Стационар

— Ты же в курсе, что я в состоянии мыться самостоятельно? Олег невнятно что-то промычал, продолжая массировать ему кожу головы. Вадим вообще считал, что шампунем моют волосы, но Олег сказал, что во-первых волос у Вадима маловато и как он вообще умудрялся мыть именно их, а во-вторых шампунем моют кожу, а для волос придумали бальзам, но Вадим обойдётся — волос маловато для бальзама. Вадиму вообще было плевать. Вадиму просто нравилось, как Олег массирует ему голову. И шампунь был совсем не такой, каким обычно он привык пользоваться. Пах яблоками и корицей. Вадим погрузился немного больше в ванную, растягивая губы в улыбке. — Шутку вспомнил? — голос у Олега приглушённый, мягкий, хрипловатый. — Нет. У тебя просто замечательные руки. Олег засмеялся, но совсем тихо, кажется, не размыкая губ. Вадим улыбнулся ещё шире, притираясь к его рукам. Все родственники Вадима умирали от сердца. Ну, кроме тех, кого прибил КамАЗ или шальная пуля, разумеется. Крайне логично было бы полагать, что и самого Вадима сея участь не обойдёт стороной, но он усиленно об этом не думал. Ещё молод — рано. Ага. Вот только если человек умер от инфаркта в 70 — это не значит, что до этого он жил безоблачную жизнь в которой бедное сердце никак о себе не напоминало. Семейное наследие настигло его внезапно и в самый неподходящий момент. Он сидел на бетонном полу разрушенного давно дома, рядом было дыхание, но на человека Вадим не смотрел — смотрел на местность. Автомат давил на колен, руки и ноги уже успели затечь от долгой и неизменной позы. Псок и осыпавшаяся штукатурка, так невыносимо вписавшиеся в кожу, пусть и сквозь ткань штанов, первое время, давно перестали беспокоить — только жара и солнечный свет неизменно давили на голову. Тошнило. Впрочем, совершенно стандартная ситуация, как и всё дальнейшее. Человек идущий внизу по песку, внезапный взрыв, месиво, секунду назад бывшее человеком, идущим внизу по песку, стрельба, крик того, кто сидел рядом, но новое — резкая острая боль, пронизывающая от сердца и перекатывающаяся в руку. Будь рядом с ним в тот момент кто-то другой — так бы выглядели последние мгновения в его жизни. Кто-то другой поступил бы целесообразно — бросил бы и попытался закончить задание. Но, хвала небесам и, учитывая локацию, Аллаху, Олег никогда не поступал целесообразно. Вадим не был в курсе подробностей того, что было дальше. Насколько ему известно — Олег оттащил его подальше от окна, подорвал часть взрывчатки, заложенной на случай чрезвычайной ситуации, оттащил Вадима к транспорту, подорвал оставшуюся часть и успешно доставил его в госпиталь. Больше знать и не хотелось. Олег просидел рядом с ним две недели, которые он валялся в полуовощеобразном состоянии, Олег отказался от хорошего задания с перспективой крупного заработка, чтобы помочь ему восстановиться окончательно. Вадим считал, что можно было уехать в санаторий и обойтись без помощи Олега, но озвучивать не стал. Вариант с Олегом ему нравился больше. Его окатило тёплой водой из душа, из двух рук на голове осталось одна. Он фыркнул. — Что такое? — по интонации сложно понять: Олег обеспокоен, раздражён или смеётся. Вадим сделал голос намеренно гнусавым, кривляясь. — В нос вода попала. Куда-то чуть выше виска прилетел щелбан и руки с головы исчезли совсем, а следом Олег убрал и выключил душ, на последок проведя ладонью по щеке, шепча на грани слышимости: — Давай, заканчивай и иди на кухню. Дверь за собой не закрыл. Впрочем, зачем? Деваться куда-то из тёплой ванной не хотелось, но заставлять Олега и ужин ждать — тоже. Так что Вадим на скоро ещё раз прошёлся по себе ярко розовой мочалкой (конечно, покупал не Олег), посидел недолго под душем, слил воду, вытерся, не особо тщательно, махровым полотенцем, оделся наполовину, ну, то есть, оставляя верхнюю часть себя полностью обнаженной, потому что лень, а ещё потому что нужно же деньги, отданные за татуировку, отрабатывать, и вышел из ванной. Пахло… Вкусно. Чем конкретно сказать было сложно издалека. Олег стоял, опираясь на дубовый стол, сколоченный из трёх цельных половинок ствола, отделанных нарочито небрежно и залитых густо каким-то особенно пахучим (что-то будто хвойное) лаком (продавец сказал, что скандинавский стиль — Вадим решил, что не похоже, но они всё равно взяли) и смотрел в окном. Озеро и лес. Лес сверху и снизу. И возвышающийся над водной гладью и утопающий в ней. Вода здесь поразительно чистая и ночи поразительно безоблачные и звёздные. Сейчас не ночь, но немного звёзд проступает над закатом. — Лешего увидел? Олег дёрнулся, обернулся, мягко улыбаясь, ничего не ответил, отошёл от окна, достал тарелки. Рис, мелко нарезанная курица залитая каким-то оранжевым соусом и блестящие лепёшки. Пахло в кухне чем-то сливочным, курагой и белым хлебом. Вадим сел за стол, перед ним поставили тарелку. Щелчок, шорох — Олег взял чайник. Шумное журчание — он наливает воду из чайника в кружки. Вода оказывается по цвету чаем — значит он заранее налил заварки. Рядом с кружками Вадим замечает таблетки. Последовательно