Снишься

      Тилл просыпается в поту, резко вскакивая — одеяло валится на пол; где подушка, вопрос скорее риторический, потому что он и без этого знает, что та магическим образом оказалась под кроватью.       Не успевает понять, что к чему, как в эту же секунду раздаётся треск будильника. Протяжный, но периодичный звон дает ему понять, что и сегодня он не смог выспаться.       Он втягивает воздух носом, раздражаясь от того, что дыхание каким-то образом оказывается сбито. Будильник хочется выкинуть к чертям и, кстати говоря, один раз это почти случилось — потому что, Тилл не мог разобраться с кнопками на крышке этой адской машины. В английском он силён, а нервы у него не алюминий, поэтому, так уж получилось, что его настрой был не доброжелательным.       Но, естественно, было то, что остановило его — это был подарок мамы, вернее сказать, это была забота мамы; она уходит на работу в разы раньше, чем Тилл просыпается в школу, отчего их старая традиция «будить-друг-друга-когда-нужно-и-желательно-вовремя» отменилась и заменилась на нечто менее приятное.       Да, он просто спрятал будильник под матрас и ушел оставив его звенеть, но хотя бы глухо.       К счастью, сейчас Тилл спокойно отключает будильник.       Но дышит все ещё не спокойно; решает, что выпить воды поможет отказаться от неприятных картинок после кошмара — хотя, был ли это кошмар?       Тилл давится водой и решает, что раз уж эффект схож, значит кошмар — думать глубже об этом не хочется.       Особенно о том, что все кошмары и сны это плоды его мозга. Ну да, надо же такое выдумать…       Однажды ему снилось, как появилась какая-то странная пандемия, от которой людей умирало немерено и это было похоже на войну (возможно, пандемией являлось что-то живое?), поэтому он и его родственники сидели в одном большом бункере с остальными людьми. Чтобы защититься — но, в итоге, все (как обычно) пошло по пизде, в их бункере был кто-то заражен, людей хранили прямо там же где и спали; у Тилла сначала умерла бабушка, и было так больно, что они с матерью только и могли как оплакивать.       Но, потом, в этом сне, он и вовсе остался один — а проснувшись, первое время в темноте не мог понять, это по-настоящему или нет, потому что, по глазам все текли слёзы.       Безусловно, сны бывают и прикольными — такими, что в них хочется остаться, подольше спать и придумать продолжение самому; например, ему бывало снилось, что он играет на сцене в невероятной группе, необычайную музыку. И фанаты у него крутые, такие что с ними можно было встречаться по выходным и после концерта, и ни один из них не осудит, ни съест.       Но, даже в подобных сладких снах, он видел лишь глупые мечтания и собственные, идиотские переживания. Типа, естественно в моей реальности мои личные границы никто не будет уважать — мозг ты издеваешься?       Режиссёр гандон, актеры тупорылая подстилка под сюжет, шутки устарелые — самое смешное, что получается, это все и есть он сам.       И все-таки, умываясь холодной водой, его мысли возвращаются к чему-то более будничному.       Конец мая, это одновременно и просто, и невозможно — совсем скоро экзамены, а значит пиздец, но при этом, совсем скоро свобода, а значит классно. Все завязывается даже на одежде! И хоть с этим проблем у Тилла нет, но когда-нибудь, он точно сойдет с ума, потому что новые кроссовки вновь все промокли насквозь, хотя в прогнозе было сказано, что светло и солнечно.       Сегодня у Тилла уже и не новые кроссовки — им уже и год, а то и два есть; они потасканные и все лужи давно наизусть выучили.       Тилл оценивающе проходится по своему лицу в зеркале, иногда искренне веря, что на самом деле это вовсе не он, что это иллюзии и, на самом деле, ему это пришили и заставили носить. Ну, проще говоря, его внутреннее «я», абсолютно не согласно с этим обликом. Доставьте перерождение на следующий день рождение, пожалуйста.       В глаза будто песка насыпали, хоть он и только что умылся — эта подстава преследует каждый день, но теперь это не доставляет сильного дискомфорта, потому что уже смирился.       Переодеваться хочется не особо и он надевает носки излишне медленно, рискуя опоздать; в конце-концов, вслед за тонкой курткой, на плечи ложится и рюкзак, а он ныряет в кроссовки, опираясь о стену.       Дом-милый-дом, остается в одиночестве, но только на минуту — Тилл вспоминает, что забыл выключить свет и бежит по лестнице, в следующий раз перепроверяя все по-второму кругу.       Когда он идет до школы, то думает только о том, как вернётся с неё — хочет вернуться в кровать опять, даже несмотря на кошмары.       На самом деле, вот такая жизнь, дом, учёба, сон — это все естественно стабильно, но не факт, что счастливо.       Он не завтракает по утрам, а только ужинает по вечерам и обедает разносортными батончиками, или типа того; не обедает с друзьями, потому что у него их нет, а те кто есть, не сказать, что сильно готовы уделять ему время.       Но, Тилл понимает. Это система — с ним общаются в тот момент, когда нужна замена и это… Его проблема, а не тех, кто с ним общается. Хотя, раньше это воспринималось по-другому, с посылом пойти подальше, с сжатыми кулаками и злостью; люди даже не понимали, почему Тилл злится.       Им была важна только их сторона, они ведь просто подошли, а их послали нахуй — хотя, на самом деле подошли, чтобы не было так скучно.       Короче, у Тилла больше нет друзей и чей-то заменой он не является; от того, обедает один и не ходит погулять.       Почему он вообще вспомнил об обеде? Есть хочется, похоже.

