Please Don’t Go

Тем временем. Восточная часть Страны Огня. Небо над восточной границей висело низко, тяжело, будто сама природа пыталась придавить землю к корням и заставить её молчать. Свинцовые тучи слиплись над лесом плотным куполом, не пропуская ни солнца, ни надежды. Сосны скрипели под порывами ветра, их искривлённые ветви цеплялись друг за друга, словно старые пальцы, предупреждающие путников: дальше идти нельзя. Влажная земля пружинила под ногами, мох темнел от недавнего дождя, а между стволами тянулся запах меди, дыма и чего-то горького — почти лекарственного. Так пахнет поле боя после того, как крики уже стихли, но страх ещё не успел выветриться. Трое двигались в тени деревьев. Первый — Узумаки, слишком напряжённый для привычной стремительности, слишком тихий для того, кто обычно заполнял собой пространство одним только присутствием. Его плечи были подняты, кулаки сжимались и разжимались, а голубые глаза неотрывно скользили по тропе, будто он надеялся вырвать ответ из каждой сломанной ветки. Рядом шёл Ямато — точный, собранный, с лицом человека, который привык действовать там, где ошибка стоит не только жизни, но и всей операции. Командир с древесной стихией отмечал всё: глубину следов, направление ветра, влажность коры, разрыв травы, остаточный фон чакры. Позади, почти растворяясь в сумраке, двигался Хатаке. Молчаливый, закрытый, с тяжестью в каждом шаге. Не потому, что устал физически. Усталость была глубже. Его сердце осталось в лаборатории, у стеклянной капсулы, где розоволосая женщина дышала едва заметно, а пепельные цветы медленно прорастали сквозь её тело. Следы действительно были свежими. Разорванные бинты валялись у корней, один край почернел от ожога. На мокрой земле отпечатались хаотичные следы нескольких человек: кто-то бежал, кто-то падал, кто-то волок раненого, оставляя длинную борозду. В стороне, у поваленного ствола, лежал разломанный медицинский ящик. Ампулы рассыпались по мху, часть разбилась, и лекарственный запах смешался с кровью. Ямато присел, провёл пальцами по краю следа, затем поднял влажную землю к лицу. Его взгляд стал тяжелее. — Трое медиков, — сказал он негромко. — Двигались от временного лагеря к перевалу. Засада была здесь. Один умер почти сразу. Второго протащили к склону. Третий пытался уйти в сторону ручья. Наруто резко повернул голову. — Выжившие? — Один. Ненадолго. — Командир выпрямился, и в его голосе не было ни лишней мягкости, ни жестокости. Только факт. — Он успел передать сообщение патрулю. Ветер на мгновение стих. Даже деревья перестали скрипеть. — Какое? — спросил Копирующий ниндзя. Ямато посмотрел на обоих. — «Нам нужна либо Цунаде, либо Харуно». Эти слова не прозвучали громко, но ударили сильнее взрыва. Узумаки дёрнулся, словно хотел сразу броситься вперёд, туда, где за лесом мог скрываться враг. Жёлтая чакра вспыхнула на границе его контроля и тут же погасла: мужчина сжал зубы так сильно, что на скулах выступили желваки. — Они не могли знать, — произнёс он глухо. — Не могли. О ней знали только свои. — Или кто-то из «своих» уже не совсем свой, — сухо ответил Ямато. — Или противник наблюдает не за людьми, а за потоками чакры. За печатями. За тем, что мы считаем защищённым. Хатаке молчал. Его единственный глаз был направлен на землю, но видел он не только следы. Перед внутренним взором стояла другая картина: бледное лицо ученицы Пятой, серые лепестки на губах, дрожащая линия пульса на мониторе. Он вспомнил, как держал ладонь на холодном стекле и шептал ей обещание, которое не имел права нарушить. Вернуться. Достать её. Не опоздать. — Слишком точечно, — наконец сказал сереброволосый шиноби. — Они бьют по медикам, оставляют живых только для передачи слов и называют именно тех, кто способен вмешаться в болезнь. Это не просто запугивание. — Проверка реакции, — подхватил Ямато. — Хотят понять, кто выйдет. Кто сорвётся. Кто приведёт их к цели. Наруто стиснул кулаки. — Тогда они добились своего. Я сорвусь. — Нет, — голос Хатаке стал тихим, но острым. — Именно поэтому ты не сорвёшься. Блондин резко обернулся. В его глазах горела злость, но под ней жила боль — та самая, из-за которой он и мог потерять рассудок. — Она там умирает, Какаши-сенсей. А эти ублюдки ходят по нашей земле и называют её так, будто она вещь. — Я знаю, — ответил бывший капитан АНБУ. И в этих двух словах было столько тьмы, что Узумаки замолчал. — Поэтому мы не дадим им получить ни её, ни Цунаде. И не дадим себе стать удобной приманкой. Командир разведки кивнул. — Только сбор данных. Никакого открытого боя. Если увидим лагерь — считаем численность, фиксируем технику, ищем лидера. Приоритет — информация. — А если заложники? — спросил Наруто, уже тише. — Тогда действуем по ситуации, — ответил Ямато. — Но без героизма. Героизм сейчас может убить тех, кого мы пытаемся спасти. Слова повисли тяжело. Узумаки отвернулся, провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть с себя бессилие. Потом коротко кивнул. … Они двинулись дальше. Лес постепенно менялся. Птицы исчезли. Вместо влажной земли под ногами появился сухой, ломкий мох, хотя дождь прошёл совсем недавно. На коре сосен проступали тонкие серые линии, похожие на сосуды. В нескольких местах ветви были будто выжжены изнутри: внешне целые, но стоило задеть пальцем — рассыпались чёрной пылью. Ямато поднял руку, останавливая группу. На мху впереди тлел знак — тонкая спираль, выжженная в землю. Чакра в ней ещё теплилась, не распадаясь, а словно ждала прикосновения. Хатаке опустился рядом. Шаринган под повязкой откликнулся болью, будто сам почувствовал знакомый резонанс. Он убрал ткань, и красный глаз медленно начал вращаться, считывая узор. — Это та же метка, — сказал мужчина глухо. — Такая была на ней после возвращения из прошлого. Наруто резко вдохнул. — Значит, они связаны с тем разломом? — Или умеют пользоваться тем же механизмом, — ответил Ямато. — Пространство, печати, болезнь, Бьякуго… всё завязано в один узел. Копирующий ниндзя протянул руку, но не коснулся символа. Внутри спирали, если смотреть шаринганом, пульсировали тонкие нити: пепельно-серые, с едва заметным серебром. Чужая чакра переплеталась с медицинской структурой, имитируя естественный поток. Подмена. Не грубое проклятие, не обычная печать, а искусная хирургия на уровне самой сути чакры. — Они не просто заражают, — произнёс Хатаке. — Они переписывают ответ тела. Заставляют защиту принимать угрозу за часть хозяина. — Поэтому Бьякуго не сработало, — тихо сказал Ямато. Наруто резко ударил кулаком по ближайшему стволу. Дерево треснуло, но не упало. — Кто вообще способен на такое? Вопрос остался без ответа. Где-то впереди, за плотной стеной леса, тонко зазвенела чакровая ловушка. Не активированная — предупреждающая. Их заметили. Или хотели, чтобы они поняли: их заметили. Хатаке медленно поднялся. На лице под маской не было ничего лишнего, но взгляд стал холоднее. — Нас не просто заманивают, — сказал он. — Нас ведут по следу. Ямато выпрямился, складывая печати. — Тогда будем идти так, будто уже окружены. — Мы и так окружены, — мрачно бросил Узумаки. — Просто враг пока не показал лицо. Сереброволосый шиноби посмотрел вглубь леса. Ветер снова зашевелил сосны, и в их скрипе ему послышался шелест пепельных лепестков. — Покажет, — произнёс он. — Такие любят смотреть, как жертва понимает правила игры.

