек, которого я знаю. И я хочу, чтобы ты знал, что я вижу тебя настоящего, а не того, кого видят остальные. Он осторожно прикоснулся к его лицу. Его пальцы, теплые и немного дрожащие, скользнули по старому шраму на щеке, словно стараясь стереть не только физический рубец, но и ту боль, что он символизировал, ту печаль, которую он таил в себе. Прикосновение было нежным и осторожным, словно Сириус боялся причинить Римусу боль. — И, если ты скажешь «нет» — я отступлю. Я обещаю. Но не потому, что ты оборотень, — он подчеркнул это слово с особой силой, словно пытаясь уничтожить его силу. — А потому что ты этого захочешь. Я буду уважать твой выбор, каким бы он ни был. Римус закрыл глаза, пытаясь унять бурю, бушующую внутри. Он всегда считал себя недостойным, ущербным, проклятым. Он жил в тени своей болезни, считая, что никогда не сможет быть счастливым. Он не мог поверить, что кто-то, как Сириус Блэк, мог желать его, любить его, видеть в нем что-то хорошее. — Я… я не знаю, как это делать, — признался он, чувствуя себя совершенно потерянным и беспомощным. — Близость. Нежность. Всё это… Я никогда… Я не умею быть… таким. — Я научу, — Сириус прошептал так близко, что его губы почти касались губ Римуса. От этого шепота по телу пробежала дрожь, словно удар тока. — Если позволишь. Если ты дашь мне шанс. И тогда Римус сдался. Он больше не мог сопротивляться, не мог отрицать то, что так долго скрывал даже от самого себя, ту тоску и одиночество, которые преследовали его всю жизнь. Он просто устал бороться. Он медленно, почти незаметно, кивнул. Этот крошечный жест был его капитуляцией, его признанием, его надеждой на будущее, на то, что он тоже достоин любви и счастья. Это был шаг в неизвестность, но он был готов его сделать.

***

Сириус целовал Римуса так, словно держал в руках какой-то хрупкий, невероятно драгоценный артефакт. Он боялся одним неверным движением разбить его на миллион осколков, навсегда потеряв возможность обладать этим сокровищем. Его губы касались губ Римуса медленно, с нежной, изучающей осторожностью, словно картограф, открывающий новую, неизведанную землю. Каждое прикосновение было пронизано невысказанным, робким и трепетным вопросом: «Могу ли я? Дозволено ли мне это? Достоин ли я?» И Римус, тонущий в океане нежности, отвечал тихим, но уверенным согласием: «Да. Да, пожалуйста. Только ты.». Когда пальцы Сириуса, дрожащие от неподдельного волнения, принялись неумело расстегивать пуговицы его поношенной пижамы, Римус невольно напрягся, словно готовясь к удару. В голове вспыхнули болезненные воспоминания, как непрошеные гости, заставляя тело сковываться от стыда и самоотвращения. Образы, которые он так отчаянно пытался похоронить в глубинах своего сознания, вновь вырвались на свободу, омрачая этот момент. — Мы можем остановиться, — тут же прошептал Сириус, мгновенно отстраняясь и всматриваясь в лицо Римуса с неподдельной тревогой. В его глазах плескалось беспокойство и готовность в любой момент отступить, если Римус почувствует малейший дискомфорт, если он переступил невидимую черту. Он был готов пожертвовать своим желанием ради его комфорта и безопасности. — Нет… просто… — Римус сглотнул, пытаясь справиться с внезапно нахлынувшей неуверенностью и удушающим чувством неполноценности. Слова застревали в горле, словно комья шерсти. — Шрамы. Они… они некрасивые. Уродливые. Он опустил взгляд, не в силах выдержать пристального, пронзительного взгляда Сириуса. Шрамы, оставленные годами мучительной борьбы с его проклятием, казались ему уродливыми отметинами, позорящими его тело, клеймом, которое он никогда не сможет смыть. Они были видимым напоминанием о его «темной стороне», о монстре, который жил внутри него. Сириус пристально посмотрел на него, словно пытаясь заглянуть в самую глубину его души, увидеть все его страхи и сомнения. Затем, без единого слова, он целенаправленно наклонился и прижал свои губы к самому большому и заметному шраму, тянувшемуся через всю его грудь. Поцелуй был долгим и нежным. Он целовал не шрам, а историю, боль, выживание. — Они — часть тебя, — прошептал Сириус, не отрываясь от его кожи. Его дыхание было теплым и успокаивающим. Римус почувствовал, как по щекам потекли слезы. Не слезы стыда и отвращения, а слезы облегчения и благодарности. Слова Сириуса прозвучали как исцеление, как долгожданный бальзам на израненную душу. Он словно впервые услышал, что его шрамы — это не проклятие, а благословение. Сириус, заметив его слезы, начал стирать их нежными поцелуями, перемещаясь от щек к векам, от лба к подбородку, словно пытаясь собрать каждую каплю его боли и превратить ее в любовь. — Ты плачешь? — обеспокоенно спросил он, заглядывая в его заплаканные глаза. В его голосе звучала неподдельная тревога. — Это… это слишком, — прошептал Римус, захлебываясь от переполнявших его эмоций. Он чувствовал себя перегруженным любовью и принятием, к которым он так долго стремился, но никогда не верил, что сможет получить. — Слишком что? — Сириус не понимал. Слишком больно? Слишком страшно? Он был готов к любому ответу, готов поддержать его, несмотря ни на что. — Слишком хорошо, — выдохнул Римус, не в силах сдержать слабую улыбку сквозь слезы. — Я не заслуживаю этого. Я не достоин тебя. Сириус тихо посмеялся, и этот теплый, искренний звук наполнил комнату светом и уютом. Он прижал Римуса к себе, крепко обнимая, словно боясь отпустить. — Идиот, — прошептал он ему на ухо. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего в этом мире. Он отстранился и заглянул в его глаза, его взгляд был полон любви и обожания. — Это только начало, — прошептал он, проводя пальцем по его щеке. И он продолжил. Продолжил целовать его, касаться его, любить его. Медленно, осторожно, с нежностью и обожанием, обещая ему целый мир, полный любви, принятия и исцеления.