***

      Глаза раз за разом закрываются сами — опираясь на руку щекой, Тилл только на половину слушает, что происходит рядом; шум стульев, разговоры, шелест бумаг и страниц учебников, молния от рюкзака, у кого-то в наушниках еле слышно играет музыка. Он знает это, но вслушиваться не старается. Сейчас будет математика, а у него иногда происходят путаница с тем, какое сегодня число, если вчера было пятнадцатое, не то, чтобы что-то посчитать.       На душе неуютно — сглатывая, Тилл опускает глаза на руки, заламывает пальцы от скуки, тянет заусенцы; ауч, слишком больно.       Звенит звонок и парень решает открыть тетрадь, но не для того, чтобы углубится в мир знаний и по-совместительству заебов; рисует всякие закорючки на листах, что потом придётся вырвать, главное не забыть. А то опять пиздюлей вставят: может, это тоже геометрия? Два кружочка, да палка — своеобразная, да и клал Тилл на это огромные кружочки с палкой.       Учитель возвращается с опозданием — Тилл понимает, что преподаватель зашел в класс, исключительно по звукам, коих резко стало в разы меньше. Иногда, он желает, чтобы люди заткнулись навсегда, оставив после себя вот такую тишину. Интересно, насколько это плохие признаки и пора ли обращаться к психиатру или лучше сразу, в тюрьму садится?       Урок начинать никто не спешит — и это самое любимое время, которое есть в школе; тишина, а вместо разговоров слышно природу из открытого окна. — …Как вы могли заметить, у нас пополнение, – начинает преподаватель, заставив Тилла все-таки поднять глаза; в эту же секунду он роняет ручку, издавая шум на весь класс. На него оборачивается пару человек, отчего он тихо чертыхается, тут же нагибаясь за «спасибо-что-не-укатившейся» канцелярией.       …Новенький тоже обращает внимание, но кажется на долю секунды — тем менее, Тилла всего прожигает. И с чего бы это — вроде бы, не ему приходится представляться на весь класс, вливаться в чужую атмосферу под самый конец года и перед экзаменами; но мурашки говорят иначе.       Тилл заламывает пальцы, стараясь отвлечься и успокоиться — в голове мешанина. — Я могу садиться? – говорит парень и пока учитель не кивает, действительно стоит и ждет.       Тилл считает, что это какой-то бред, стукается головой об парту и умеренно дышит, пытаясь не думать.

