На привязи

Шань влетел в квартиру, словно выломал её. Куртка соскользнула с плеч, телефон с глухим стуком отлетел на диван. Он был злой, разгорячённый и мокрый — под дождём или под чьим-то взглядом, уже неважно. На кухне свет не горел. Только тусклое зарево от прикуренной сигареты. Тянь сидел в кресле, раскинув ноги и курил, как будто и не исчезал на две недели. — Ты охуел, — первым нарушил молчание Шань. Голос хрипел, предательски дрожал. — Ты скучал? — в голосе Тяня — ровное насмешливое спокойствие. Он встал, стряхнул пепел. Подошёл близко, слишком близко. — Я соскучился. Именно по тебе тосковал. Ну что, тронулся от счастья? Шань дёрнулся — хотел ударить. Но не смог. Только воздух порезал. Руки сжались в кулаки, но он только рвано дышал. Тянь уже у самого лица. Пальцы под подбородком. Сигарета всё ещё в другой руке. Он пахнет холодом, дымом и чужими воспоминаниями. — Где был? — Искал того, кто не будет трахать меня, как вещь, — выдохнул Шань. — Или хотя бы скажет, что я ему нужен. Хотя бы раз. Тишина. И потом — удар спиной о стену. Как хорошо и как приятно, уже хочется стонать. Тянь впечатывает его в стену взглядом. — Ты мне не нужен, — произнёс он спокойно. — Я знаю. — Ты — шлюха, Шань. — губы приподнялись в ухмылке. Шань рассмеялся. На мокрых ресницах — слёзы или дождь. — Трахни меня, как обычно, Тянь. Всё равно мы оба не умеем по-другому.

***

Шорох ткани. Влажные следы языка. Слюна как клей между ними. Он на коленях. Шань — уже там, там, где всегда. Внизу. Ниже плинтуса. У ног своего хозяина. Упирается лбом в бедро, руками — в пол, в реальность из которой выбраться не позволит собственный голод. Тянь тянет его за волосы. Сжимает, почти ласково массирует затылок, движущийся в рванном темпе. Совершенно нет желания отстранять его от себя. От своей разгоряченной плоти, покрытой выделениями из рта. — Дыши, — голос твёрдый, хриплый. Шань прикрывает глаза и подчиняется. Через слёзы, через боль в горле, через сдавленный рвотный спазм, но он снова чувствует, что жив и плачет от щемящей в груди радости. — Всё, хватит, — хрипит, пытаясь отстраниться. Но Тянь не останавливается. Скрежет его зубов отзывался дрожью у него под кожей. Тянет его наверх. Швыряет как помойную тряпку на диван. Срывает с него футболку. Укусы на груди — его излюбленное клеймо. — Я говорил тебе не влюбляться, — шепчет он в ухо, входя без предупреждения. Мышцы Шаня судорожно сжались — тело отказывалось принимать, но Тянь вдавливался медленно, сдавленно дыша, будто наслаждаясь каждым миллиметром сопротивления. Слишком сухо. — Говорил ведь? Мир теряет очертания. Шань захлёбывается криком. Рот смазанный в собственных выделениях не в состоянии вытянуть из горло слово. Тянь держит его за бёдра, как будто это якорь, как будто если отпустит — исчезнет. — Ты чертовски тугой, — прошипел он, вжимаясь ещё сильнее. — Знал бы ты, как я поэтому соскучился. Шань выгнулся, вскрикнув. То ли от боли, то ли от сладости боли. От звука, разрывающего гортань, воздух вибрировал. Тянь зажал его рот ладонью. — Заткнись. Все твои крики — для меня, а не для этих стен. Он двинулся. Сначала медленно, с садистской выдержкой, позволяя телу Шаня снова и снова привыкать, обжигаться. Потом — грубее и глубже. Бедра с хлопками встречались с его задницей. Шаня всего потряхивало. Каждое движение — будто удар плетью по внутренностям. Запах секса наполнил комнату. — Трахай меня сильнее, чтобы я забыл, как сильно тебя люблю, — выдавил Шань, голос хрипел, голос ломался. Тянь плюнул ему между лопаток. — Сам напросился. Ритм стал бешеным. Как будто пытался распороть его до дна, разорвать изнутри, забить гвоздь в самое сердце. Руки Шаня дрожали, не выдерживали, скользили по дивану. Он снова орал, теперь уже глухо, в ткань. — Скажи, чей ты? — Тянь вжал его грудью в спинку дивана. — Громче. — Ничей, — выдохнул Шань. — Я — ничей. За это его дернули назад, укусили за шею, зубы впились до крови. Тянь с жадностью начал слизывать её. — Ошибаешься. Шлёпок по заднице — звонкий, невыносимо интимный. И снова — толчок. Он ощущал, как тело пульсирует, как простата горит. Его тошнило от удовольствия, от боли, от предвкушения конца. Тянь зажал его за талию. Он стонал, глядя в спину Шаня, как в икону. — Ты — мой, — прошипел он, прикусив ухо. — Только мой. Навсегда. — Тянь, прошу. — ласково пропел Шань. Он не знает, слышит ли его Тянь. Но тот на мгновение замер. Пальцы сильнее вжались в кожу. Синие отметины скоро охватят собой все пространство. Станут еще одними свидетелями. А пока... — Ты сам всё усложняешь, — Тянь злится. — Сам лезешь. Сам хочешь. Сам… И, словно в подтверждение, кончил. Глубоко. Долго. До дрожи. До остановки дыхания. Как будто выжигал внутри своё имя семенем. Удовлетворение распространилось по всему телу от макушки до кончиков пальцев, расслабляя их. Оргазм накрыл обоих — он как наказание, обрушился внезапно. Тянь рухнул сверху. Накрыл его собой, будто пытался затушить пожар телом.

***

Тянь достаёт сигаретку и закуривает. Она прилипает к его искусанным потрескавшимся губам. И Шань сглатывает слюну, от зависти к ней. Тот так и не поцеловал его ни разу. Он отпечатал свой приход на его теле, но не на его губах. Тянь оставляет их девственно нетронутыми для себя. Шань лежит, измождённый, с засосами на груди, с красными глазами и с тишиной в голове. — Уходи, — шепчет он. — Я уже ушёл, — отвечает тот и выпускает дым ему в лицо. Он выходит, но характерного звука не последовало. Шань смотрит в потолок. — Ублюдок ушёл, но дверь за собой не закрыл. Никуда ты не денешься, Тянь, ведь я — единственный, кто все ещё продолжает тебя ждать. Он медленно провёл ладонью по лицу, на мгновение закрывая глаза. С губ сорвался тихий, хриплый смешок, который вскоре перерос в громкий смех. Шань опустил руку, и на его лице расплылась широкая улыбка. — Твоё место рядом со мной, любимый.