***

Комната гриффиндорского общежития внезапно окунулась в тишину, контрастируя с недавним шумом и смехом. Дверь с тихим щелчком закрылась, отрезав Сириуса и Римуса от внешнего мира. За дверью остались Джеймс и Питер, их голоса, полные энергии и предвкушения, постепенно затихали по мере того, как они удалялись в сторону тренировочного поля для квиддича. Внутри комнаты повисло напряжение, словно натянутая струна. Сириус сейчас казался зачарованным. Он сидел на кровати Римуса, его поза была неестественно прямой, а взгляд — прикован к каждой детали лица напротив. Он изучал линии его лба, оттенок кожи, легкую дрожь в уголках губ. Пальцы Сириуса, обычно уверенные и быстрые, сейчас двигались медленно и осторожно, словно выполняя сложный ритуал. Он расстегивал пуговицы рубашки Римуса, его движения были наполнены нежностью, граничащей с робостью. Каждое прикосновение к коже казалось исполненным благоговения, будто он боялся, что она рассыплется от малейшего неверного движения. — Ты уверен? — прошептал Сириус, его голос был почти неслышным в тишине комнаты. Этот вопрос, казалось, уже в сотый раз сорвался с его губ, выражая его внутренние колебания и беспокойство. Римус кивнул в ответ, стараясь казаться убедительным и решительным. Однако его тело предавало его. Предательская дрожь, пробежавшая по его рукам, говорила об обратном, выдавая его внутреннюю неуверенность и страх. Он крепко сжал руки, пытаясь скрыть дрожь, но это не укрылось от внимательного взгляда Сириуса. Сириус заметил эту дрожь, и его сердце сжалось от сочувствия и нежности. Он не хотел причинить Римусу боль или заставить его сделать то, к чему он не готов. Он чувствовал ответственность за его состояние, понимая, что этот момент имеет для Римуса огромное значение. — Мы можем просто лежать, — предложил Сириус, его голос был мягким и успокаивающим, словно он говорил с испуганным животным. — Ничего больше. Просто обняться и побыть вместе. Если ты не хочешь, мы не будем. — Нет, — ответил Римус, его голос был тихим, но твердым, с оттенком решимости, которую он словно заставлял себя проявлять. — Я… я хочу. Просто… Мне немного страшно. — Боишься? — спросил Сириус, зная ответ, но нуждаясь в том, чтобы Римус произнес это вслух, чтобы разделить с ним этот страх и тем самым немного облегчить его ношу. — Да, — признание вырвалось из его губ шепотом. Он опустил взгляд, не в силах выдержать прямой взгляд Сириуса. Сириус нежно притянул Римуса к себе, обхватил его руками и прижал его лоб к своему. Он чувствовал его дыхание, его участившееся сердцебиение, его явственное волнение. Он чувствовал, как его тело напряжено от страха. — Я тоже, — признался Сириус, и это была чистая, неподдельная правда. Он боялся неизвестности, боялся сделать что-то не так, боялся разочаровать Римуса, не оправдать его надежд. Он боялся разрушить хрупкое равновесие, установившееся между ними. Римус фыркнул, услышав его признание. В его взгляде промелькнуло удивление и легкая ирония. — Ты? Боишься? — в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с удивлением, но в глубине глаз мелькнула искра облегчения, словно признание Сириуса позволило ему немного расслабиться. — Черт возьми, Люпин, — Сириус слегка отстранился, глядя Римусу прямо в глаза. Он говорил с искренностью и некоторой долей раздражения. — Ты думаешь, я делал это раньше с парнями? Что у меня тут очередь выстраивается? Этот внезапный взрыв искренности, эта уязвимость, которую Сириус так редко показывал, этот откровенный и несколько грубый юмор заставили Римуса рассмеяться. Смех был нервным, немного истеричным, но искренним, и он немного разрядил напряженную атмосферу, словно проливной дождь смыл часть пыли и напряжения. — Значит, я твой первый? — спросил Римус, в его голосе звучала нежность и легкая ирония, но в то же время и неподдельный интерес. — Заткнись, — Сириус покраснел, но на его губах играла улыбка. Он больше не боялся, или, по крайней мере, его страх немного отступил, уступив место предвкушению и нежности. Он был готов. Их губы снова встретились, на этот раз без страха, без сомнений, только с нежностью и трепетным предвкушением. Одежды на них не осталось. Сириус медленно скользнул ладонью вниз по животу Римуса, ощущая под пальцами лёгкую дрожь мышц. Его рука опустилась ниже, едва касаясь, обводя контуры, заставляя Римуса резко затаить дыхание. — Больно? — голос Сириуса был низким, хрипловатым от натянутого самообладания, но в глубине он тревожился, был практически напуган. Римус сжал зубы, пальцы вцепились в простыни, белые от напряжения костяшки. — Н-нет… — выдохнул он, его голос срывался на шёпот. — Просто… никогда это не… Сириус приподнялся, опираясь на локоть, и потемневшие глаза, горящие как угли, впились в его лицо, выискивая малейший намёк на дискомфорт. Он замедлил движения, ладонь скользила теперь с мучительной нежностью, пальцы слегка сжимали, пробуя, исследуя. — Скажи, если что-то будет не так, — прошептал он, и в его взгляде было что-то дикое, первобытное — желание, смешанное с готовностью в любой момент остановиться. Римус кивнул, губы слегка приоткрылись, дыхание участилось. Но настоящая боль пришла позже — острая, обжигающая, когда Сириус вошёл в него медленно, но неумолимо, полностью. Римус резко втянул воздух, ногти впились в плечи Сириуса, оставляя красные полосы. Глаза мгновенно наполнились влагой, но слёзы не пролились — он лишь зажмурился, стиснув зубы, пытаясь перетерпеть. — Стой… стой… — голос его звучал сдавленно, почти надломлено, и Сириус тут же замрёт, лицо исказилось от беспокойства. — Всё, хватит, — он уже начал отстраняться, но Римус резко сжал свои бедра вокруг его талии, не отпуская. — Нет… — прошептал он, открывая глаза. — Просто… дай привыкнуть. Глубокий вдох. Выдох. Он