***

      На перемене все обходят парту, что раньше была свободна, вопросы один за другим сыпятся и бедный парень только отвечать и успевает.       У Тилла тоже есть вопросы, но он не собирается их задавать — найдет ответы и без этого.       У него в руках свой альбом — не большой, но увесистый. И он листает рисунки, пока не доходит до определенного; делает это расслабленно, так, как будто ему все равно. За урок удалось более-менее успокоится, но, кажется, теперь у него ещё одна двойка по математике.       Пока он обходит парты, смотрит уверенно только себе под ноги — это просто предосторожность, а не боясь смотреть, честно. Мало-ли, по пути упадёт, сломает ногу или руку.       Подходит к новенькому, не стесняясь проталкиваться сквозь одноклассников и их противоречивые восклицания.       Эти глаза снова на него таращатся, Тилл сглатывает, толпа затихает, кто-то пытается заглянуть в альбом, но он прижимает его ближе к груди, отчего-то ощущая, что с каждой секундой кожа покрывается странным жаром. Стыдно; но Тилл ждёт. — Э-э, – тянет новенький, моргает; но глаза не отводит, только по лицу водит, то на брови, то на волосы, то куда-то на переносицу, то снова в зрительный контакт переходит, — что-то нужно?       И тут же Тилл со вздохом кидает альбом на стол; тот падает с таким же шлепком, с каким у него падает самооценка. Громко и, это почти похоже на перфоманс, потому что лицо на бумаге и лицо, что сидит за этой чертовой партой — отличаются только качеством.       Потому что, Тилл не старался рисовать того, кто был плодом его воображения; того, кто ему снился.       Сон — это мечты, иллюзия, подсознание, но не более; по-крайней мере, он так думал.       Кто-то вздыхает, до ушей Тилла доносится шепот, смысл которого понимать не хочется. Он напряжённо ждёт, пока новый одноклассник рассматривает «подарок».       Наверное, нужно объясниться, но у Тилла будто галстук на шее, который стягивает не только горло, но и все органы вместе.       Когда проходит минута в напряженном молчании — ему не удается это вытерпеть; опираясь со скрипом на чужую парту, Тилл сам заглядывает в эти магнитные глаза, сжимая губы. — Иван, вы знакомы?… – спрашивает кто-то глухо, а тот мотает головой.       Трет пальцем контур, размазывает грифель — бесит, проще говоря.       Парень перехватывает руку, обращая на себя внимание, сжимает невольно, убедительно просит как-либо отреагировать. — Красиво, – не сопротивляется, но этого недостаточно и Тилл взрывается, откидывая чужую руку.       Тыкает пальцем в дату: три месяца назад — и это был первый сон с его участием. Он уже успел смириться с этим — понять и простить свой сумасшедший разум. — Ты мне снишься, – говорит он, итак и начинается все, что связано с Иваном.

***

      Это наверное странно, но именно после этого, они и начали дружить — Тилл не уверен, почему, зачем; ведь пытался отмахнуться от странного феномена, в виде «Иван». У него не получалось ни рисовать, ни глядеть спокойно в чужие глаза, ни тем более спать. Он окончательно атрофировался и все это так прекрасно легло на экзамены и время, что так скоротечно.       И ему помог Иван — подготовиться к страданиям чуть лучше, обрести больше покоя и воля к свободе от учебы. Ему помогла мама, своими улыбками и поддержкой, а потом Тилл нашел успокоение и во снах.       С Иваном ему снилось всякое, до полнейшего абсурда, до чего-то закрученного и ненормального — но он каждый раз называл эти сны кошмарами, потому что… Все заканчивалось одинаково.       Во снах ощущения схожи с водой, возможно именно поэтому, мозг рисует все самое неправильное.       Касания — их жар Тилл ощущал когда просыпался; на бедре с внутренней стороны, на руках и запястьях, где слишком аккуратно, на губах, невесомо и одновременно напористо.       Слава богу, он всегда успевал просыпаться до того момента, пока все не заходило слишком далеко.       В любом случае, с каждым днём, смотреть Ивану в глаза становится все более неловко. Особенно когда ваши отношения становятся лучше, так еще и в ускоренном режиме.       Вот, казалось бы, что такого в том, что Иван так легко коммуницирует с людьми, даже не смотря на то, что до этого был на домашнем обучении. Или, в том, что он объясняет Тиллу как делать это, как сделать то — в том, что он умный, нет ничего сверхъестественного. Его родители слишком амбициозные, чтобы не добиваться от ребёнка невероятных высот в жизни.       Так вот, но кое-что сверхъестественное все-таки есть; на самом деле, Тилл не хотел этого замечать… Но то, как разительно отличается мимика в этих двух случаях, просто поражает его и приближает к пропасти под названием: «все-таки-зайти-слишком-далеко-в-своих-сновидениях-и-провалить-экзамены».       Тилл невольно облизывает губы сам, когда наблюдает за чужими, приоткрытыми и не такими сухими как у него; неосознанно кусает губу, когда тщательно игнорирует то, что говорит ему Иван, и рассматривает густые брови, считает волосинки, уж совсем глупо. Заламывает пальцы, потому что боится, что совсем сбрендил и вот, совсем невесомо, коснётся чужой скулы, проведет пальцем до щеки, что окажется внезапно мягкой… И откуда такие соображения?       Он думает, что Иван в реальности так отличается от того, что во снах, что ещё и задумывается о том, что это будто бы картина, постер, с которой ожили люди и теперь учат, как правильно рисовать и жить. Будто, лучше знают, раз были запечатаны там.       Иван тогда запечатан в его сознании — такой открытый, вечно улыбающийся, у него никогда нет морщинки меж бровей и вид не такой уставший.       Когда Тилл, вместо обеда, начинает спать на перерывах — он понимает, что это край пропасти. И закрывает глаза раз за разом.       Если бы можно было остаться в царстве Морфея — с радостью; и экзамены писать не нужно.