Олег ставит на стол чай, раскладывает вилки, последнее — таблетки. — Выпей после того, как поешь — эти, а после — вот… — он разделил таблетки на две части, сел на диван рядом и поцеловал мягко в щёку, укладывая голову Вадиму на плечо, Вадим провёл пальцами по его волосам, погладил по затылку и по щекам. Олег улыбнулся и поднялся, приступая к еде. Как долго они, интересно, так ещё проживут? До окончания постстационарного периода? То есть это ещё где-то четыре месяца. Мало. Очень мало. Было бы здорово и после продолжить. Он бы устроился на какую-то мирную работу, а Олег бы делал, что захочет. Может тоже нашёл бы работу, а может просто отдыхал бы. Без разницы. Денег им хватит. Вадим выпил первую порцию таблеток и тоже стал есть. Предсказуемо — вкусно. Олег приноровился готовить разрешённую пищу так, чтобы было вкусно. Он бросил взгляд в окно. На озеро приземлилась птица. А можно ли будет вообще продолжить работать? Скорее-всего — нет. Хотя, безусловно, попробовать никто не запретит, но в планах на жизнь смерть лет в сорок или раньше у него не значилась. Как и смерть и пятьдесят. Как и в шестьдесят. Он планировал прожить так долго, как сможет, разве что вплоть до момента, как нормальная жизнь перестанет быть возможность. Лет 90 ему бы хватило, но, если можно больше, то тоже недурно. Но для этого нужно уже точно бросить работу. — Ты доел? Вадим повернулся на него и кивнул, разрывая оставшийся кусок лепёшки на две половинки и съедая одну. Лицо Олега в одном только обрамление закатного, оранжевого, почти как соус с куркумой, солнца какое-то ужасно печальное в своей красоте. И свет отражается в глазах, делая их яркими, янтарными. Завораживает. — Отлично. Олег подвинул к нему оставшиеся таблетки, вышел из-за стола, забрал тарелки с вилками вымыл. Быстро и начисто. Вадим доел лепёшку. Отпил чая — вкус чуть дубовый. Теперь, когда он не смазывается лекарственной горечью это чувствуется ярко. Только после этого пьёт таблетки. Проглатывает чуть ли не на сухую. Чай вкусный и тратить его на на запивает горького лекарства не хочется. — Ты знаешь, кто такой Адольф Толкачёв? Вадим пьёт медленно чай, разглядывает красное озеро, которое постепенно, как всё вокруг, багровеет и погружается в гуталин, рассказывает. Спутанно, один раз отклонившись от темы, чтобы рассказать о женщине в красном купальнике, сбежавшей в Австралию. Когда он заканчивает, то Олег моет чашки, обнимает и они идут в спальню. Олег закрывает окна, стоявшие на проветривание, Олег расправляет постель, Олег накрывает его одеялом с головой, хихикает, гасит свет и пристраивается рядом. Вадим лежит. Постельное бельё совсем свежее. Явно новое. А он при свете и не заметил. Переворачивается на бок, касается чужого лица, чувствует под пальцами улыбку, перекатывается, нависает сверху, целует у губы, в шею. — Вад. Олег говорит тихо, но твёрдо. Вадим замирает. — Тебе не стоит. Вадим довольно щурится, целует снова — уже рёбра. — А при чём здесь я? Я просто тебе немного… Помогу. Вадим не хочет превращаться в старика. Вадим знает, что нельзя, но, вроде, из-за интенсивных физических нагрузок и того, что оргазм дело вообще немного опасное. Так ведь немного доставит удовольствие ближнему своему не возбраняется, верно? Тем более, что где-то на подкормке усиленно зудит мысль, что ещё немного и Олегу надоест это всё. Вадим гладит его по животу, немного откидывает одеяло, приспускает пижамные штаны, гладит пах через ткань трусов, слушает тяжёлое дыхание, чувствует его руки, ласково касающиеся затылка, проводит языком, лезет под резинку, освобождает его член, касается губами, берёт понемногу, неглубоко, лениво, медленно, касаясь легко, но Олегу хватает — он глухо стонет, кончает. Пачкать простыни не хочется, так что Вадим по-возможности глотает, пусть в таком положении это и не очень просто. — А может… — Олег дышит тяжело, кажется, шмыгает носом и с жуткой нежностью гладит по голове. — Может и так нельзя? Вадим смеётся, надевает на него трусы и штаны, вытирает рукой себе рот, ложится снова на подушки, укладывает Олега себе на грудь — тот ложится, складывает аккуратно руки на его плечах. — Я уверен, что сперма — это диетическая еда. Олег в ответ снова смеётся, совсем легко бьёт по локтю и, Вадим чувствует кожей, — улыбается широко, в темноте уже совсем не стесняется. Молчат. — Вадь, — ещё немного молчат, Олег дышит сбивчиво. — Сделай всё чтобы прожить как можно дольше. Я сделаю всё, что смогу, обещаю, но… Сам понимаешь. Жизнь твоя. Говорит Олег тихо и с каким-то надрывом. Вадим отвечает почти сразу. — Сделаю. И ты тоже подольше проживи, пожалуйста. — Постараюсь. Господи, лишь бы не врал. Вадим не знает, сколько продлиться этот период их жизни, но только теперь, кажется, действительно верит, что может умереть и действительно умирать не хочет и ещё больше не хочет однажды узнать о кончине Олега и надеется, что Олег после всего этого как-то осознает цену своей «дурацкой» и «несуразной» жизни. Завтра нужно приготовить что-то из лосося. Да, пожалуй, из лосося.