чувствовал, как Сириус дрожит над ним, сдерживая каждый инстинкт, каждое движение, лишь бы не причинить ему лишней боли. Каждая мышца его тела была напряжена, как тетива лука, готовая сорваться. — Лучше? — Сириус прошептал, губы почти касаясь его рта, его дыхание горячее, неровное. Римус кивнул, слегка расслабив хватку. — Да… продолжай. Сириус двинулся снова — медленно, осторожно, но теперь назад. Каждый короткий толчок сопровождался тихим стоном, шепотом, смешанным с прерывистым дыханием: — Ты в порядке? — Да… — Ты прекрасен. Римус фыркнул, но в уголках его губ дрогнула слабая улыбка. — Лжец. — Я не вру. И тогда, постепенно, боль начала отступать, уступая место чему-то новому — теплу, которое разливалось по жилам, мягкими волнами, всё глубже, всё сильнее. Римус застонал, голова запрокинулась назад, обнажая шею, и Сириус тут же прижался губами к его пульсирующей коже, заглушая собственный стон. Его движения стали увереннее, ритмичнее, но всё ещё сдерживаемые, будто он боялся сломать этот хрупкий момент. Одна рука Сириуса скользнула между их тел, обхватывая Римуса, и тот резко выгнулся, тихо вскрикнув. — Сириус…! Тот лишь глубже вошёл в него, прижимаясь всем телом, чувствуя, как Римус сжимается вокруг него, как его дыхание срывается, как всё его тело напрягается в предвкушении. — Я здесь… — прошептал он, губы скользнули к его уху. — Всё хорошо… И тогда мир рассыпался — в жарких вздохах, в дрожащих пальцах, в сдавленном крике Римуса, в котором смешалось его имя. Сириус прижался лбом к его плечу, сдерживая последние толчки, пока волны удовольствия не отступили, оставив после себя лишь тяжёлое дыхание и липкую, тёплую нежность между их телами. Они лежали, сплетённые, не в силах разомкнуть объятий, и в этой тишине не было ничего, кроме них — только тепло, только доверие, только это. Римус застыл, словно пораженный молнией, пытаясь уложить в голове шквал эмоций. Сердце бешено колотилось, в ушах звенело. — Ты… Это было… — слова застревали в горле, не находя выхода. Он чувствовал себя потерянным, но одновременно и невероятно взволнованным. Это был первый опыт, обнаживший его уязвимость, но и подаривший ощущение чего-то прекрасного, хоть и пугающего своей новизной. Сириус, чутко уловив его замешательство, придвинулся ближе и обнял его со спины, крепко прижимая к своей груди. Его тепло, его близость, словно якорь, возвращали Римуса в реальность, помогали поверить в то, что произошло, и справиться с бурей чувств. Он почувствовал, как мышцы постепенно расслабляются, а дыхание выравнивается. — Да, — просто ответил Сириус, и в этом единственном слове заключалось нечто большее, чем просто подтверждение случившегося. Они лежали в тишине, словно стремясь продлить этот хрупкий момент, наслаждаясь теплом друг друга и чувством единения. Но идиллия была грубо прервана — дверь в комнату распахнулась с оглушительным грохотом, впуская холод и вторгаясь в их уединение. — Вы представляете, Снейп опять… — Джеймс замер на пороге, словно наткнувшись на невидимую стену. Слова, готовые сорваться с губ, застряли в горле, а на лице застыло выражение полного изумления. То, что он увидел, никак не вязалось с его ожиданиями. Питер, стоявший за ним, открыл рот от изумления, его щеки покрылись густым румянцем. Он не мог вымолвить ни слова, словно внезапно лишился дара речи. Римус резко сел, инстинктивно натягивая на себя одеяло, словно пытаясь укрыться от посторонних взглядов, спрятать свою наготу и смущение. Кровь прилила к лицу, заставляя его гореть. Он чувствовал себя невероятно уязвимым. Сириус, напротив, казалось, был совершенно невозмутим. Он лишь лениво приподнял бровь, глядя на ошеломленных друзей с легким оттенком насмешки. — Закройте дверь, вы холод запускаете, — непринужденно произнес он, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном, о сквозняке, а не о только что увиденной ими картине. Джеймс медленно закрыл рот, словно собирая разлетевшиеся мысли воедино. В его глазах постепенно прояснялось понимание, сменяясь хитрой ухмылкой. — Так вот почему ты отказался от тренировки, — протянул он с явным намеком на то, чем они были заняты, и в его голосе звучала неприкрытая двусмысленность. Питер покраснел до корней волос, чувствуя себя невероятно неловко из-за того, что стал невольным свидетелем столь интимного момента. Ему казалось, что он вторгся в чужую личную жизнь. — Вы… вы ведь… — пробормотал он, не зная, как сформулировать свои мысли. — Да, Питер, мы трахались, — Сириус произнес это так же легко и небрежно, как если бы сообщал о погоде или о том, какой сегодня день недели. Его прямота шокировала, но в то же время в ней чувствовалась уверенность в себе, принятие своей природы и отсутствие желания оправдываться. Джеймс вдруг расхохотался, нарушая повисшую в комнате напряженную тишину. Его смех был громким и искренним, словно он сдерживал его уже долгое время. — Наконец-то! — воскликнул он, вытирая слезы от смеха и глядя на них с искренней радостью. Римус удивленно моргнул, совершенно не понимая, что происходит. Он чувствовал себя дезориентированным и сбитым с толку. — …Что? — выдохнул он, не в силах подобрать другие слова. — Черт, я уже месяц ставлю на вас с Марлен! — Джеймс достал из кармана сложенный листок бумаги и развернул его. — Смотри, у нас был пул — кто первый признается, кто кого… Сириус, не выдержав, швырнул в него подушкой, пытаясь прекратить этот фарс. — Ты конченый! — крикнул он, но в его голосе не было настоящей злости, скорее, добродушное раздражение. Он знал, что Джеймс не хотел его обидеть. Но Римус вдруг тоже рассмеялся, заразившись всеобщим весельем. Его сердце наполнилось теплом и надеждой. Он почувствовал, как напряжение постепенно отступает, сменяясь ощущением легкости и свободы.