***

Мама говорит, что очень гордится им, в тот момент, когда ещё даже не пришёл результат — Тилл не может ничего поделать, улыбается и скрывает это рукой. — Почему? – только и может спросить он, дрожащее опираясь на столешницу. Ио улыбается в ответ, кружа по небольшой кухне, готовя что-то обыденное. — Я же вижу, как ты готовишься, стараешься, – пожимает плечами, и Тилл понимает, что та толком и не знает, за что, — да и, разве для этого нужно причина? Тилл почему-то смеётся, мнётся пару секунд, заламывает пальцы, кусает губы — сомневается. — Мам, – пытается сказать он громко, но получается практически шепотом, дрожащее; явно не твердо. Она смотрит открыто, наклоняет голову и все понимает без слов. Обнимает тепло, гладя пальцами спину. Тилл только и может, как ребёнок уткнуться ей в плечо и шелестом сказать: — Спасибо, – и в это спасибо вкладывает все, что получается.

***

Первые три экзамена, Тилл удивительным образом сдает — не на отлично, но на удовлетворительно. И результаты вместе с ним всегда смотрит Иван — и, наверное, именно тогда, Тилл и видит его другую сторону. Просто, когда человек радуется твоим успехам, хотя они в несколько раз меньше, чем его — это заставляет расплавиться и как-то трогательно улыбаться. Будто признает вот этот результат, мол, ты тоже крутой, твои усилия видны. Тилл никогда не замечал за собой, что ему нужно было признание от… Друзей? Иван лезет обниматься, умело не замечая чужих вскриков, а ещё этого оцепенения, что приходит странным образом прям в ту же секунду, в которую и сжимаются крепко руки на талии. Перед глазами проносится рай — адское место, если там будет Иван. Но, если там будет его улыбка, то возможно все станет более красочно.

***

Вместе с летом, приходят результаты и на последний экзамен — когда он узнает результаты, вокруг жара и уже почти середина июня. Отправляясь на пересдачу, Тилл не бесится и не плачет, как некоторые девчонки из класса. Только вздыхает, смотря на Ивана устало; тот, не смотря на два верхних фактора, утешает его. А потом целует в щеку — и вот это, уже заставляет бесится конкретно.

***

Темнота, ладони, которые хрупко проходятся вверх, по спине, лопаткам, копчику — касания; чужие ресницы щекочут лицо. Тилл не улыбается — мыщцы болят, плачут; и он плачет. Как ему кажется, так противно, периодично, со всхлипам, надрывно. Кожа такая мягкая, холодная, прижимаясь к этому холоду, он ясно осознает, что сам будто кипяток. Слова теряются так же быстро, как и говорятся — только крики задерживаются подольше; навязчиво бьются об голову три раза, прежде чем затеряться. Пальцы проходятся по затылку, приятно гладят, притягивают и тут же его губы обвивает приятный холод. В чужих глазах, можно утонуть, ведь те как черная дыра — далеко, надолго. Они будто голые, потому что, все ощущения такие близкие, притесненные и правдивые. И лицо тоже знакомое, улыбается, чмокает в разы усерднее, а вторая рука отправляет ниже. Трогает где-то ещё более отчетливее, заставляя раскрыть глаза и вовсе, забыть о слезах. Пальцы холодные, приятные и будто в чем-то скользком… Подрывается с кровати, так резко, что скидывает одеяло. Опять на пол. Тилл глубоко дышит, переводя глаза на будильник — пол пятого. Его будто выебали, если честно. Тилл прикрывает глаза рукой, трет их пару раз, а потом, нечаянно и, наверное, отчаянно, замечает пятно на серых, домашних штанах. — Блять! – матерится вслух и слишком громко, тут же прикрывая рот, пугаясь, что мать может проснуться. Сжимая ноги вместе, Тилл аккуратно выбирается из кровати, будто боясь, что сон сейчас вернётся, обернётся заново. Пот скатывается по лбу, а дыхание все также сбито. Приводя себя в порядок, он шастает на кухню, понимая, что больше не сможет заснуть. Пьёт воды. Сидит за столом, тупя в деревянные доски. Совсем скоро пересдача, ему должны учебники сниться, а не это. В пять утра просыпается мама и, выходя на кухню, она естественно удивляется, но никак не комментирует. Тилл с тяжестью на душе и заламывая пальцы, спрашивает: — Что делать, когда нужно сосредоточиться на одних вещах, но я думаю о других? Ио молчит сначала, делает кофе, приглаживает волосы, в попытке проснуться. — Ты в кого-то влюбился? – Тилл давится слюной. Картинки из сна с новой силой проецируются в сознании. Что ответить — вопрос ещё тот, но, что более важно, правда это, или нет. Как чувствует себя, сам Тилл? В голове всплывает то, как он признается Ивану, как длинно и протяжно пытается рассказать о своих чувствах; как все вокруг порхает и цветёт, как бутоны распускаются и птицы летают — и он морщится от этого. Это не подходит — ни Ивану, ни ему; так что получается… Если он вообще об этом думает, то что получается? Если не отрицает сразу? В Ивана легко влюбиться, наверное, только вот — трудно принять это. Если это, конечно, действительно так. Мама шумит тарелками, достает нож, открывает закрывает холодильник и Тилл не может сориентироваться. Они так и сидят в темноте и, менять это никто не хочет. Так думает Тилл. А потом, спустя секунду, в комнате становится ярче, но не от лампочки. — С днём рождением, сынок, – мама улыбается, внезапно держа торт со свечками. Он замирает, не в силах пошевелится — говорил же, все плохо с математикой. Тилл в прострации задувает свечки, моргая пару раз. Запоздало загадывает желание — разобраться со всем, а потом неуверенно шепчет: — Спасибо… Они всегда праздновали вдвоём, никогда не устраивали огромных и грандиозных вечеринок — но, на самом деле, день рождение его любимый праздник. Был всегда, за счёт того, что атмосфера казалась лучшей. И в детстве, он никогда не забывал о нем, в сейчас… Видимо, экзамены и Иван доконали его. — Так, на чем ты не можешь сосредоточиться, на своем счастье, или на экзаменах и поступлении? – мама улыбается будто нет ничего такого в пересдаче, а Тилл чувствует вину за то, что тупой сын. — Прости, – говорит, но желание поесть торт не появляется по волшебству.       Он смотрит на красивый, хоть и скромный кусок, думает о том, какое бы признание подошло для Ивана.       Самое короткое признание в любви?       Для Тилла это было «ты мне нравишься» — всего три слова и уже так много.       Но это недостаточно искренне и, будто неправильно. Хотя, все это в целом, звучит странно и иррационально, в конце-концов, вся эта история абсурд, а значит и то, что он испытывает… — Тилл, – строго говорит Ио, присаживается рядом, — ты меня не слышал.       И он понимает, что упрека в голосе нет, но смотреть в глаза не намерен. — Ты со всем справишься, но только если перестанешь себя топить в мыслях, понимаешь? – она гладит его по спине, а Тиллу приходит забавная идея.       И он восклицает, будто ничего и не было: — Можно я пойду сейчас в гости к одному другу? – мама распахивает глаза, а через секунду смеётся, кивая и приговаривая что-то про то, что он уже взрослый.       Тилл обнимает её крепче, чем нужно, вылетая из кухни только для того, чтобы надеть носки. Если бы эта мысль пришла ему сразу после сна, то он бы помчался прям в запачканных штанах.