***

За окнами поезда свирепствовала настоящая зимняя стихия, превращая путешествие в борьбу сквозь бурю. Тяжелые хлопья снега с ожесточением били в стекла вагона, словно стремясь любой ценой проникнуть внутрь и разрушить тот островок тепла и уюта, который царил в купе. Сириус полулежал на мягком сиденье, его темные волосы слегка растрепались. Его внимание было сосредоточено на Римусе, чьи каштановые волосы Сириус с видимым удовольствием перебирал пальцами. То он легко и нежно скользил по прядям, ощущая их шелковистость, то слегка запутывался в них, создавая легкий беспорядок, который, казалось, вызывал у Римуса едва заметную дрожь удовольствия. — Ты уверен, что твои родители не будут против? — спросил Сириус в очередной раз, его голос был тихим и приглушенным, словно он боялся нарушить хрупкую атмосферу купе. Но в этом тихом вопросе отчетливо слышалась искренняя забота и беспокойство. Сириус с вниманием изучал проплывающие за окном заснеженные холмы Уэльса, словно в этом бесконечном белом пейзаже он пытался найти ответ на свой вопрос, увидеть знак, который развеет его сомнения. Он знал, что вопрос деликатный, и не хотел причинить Римусу боль. Римус, казалось, полностью погрузился в чтение старинной книги с потертой кожаной обложкой. Он уткнулся носом в страницы, пытаясь спрятать свое смущение за стеной текста. Однако Сириус, как никто другой, умел читать Римуса как открытую книгу. Он заметил, как кончики его ушей предательски покраснели, выдавая его истинные чувства. — Мама в курсе, — пробормотал Римус, стараясь избегать зрительного контакта с Сириусом. Его голос был почти неслышен. Сириус удивленно вскинул бровь, его взгляд стал более внимательным и изучающим. — А отец? — спросил Сириус, стараясь сохранить непринужденный тон, хотя в глубине души он испытывал тревогу. Пальцы Римуса, до этого спокойно лежавшие на страницах книги, слегка сжали их, словно он искал в знакомой текстуре бумаги утешение и поддержку. Он словно собирался с духом, чтобы ответить на этот непростой вопрос. — Ему я ещё ничего не говорил, — тихо ответил Римус. Сириус понимающе хмыкнул, осознавая всю сложность и деликатность ситуации. Он прекрасно понимал, как тяжело Римусу говорить об этом, и не хотел давить на него. Вместо этого он осторожно поймал руку Римуса, лежавшую на колене, и бережно поднес ее к своим губам. Он нежно поцеловал каждую костяшку пальцев, задерживаясь на них чуть дольше, чем позволяла ситуация. И сделал он это нарочито демонстративно, прямо на глазах у ошарашенной пожилой женщины, сидящей напротив. Женщина, до этого мирно смотревшая в окно и наслаждавшаяся теплом вагона, теперь широко раскрытыми глазами наблюдала за разворачивающейся перед ней сценой, не в силах скрыть своего изумления и, возможно, даже некоторого осуждения. — Сириус! — прошипел Римус, чувствуя, как краска заливает его лицо. Он попытался вырвать свою руку из цепкой хватки Сириуса, но тот держал ее крепко, не позволяя ему сбежать. Смущение Римуса было почти осязаемым. — Что? Я просто грею, — совершенно невинно ответил Сириус, лукаво улыбаясь. В его глазах плясали озорные искорки, выдавая его истинные намерения. Он прекрасно понимал, что дразнит Римуса, но ему нравилось видеть его смущенным и растерянным. Ему нравилось видеть, как Римус теряет свою обычную собранность и серьезность. И, конечно же, ему нравилось держать его руку в своей, ощущая тепло его кожи.

***

В доме Люпинов царила атмосфера предвкушения Рождества, ощущаемая буквально каждой клеточкой тела. Густой, обволакивающий аромат, словно мягкое одеяло, накрывал все вокруг, сотканный из теплых нот корицы, гвоздики и свежей, чуть терпкой хвои. Этот пряный букет пробуждал воспоминания о детстве, уютных вечерах у камина и неизбежном чуде, которое должно было произойти. Миссис Хоуп Люпин, лучезарная мать Римуса, уже ждала их у самого порога. На ней был надет праздничный рождественский фартук в красно-зеленую клетку, местами припорошенный белой мукой, что явно свидетельствовало о кипучей деятельности на кухне, где она, несомненно, старалась над традиционными рождественскими угощениями. Завидев своего долгожданного сына, миссис Люпин тут же расцвела в улыбке и заключила его в крепкие, теплые объятия, прижав к груди. — Римус, наконец-то вы приехали! — воскликнула она, нежно трепля его по волосам. Затем ее взгляд, лучистый и приветливый, переключился на Сириуса, стоявшего рядом, немного смущенно переминаясь с ноги на ногу. — А ты, должно быть, Сириус. Мы так много о тебе слышали от Римуса! Все уши нам прожужжал. К искреннему удивлению, Римуса, Сириус, обычно такой расслабленный, непринужденный и даже немного дерзкий, внезапно выпрямился, словно солдат, стоящий на параде перед важным генералом. В его осанке, обычно такой свободной, чувствовалось явное уважение и даже некоторая скованность. Он как будто пытался произвести хорошее впечатление. — Да, мэм, — ответил Сириус, стараясь говорить как можно более вежливо и учтиво, что было совсем не в его духе. — Очень приятно познакомиться с вами, миссис Люпин. Хоуп тепло и по-доброму улыбнулась, оценивая его проницательным материнским взглядом. Она словно пыталась разглядеть в нем ту суть, которую так ценил в нем ее сын. — Заходите, не стойте на пороге, — пригласила она их в дом своим приветливым голосом. — Я как раз заканчиваю готовить рождественский пудинг. Уверена, что вы оба проголодались с дороги. В такую погоду, да и путешествие не самое простое. В этот момент в дверях гостиной, словно тень, появился Лайалл Люпин. В руках он держал сложенную вдвое газету, нахмурив брови, как будто глубоко задумался о прочитанном. Его взгляд скользнул по их рукам — Сириус, вопреки ожиданиям Римуса, по-прежнему крепко держал его за руку, словно боясь отпустить, — и задержался на лице сына, пытаясь уловить какие-то скрытые эмоции, прочитать в его глазах ответы на невысказанные вопросы. — Римус, — произнес Лайам, его голос звучал сдержанно и немного отстраненно, словно он старался держать дистанцию. Тон его голоса был сложно определить, в нем было что-то, что заставляло Римуса нервничать. — Отец, — ответил Римус, чувствуя, как в животе нарастает неприятное напряжение. Наступила неловкая пауза, молчание повисло в воздухе, наполненное невысказанными вопросами, скрытыми опасениями и тяжелыми ожиданиями. Это молчание давило на Римуса, заставляя его чувствовать себя неловко и незащищено. — Ужин в семь, — наконец произнес Лайалл, нарушив затянувшееся, гнетущее молчание. С этими словами он, не проронив больше ни слова, скрылся в своем кабинете, оставив Римуса и Сириуса в полном замешательстве и недоумении. Этот короткий диалог оставил после себя больше вопросов, чем ответов. Сириус слегка наклонился к уху Римуса и прошептал тихим, успокаивающим голосом: — Ну… могло быть и хуже, правда? По крайней мере, он не выгнал меня сразу за дверь. Так что это можно считать маленькой победой.