***

      Адрес Ивана он узнал настолько же случайно, насколько и его имя — он даже был там, один раз. Когда вместо уроков он пялился на чужие губы; что-ж, наверное, именно это повлияло на то, что теперь ему грозит пересдача.       Тилл предварительно ему названивает, убеждаясь, что Иван конченный и не спит в пять утра. А ещё удобно подворачивается, что ни одного из родителей сейчас нет дома — в этот момент, парень задумывается, что возможно сюжет в его снах не так уж плох и, пускай персонажи и дальше подстраиваются под него. Только это немного не сон, хотя очень похоже.       Ветер на улице приятный, волосы обдувает ветер, давая даже какого-то «пинка», бежать самому. Добирается быстро, дыхание сбивается, но это кажется незначительным, когда тебя всего колошматит. Будто на качель посадили и раскрутили до солнышка.       Оказываясь у двери, он первым делом восстанавливает дыхание. Стучится, пока двери благополучно не открывают и, не думая, толкает Ивана внутрь, заходя на порог — по-царски. Впрочем, того это не смущает. Его кажется, вообще ничего не смущает. — Привет, – говорит, взглядом изучает.       Тилл на нервах, ему удаётся формировать предложения, но не больше пары слов, а первое, что он говорит, это звучит эгоистично и странно: — У меня день рождение. — Поэтому, ты пришел ко мне так рано? – хмыкает Иван и Тилл обнаруживает, что закатывать глаза, это уже привычка, — поздравляю, но к сожалению, у меня нет тортика. — Заткнись! – дергает невнятно руками, делая большой, глубокий вдох.       Иван действительно затыкается — отчего парень обращает внимание на его одежду; домашняя, не как обычно. Строгая рубашка, пиджак там какой-нибудь — нет этого! И это так ему идёт, что становится на душе так тепло, что щеки снова заливаются краской.       Тилл в этой всей атмосфере, звучит по-особому дебильно, наверное, это все преувеличение мозга в пять утра, но тем не менее, что есть, то есть, как говорится (так никто не говорит). — Если бы ты так ходил в школу, было бы лучше, – Иван выгибает бровь. — Может ещё голым? – спрашивает, видно, что ему, блин, смешно. — Может, – отвечает Тилл на автомате, пробивая дно неловкости. Класс! Десять из десяти!       Мотает головой, будто собака, чтобы хоть как-то сбить это и, возможную температуру, а после, так, чтобы Иван не успел ответить, берет его за грудки, на скорости и почти без остановок проговаривая. Очень романтично: — Руки. На спине. Ты. Я. Холодные, как смерть. Слёзы, но спокойно. Затылок, поцелуй. Мы. Голые, – говорить точно разучился, вылез из пещеры, превратился в викинга, осталось дать дубинку и оставить голодать на день-два, тогда будет вообще: «Иван. Мясо. Съесть». — Чего? – спрашивает Иван, почему-то краснеет и Тилл улыбается, говорит одно слово. — Снишься, – тишина на мгновение, отдается в ушах гулом, он продолжает, — постоянно. Я постоянно думаю о тебе.       До Ивана кажется доходит, раз магическим образом, у стены оказывается Тилл.       Руки оказываются на спине, под футболкой — и эти касания так похожи, что на долю секунду, становится страшно. Хотя нет, это вранье — ему просто страшно. — Знаешь, у меня хоть и нет тортика, но я знаю, что подарю тебе.       И все «мечтания», грезы, сны, в миг оказываются правдой, а не абсурдом и бредом.       А поцелуй настоящим и, вот теперь, точно правдивым.