***

Они сидели в маленькой комнате Римуса. Люпин, словно загнанный зверь, на самом краю кровати, Блэк — на полу. Вся концентрация Римуса была сосредоточена на Сириусе, который с показной беззаботностью разбирал свой видавший виды чемодан. Каждое его движение, будь то взмах руки, складка, образующаяся на ткани его тонкой, почти прозрачной рубашки, обрисовывающей рельеф его плеч, казалось, было специально рассчитано на то, чтобы свести Римуса с ума, окончательно лишив остатков самообладания. Он просто не мог отвести взгляда, словно зачарованный, и эта беспомощность в своей зависимости жутко раздражала его. Внутри бушевал целый ураган противоречивых чувств: страх, вожделение, вина и надежда. — Он просто… не понимает, не знает, как с это принять, — пробормотал Римус, стараясь, чтобы его голос, и без того тихий, не дрогнул от подступающего отчаяния. Слова давались с трудом, словно он пытался вытолкнуть из себя инородный предмет. — Он думает, что это… что ты… — Что это ты пал жертвой моего развращающего влияния? Что я соблазнил бедную невинную овечку? — Сириус резко развернулся, бросив на Римуса пронзительный взгляд, в котором, однако, промелькнула усмешка. В глубине его глаз, обычно полных дерзкой самоуверенности, сейчас плясали озорные, искорки веселья. — Ну, если честно, с определённой точки зрения… так оно и было. — Сириус, ну что ты такое говоришь?! — воскликнул Римус, чувствуя, как волна жара заливает его лицо. Кровь прилила к щекам, заставляя их гореть, а сердце бешено заколотилось в груди. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Заметив его явное смущение, Сириус смягчился. Он отбросил чемодан в сторону, небрежно, но с какой-то завораживающей грацией, и подполз к кровати. Опустив руки на колени Римуса, он оказался с ним примерно на одном уровне. Руки Сириуса нежно, но уверенно обхватили ладони Римуса, сжимая их с ободряющей нежностью. — Слушай, — тихо проговорил Сириус, глядя Римусу прямо в глаза, стараясь установить зрительный контакт, донести до него всю серьезность своих слов. — Мой отец, если только заподозрит что-то подобное проклянёт меня ещё на пороге. Без суда и следствия, без малейшего шанса на оправдание. Твой же, по крайней мере, позволяет мне ночевать в твоей комнате. Это же уже прогресс, разве нет? Римус глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь. Он прекрасно понимал, что Сириус изо всех сил старается его успокоить, разрядить напряжённую атмосферу, но липкий страх никуда не делся, продолжая разъедать его изнутри. — Просто… пожалуйста, не зли его, ладно? — умоляюще произнёс Римус, чувствуя, как внутри все сжимается от парализующего страха. Он боялся не за себя, а за Сириуса, за их будущее, за хрупкий мир, который они с таким трудом построили. Сириус ласково, почти благоговейно, поцеловал его в лоб, словно желая одним прикосновением развеять все сомнения и страхи, стереть с лица Римуса печать тревоги. — Ради тебя… я буду паинькой, ангелом во плоти, — прошептал он, и в его голосе слышалось искреннее, непоколебимое обещание. Римус очень хотел поверить ему. Он очень надеялся, что это правда, что Сириус сдержит свое слово.

***

Морозное утро 25 декабря ворвалось в сонный мир Римуса ледяным прикосновением. Это Сириус, закутанный в толстое шерстяное одеяло, словно похититель тепла, покинул свою кушетку и прокрался к нему в постель. Без предупреждения, с коварной улыбкой, он засунул свои заледеневшие пальцы Римусу под пижаму. — Сириус! Ты просто невыносимое чудовище! — вскрикнул Римус, резко вздрагивая от пронзительного холода. Его сон как рукой сняло. Но Сириус, словно ничуть не смутившись, разразился звонким, искренним смехом, крепче прижимая Римуса к мягкому матрасу. — Зато теперь ты точно не замёрзнешь, — с лукавой ухмылкой заявил он, не отпуская своей жертвы. В его глазах плясали озорные искорки. Завтрак в кругу семьи был наполнен особенным, домашним теплом и каким-то неуловимым уютом. Лайам с видом глубокой сосредоточенности изучал содержимое своей тарелки. Казалось, он старался не замечать, как Сириус с трогательной заботой намазывает Римусу хрустящий тост сливочным маслом и душистым мёдом. Лайам ещё только привыкал к этой картине. Хоуп, напротив, осыпала Сириуса щедрым вниманием. Она подливала ему горячий чай, с искренним интересом расспрашивая об успехах в учёбе, о его планах и мечтах. В её взгляде читалась неподдельная теплота. Казалось, будто она обрела давно потерянного сына. — Мама, ну хватит, пожалуйста, — пробормотал Римус, густо покраснев, когда Хоуп достала старый, потрепанный фотоальбом и начала показывать детские снимки, вызывая у Сириуса бурю восторга. — О, посмотри на это! — воскликнул Сириус, тыкая пальцем в пожелтевшую фотографию. На ней трехлетний Римус сидел в песочнице, гордо водрузив на голову огромную, нелепую шляпу. — Ты был просто очарователен, маленький гном! — Да чтоб ты провалился, Сириус, — пробурчал Римус, отворачиваясь, но в голосе его не было и тени злости. Он был смущен, но, в то же время, не мог сдержать легкую улыбку. Вечером, когда родители ушли на ночную рождественскую службу в церковь, оставив дом во власти тишины, нарушаемой лишь уютным потрескиванием дров в камине, в комнате воцарилась интимная атмосфера. Римус и Сириус сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, словно стремясь согреться не только теплом огня, но и теплом друг друга. Неожиданно Сириус тихо произнес, нарушив молчание: — Знаешь, Римус, они тебя действительно любят. Очень сильно. Римус, словно ища защиты и подтверждения этих слов, сильнее прижался щекой к его мягкому плечу. — Я знаю, — прошептал он в ответ, чувствуя тепло Сириуса всем телом. — И я тебя тоже люблю, — добавил Сириус, и после этих слов в комнате повисла неловкая, но волнующая тишина. В воздухе ощущалось напряжение, смешанное со смущением и трепетом. — …Идиот, — прошептал Римус, стараясь скрыть охватившее его смущение за напускной бравадой. — Твой идиот, — с теплой улыбкой отозвался Сириус, переплетая их пальцы. Римус не ответил, но его рука сжала ладонь Сириуса в ответ, и этого было достаточно. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени, а в воздухе витал сладкий аромат рождественского печенья, оставленного матерью Римуса на кухне. Сириус повернулся к нему, и его глаза — обычно такие озорные — теперь смотрели серьезно, почти нерешительно. — Ты не против? — он медленно провел пальцем по линии подбородка Римуса, словно проверяя границы дозволенного. Римус замер. Его сердце бешено колотилось, но он не отстранился. Вместо этого он слегка наклонился вперед, и их губы встретились в робком, неуверенном поцелуе. Он был теплым, мягким, чуть нерешительным — как первый снег, тающий на ладони. Но затем Сириус глубже прижался к нему, и поцелуй стал увереннее, горячее. Римус почувствовал, как его тело отвечает на это прикосновение, как кровь приливает к щекам, к губам, к кончикам пальцев. — Сириус… — он едва успел прошептать, прежде чем тот снова поймал его губы, уже без тени сомнения. Они сползли с дивана на ковер перед камином, где тепло огня обжигало кожу, но было ничто по сравнению с жаром их тел. Сириус прижал ладонь к груди Римуса, чувствуя, как под тканью свитера бьется его сердце. — Ты такой красивый, — пробормотал он, целуя его шею, и Римус сжал пальцами его плечи, не в силах сдержать дрожь. Одежда медленно оказалась на полу, оставляя их наедине с трепещущим светом огня и собственным учащенным дыханием. Каждое прикосновение было новым открытием — шрамы, родинки, следы детских шалостей и взрослых ран. Сириус касался их губами, как будто хотел запомнить навсегда. — Я так долго этого хотел, — признался он, и голос его звучал хрипло, почти неузнаваемо. Римус не ответил — он лишь потянул его ближе, позволив всему остальному миру исчезнуть за пределами этого мгновения. Римус вздохнул, когда пальцы Сириуса скользнули по его ребрам, едва касаясь, словно боясь разбудить что-то хрупкое между ними. Губы Сириуса были мягкими, но настойчивыми — он целовал его так, будто пытался запомнить вкус, как будто это могло быть в последний раз. — Ты дрожишь, — прошептал Сириус, прижимаясь лбом к его виску. — Это не от холода, — Римус прикрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается под кожей. Огонь в камине отбрасывал золотистые блики на их тела, превращая каждое движение в танец теней. Сириус медленно провел ладонью по его животу, заставляя Римуса сжаться от неожиданного прикосновения, и тут же прижался губами к его плечу — извиняясь, успокаивая, обещая. — Никогда не думал, что смогу… — голос Римуса прервался, когда Сириус переплел их пальцы, прижимая его ладонь к полу. — Что? — Сириус улыбнулся, но в глазах читалась та же неуверенность, та же боязнь спугнуть этот момент. — Что это будет так… — он не нашел слов, но Сириус понял. Он наклонился и поцеловал его снова — уже не спеша, как будто у них была целая вечность. Как будто за стенами этой комнаты не существовало ни войны, ни опасностей, ни всего того, что могло разлучить их завтра. Римус обнял его за шею, чувствуя, как их сердца бьются в унисон — бешено, неровно, но вместе. Сириус медленно опустил голову, касаясь губами груди Римуса, чувствуя, как его сердце бьётся всё чаще. Каждый вдох, каждый вздох — всё было наполнено тихим трепетом, словно они боялись спугнуть хрупкую магию этого мгновения. — Ты уверен? — Сириус приподнялся, заглядывая ему в глаза. Римус ответил без слов — лёгким движением бедер, робким, но однозначным. Этого было достаточно. Они двигались медленно, осторожно, как будто боялись что-то сломать между собой. Каждое прикосновение, каждый взгляд говорил больше, чем могли бы выразить слова. Сириус целовал его шею, плечи, губы — снова и снова, как будто хотел запечатлеть этот миг в памяти навсегда. Римус вскинул руку, цепляясь за складки на ковре, когда их тела окончательно слились в едином ритме. Боль, тепло, нежность — всё смешалось в один пульсирующий поток, и он не мог понять, где заканчивается он сам и начинается Сириус. — Я здесь, — прошептал Сириус, прижимаясь лбом к его виску. — Я с тобой. И Римус поверил. Огонь в камине догорал, но им не было холодно.

***

Римус, еще не до конца покинувший мир грез, лежал, уткнувшись лицом в мягкую, насквозь пропитанную ароматом лаванды подушку. Он блаженно нежился в остатках сна, когда внезапно почувствовал легкие, почти невесомые касания на своей спине. Недовольно заворчав, он попытался отмахнуться от назойливого раздражителя, отчаянно цепляясь за ускользающее ощущение покоя. — Ты что делаешь? — пробурчал он, сквозь пелену сна стараясь сфокусировать зрение на расплывчатом силуэте, маячившем над ним. Над ним, полусидя у изголовья кровати, словно сошедший со страниц древней легенды, склонился Сириус. Его обычно озорное лицо выражало сосредоточенную серьезность, совершенно не соответствовавшую той легкомысленности, с которой он обычно воспринимал мир. Пальцы его ловко скользили по коже Римуса, продолжая выводить невидимые знаки, словно он был искусным художником, создающим шедевр на живом холсте. — Карту созвездий, — с гордостью заявил Сириус, в его голосе звучала неприкрытая самодовольная уверенность. — Вот здесь, у лопаток, — Большая Медведица, как и положено. А вот тут, на твоем плече, — мое личное, эксклюзивное добавление: Сириус Блэк собственной персоной, запечатленный в виде крошечной, но, несомненно, очаровательной собачки. Римус фыркнул, не в силах сдержать улыбку, пробившуюся сквозь остатки сна и раздражения. Он резко перевернулся на спину, словно внезапно проснувшись от глубокого гипноза, и поймал Сириуса за запястье, крепко сжимая его пальцы в своей ладони. — Ты совершенно невыносим, Сириус, — проговорил он, не столько с укором, сколько с нескрываемой нежностью. — Но ты меня терпишь, — парировал тот, с лукавой искоркой, плясавшей в глубине его серых глаз. Тишина, повисшая между ними, была густой, как мед, и такой же сладкой. Римус не отпускал его запястья, пальцы Сириуса слегка дрогнули в его хватке — то ли попытка высвободиться, то ли бессознательное движение навстречу. Их дыхание синхронизировалось, став чуть чаще, чуть глубже. Сириус наклонился ближе, и теперь между их губами оставалось всего ничего — лишь смутное обещание, витавшее в воздухе. Сириус двинулся, его свободная рука скользнула под рубашку Римуса, ладонь обжигающе коснулась горячей кожи. Римус закрыл глаза, позволив ощущениям захлестнуть себя. Его пальцы разжались, выпуская запястье Сириуса, но лишь для того, чтобы вцепиться в его плечи, притягивая ближе. Момент казался бесконечным и полным обещаний, словно сама вселенная затаила дыхание, ожидая, чем закончится эта игра взглядов и намеков, пока снизу не донесся мелодичный, словно звон колокольчиков, голос Хоуп. Сириус театрально вздохнул, отрываясь от Римуса. В его глазах промелькнуло разочарование, но тут же сменилось привычной маской беспечности. — Ты знал, что твоя мама — настоящая волшебница? Как ей всегда удается появляться в самый неподходящий момент? Римус, почувствовав, как кровь приливает к лицу, заливаясь краской, похожей на рубиновый закат, покраснел до самых корней волос. Он отпустил руку Сириуса, словно обжегшись, и отвернулся, пытаясь скрыть смущение за напускным равнодушием. Запах жареных яблок внезапно показался ему еще более соблазнительным, чем прежде, словно он мог замаскировать его внутреннее смятение под аппетитным ароматом домашнего уюта. Он надеялся, что ни миссис Люпин, ни Сириус не заметят, как сильно он занервничал от их внезапной близости, и что его попытка притвориться безразличным будет успешной.

***

Ясным морозным утром, когда отпразднованное Рождество оставило в воздухе, едва уловимый аромат ели и магии, идиллическую тишину сада семейства Люпинов грубо нарушило внезапное, почти насильственное вторжение. Входная дверь, доселе безмолвная свидетельница зимних пейзажей, с оглушительным стуком распахнулась, словно под натиском урагана, приняв на себя сокрушительный удар метлы. Испуганные птицы, до этого мирно ворковавшие на заснеженных ветвях деревьев, в панике взмыли ввысь, рассыпавшись темными силуэтами на фоне бледно-голубого неба. Из густого облака морозного пара, словно из портала в иной мир, возник Джеймс Поттер. Его лицо, обычно лучащееся энергией и озорством, было почти полностью скрыто полосатым шарфом, тщательно обмотанным вокруг шеи, словно защищающим от беспощадного холода, и доходящим почти до самых глаз, из-за чего стекла его очков полностью запотели. Он широко раскинул руки в приветственном жесте, словно собираясь обнять весь мир, и из его рук живописно свисали многочисленные пакеты с подарками. — Привеееет, скучающие любовники! — провозгласил он во всеуслышание, его голос, усиленный морозным воздухом, звучал бодро и весело, словно звенящий колокольчик. Римус, который до этого момента усердно вытирал пыль с полок, тщетно пытаясь отвлечь себя от навязчивых мыслей о Сириусе, принимающем душ в теплом, уютном доме, невольно выронил тряпку из рук. Его глаза, обычно спокойные и задумчивые, расширились от неожиданности и удивления. Он моргнул несколько раз, словно пытаясь убедиться в реальности происходящего. — Джеймс?! — воскликнул он, в его голосе слышалось искреннее изумление и легкий оттенок недоверия. Он словно сомневался, что видит перед собой настоящего Джеймса, а не плод своего воображения. — Я же предупреждал, что собираюсь заехать, разве нет? — Джеймс захлопнул входную дверь, чтобы не выпускать наружу теплый воздух. Он на мгновение снял очки и протер их длинными рукавом мантии. В это же время в гостиной появился Сириус, во всей своей неприкрытой, немного вызывающей красе. Он энергично вытирал мокрые, блестящие от воды волосы махровым полотенцем, оставляя на воздухе легкий аромат свежести и мыла. На нем было надето лишь низко сидящее на бедрах полотенце, демонстрирующее его подтянутое, словно выточенное из мрамора тело. Джеймс мгновенно прикрыл глаза ладонью, делая вид, что смущен непристойным видом друга. Его лицо выражало преувеличенное отвращение, словно он только что увидел нечто крайне неприглядное. — Черт возьми, Блэк, я не хочу видеть твой зад до завтрака, — пробормотал он, отворачиваясь и делая вид, что осматривает висящие на крючках куртки родителей Римуса. — Врешь, как дышишь, Поттер, — усмехнулся Сириус, не обращая внимания на показное отвращение друга. На шум из кухни вышла миссис Люпин, встревоженная неожиданным прибытием гостя и переполохом, возникшим в их доме. Увидев Джеймса, она тут же засуетилась. — Джеймс, дорогой! Как кстати ты приехал! Идем скорее, я накормлю тебя чем-нибудь горячим. Ты, наверное, совсем замерзли с дороги! И вообще, почему ты не предупредил, что приедешь? Я бы испекла твой любимый пирог! Джеймс, который прекрасно знал толк в материнской заботе и всегда умел расположить к себе окружающих, тут же преобразился в образец почтительности и вежливости. Он расправил плечи, улыбнулся самой очаровательной своей улыбкой и заговорил мягким, приятным голосом. — Миссис Люпин, вы, как всегда, прекрасны и заботливы! Не беспокойтесь, я в полном порядке, но от горячего чая с вашим фирменным имбирным печеньем я точно не откажусь! Сириус, наблюдавший за этой сценой, скривился, не в силах сдержать саркастическое замечание. — Подлиза… — пробормотал он себе под нос, закатывая глаза. Римус незаметно ткнул его локтем в бок, призывая к сдержанности и благоразумию. Всего через полчаса они втроём сидели в гостиной. Джеймс, с озорным огоньком в глазах и лукавой усмешкой, бросил Сириусу красочную упаковку с подарком. Упаковка, описав дугу в воздухе, кувыркаясь, приземлилась в руки точно адресату. Сириус, подобно нетерпеливому ребенку, предвкушающему открытие долгожданного подарка в рождественское утро, в мгновение ока, с яростным энтузиазмом разорвал яркую оберточную бумагу. Под обрывками блестящей бумаги, аккуратно сложенная, покоилась футболка. Он бережно развернул её и замер, уставившись на изображение, напечатанное на ткани, его лицо выражало смесь изумления и восторга. — Это… — пробормотал он, словно зачарованный, не в силах подобрать слова, чтобы адекватно выразить переполнявшие его эмоции. Его глаза лихорадочно бегали по деталям рисунка, словно пытаясь убедиться в реальности происходящего. Джеймс, расплывшись в широченной, сияющей улыбке, которая полностью преобразила его лицо, с гордостью подтвердил: — Да! Официальная футболка «The Rolling Stones». Той самой, легендарной концертной серии! Сириус, обычно фонтанирующий остротами, колкими шутками и саркастическими замечаниями, на этот раз словно потерял дар речи. Его рот приоткрылся в безмолвном изумлении, а слова застряли где-то в горле, не в силах вырваться наружу. Он молча прижал футболку к груди, бережно, трепетно, будто это была самая ценная и дорогая вещь в мире. — Я… — попытался он что-то сказать, но слова, словно непослушные птицы, так и не смогли вылететь из клетки его горла. Он лишь издал какой-то нечленораздельный звук, полный благодарности и восхищения. — Не благодари, — Джеймс театрально отмахнулся рукой, делая вид, что ему совершенно не важна реакция друга, но его лицо выдавало его. Следующим в очереди на получение подарка был Римус. Ему досталась книга. Не просто какая-то обычная книга, а старинное, потрепанное временем издание, с пожелтевшими страницами и потрескавшимся переплетом, посвященное углубленному изучению волчьих повадок и психологии. На страницах виднелись тщательно выведенные пометки, сделанные чернилами, слегка выцветшими от времени, свидетельствующие о том, что книгу читали и изучали с особым вниманием, скрупулезностью и любовью. Чувствовалось, что книга была не просто прочитана, а проанализирована и осмыслена. — Где ты это нашел? — Римус осторожно, с благоговейным трепетом перелистывал пожелтевшие, хрупкие страницы, словно боялся повредить эту хрупкую реликвию, прикоснуться к истории. Его пальцы бережно, почтительно касались старинного текста, словно он боялся стереть отпечатки прошлого. — У папы в библиотеке. Он сказал, что ты, как никто другой, оценишь её по достоинству, — ответил Джеймс, с гордостью и теплотой наблюдая за реакцией друга. В его голосе звучала уверенность в том, что он сделал правильный выбор. Лайалл, до этого момента молча и незаметно наблюдавший за происходящим из темного коридора, словно тень, неожиданно подал голос, нарушив тишину своим тихим, но весомым замечанием: — Хорошее издание. Действительно очень редкое. И, я бы сказал, очень ценное. Библиографическая редкость. Джеймс, поймав благодарный, теплый и понимающий взгляд Римуса, подмигнул ему, довольный тем, что подарок пришелся по душе, что его усилия не пропали даром.

***

Когда же Лайалл покинул гостиную и закрыл за собой дверь, оставив ребят одних, Сириус, словно пружина резко подскочил к Джеймсу. Он стремительно прижал его спиной к холодной стене, со светлыми обоями с едва заметным цветочным узором. В глазах Сириуса бушевала настоящая буря, ярость клокотала и вырывалась наружу, резко контрастируя с выражением растерянности и удивления на лице Джеймса. — Ты сделал это намеренно, — процедил Сириус сквозь стиснутые зубы, его голос был полон неприкрытого обвинения. Каждое слово звучало как выстрел. — Что именно? — Джеймс нарочито растянул губы в притворно-невинной улыбке, которая, однако, не смогла полностью скрыть пляшущие искорки озорства, выдающие его истинные намерения. — Книга, Джеймс! Не прикидывайся! Ты прекрасно знал, как эти древние истории растопят сердце отца Римуса. Все эти старые сказки о лунных зверях и волшебных существах… Он же буквально помешан на подобной чепухе! Ты просто использовал его слабость! Джеймс усмехнулся, ничуть не раскаявшись в содеянном. Наоборот, казалось, он искренне наслаждается замешательством и растущим недовольством Сириуса. Он чувствовал себя стратегом, успешно реализовавшим сложный план. — Может быть, и так, — небрежно бросил он, стараясь казаться равнодушным и отстраненным, хотя в глубине души ликовал, видя, что его тщательно продуманный план сработал безупречно. Он добился желаемого эффекта, и это его забавляло. — Сириус! — неожиданно прикрикнул на Блэка Римус, который стал невольным свидетелем этой сцены. — Спасибо, — неожиданно тихо произнес он, обращаясь к Джеймсу его голос был наполнен искренней благодарностью. Это было всего лишь одно, простое слово, но оно несло в себе гораздо больше, чем он мог выразить вслух. В нем звучала признательность за поддержку, понимание и готовность принять его таким, какой он есть. Джеймс неловко махнул рукой, стараясь скрыть внезапно нахлынувшее смущение. Он не ожидал такой прямой и искренней реакции. — Да ладно тебе, Римус. Не стоит благодарности. Что бы мы делали без этих старых сказок? И потом, кто еще будет терпеть ваши воркования с Сириусом, если не я? Кто-то же должен быть рядом, чтобы закатывать глаза и делать вид, что ему это неинтересно. Он попытался обратить все в шутку, разрядить обстановку и скрыть свою неловкость за привычной бравадой, но Римус заметил легкий румянец, предательски проступивший на его щеках. Сириус, впрочем, совершенно не оценил его попытку перевести все в шутливый тон. Схватив ближайшее печенье из вазы, стоявшей на столе, он с силой швырнул его в Джеймса. Печенье попало тому прямо в плечо, рассыпавшись мелкой крошкой. Атмосфера в гостиной мгновенно разрядилась, напряжение спало, и все трое не смогли сдержать смех, забыв о недавней напряженности.

***

Холодный зимний воздух, словно сотни невидимых иголок, щипал щеки, пробираясь под шарф и заставляя кожу неметь. Но ни Джеймс, ни Римус не обращали на это ровным счетом никакого внимания. Они сидели плечом к плечу на крыше старого, покосившегося сарая, затерявшегося в глубине заснеженного сада дома Люпинов. Деревянные доски под ними поскрипывали от легкого ветра, а вокруг царила тишина ночи, нарушаемая лишь редким уханьем совы, доносившимся из близлежащего леса. Небо над их головами разворачивалось бескрайним черным полотном, усыпанным мириадами мерцающих звезд, словно рассыпанными по бархату бриллиантами. Джеймс, погруженный в свои мысли, внезапно нарушил молчание, легонько толкнув Римуса плечом. — Эй, Лунатик, скажи честно, ты сейчас счастлив? Вот прямо сейчас? Римус, до этого момента зачарованно следивший за завораживающей небесной картиной, медленно оторвал взгляд от мерцающих звезд и перевел его вниз, к дому. Там, у освещенного мягким светом окна кухни, Сириус, энергично жестикулируя руками, увлеченно спорил с Хоуп о тонкостях приготовления идеальных рождественского печенья. Он снова посмотрел на Джеймса, и в его глазах, обычно скрывающих за собой бурю эмоций, плескалась тихая, но искренняя радость. Он словно боялся произнести это вслух, словно боялся спугнуть это мимолетное ощущение счастья. — Да, — ответил он, и это была абсолютная, ничем не замутненная правда. Никаких «но», никаких сомнений. Просто чистое, светлое «да». Джеймс широко улыбнулся, его лицо, обычно такое озорное и энергичное, озарилось в свете далеких звезд. Улыбка эта была спокойной и уверенной, словно он знал что-то, что было недоступно другим. — Тогда все правильно, — произнес он с такой непоколебимой уверенностью, словно знал ответы на все вопросы во вселенной, на все сложные и запутанные загадки бытия.