***

Коноха. Лаборатория Цунаде. В это же время подземное помещение госпиталя жило своим отдельным, тяжёлым ритмом. Аппараты гудели, капельницы отсчитывали секунды, чакровая капсула мерцала ровным холодным светом. За стеклом лежала Харуно — неподвижная, почти прозрачная от бледности. Пепельные лепестки больше не сыпались так густо, как раньше, но корни никуда не исчезли. Они держали её изнутри: в лёгких, в горле, вдоль нервных окончаний, вокруг печати на лбу, где Бьякуго то вспыхивало, то гасло, будто кто-то закрывал свет ладонью. У изголовья сидела Яманака. Светлые волосы были собраны небрежно, под глазами залегли тени. Взгляд главы клана менталистов стал жёстче за последние сутки; слёзы закончились, оставив после себя сухую, почти злую решимость. Рядом стояла наследница Хьюга. Белые глаза были активированы, вены у висков проступали тонкими линиями. Она смотрела не на тело подруги, а сквозь него — туда, где чакра цеплялась за жизнь. — Сердечный центр стабилизирован, — прошептала Хината. — Но поток всё ещё рваный. В районе Бьякуго чужая оболочка. Она тонкая… но плотная. Как плёнка поверх раны. Ино кивнула, не отрывая ладоней от края капсулы. — Я чувствую её. Слабее, чем раньше, но она там. После Какаши сад внутри изменился. Болезнь отступила, но не умерла. Она теперь держит не тело, а решение. — Решение жить? — тихо спросила Хьюга. — Да. И страх, что жить будет больнее, чем исчезнуть. Эти слова прозвучали слишком тихо, но Шизуне, стоявшая у панели, всё равно услышала. Помощница Пятой опустила глаза к графикам, где линия дыхания розоволосой медички то поднималась, то проваливалась. Сакура всегда казалась тем человеком, который будет держать других, даже когда сама стоит на последнем краю. Видеть её такой — неподвижной, хрупкой, превращённой собственным сердцем в поле боя — было почти невыносимо. Цунаде стояла чуть поодаль. Наставница не двигалась, руки скрещены на груди, лицо непроницаемо. Но каждый, кто знал Пятую достаточно близко, увидел бы: она едва удерживает себя от того, чтобы разбить капсулу кулаком, вырвать ученицу из стекла, из болезни, из самой смерти. Только опыт целителя не позволял ей сделать бесполезную глупость. — Ино, — сказала Сенджу. — Если идёшь внутрь, ты не споришь с болезнью. Не ломай её лоб в лоб. Она питается сопротивлением. Ищи Сакуру. Не цветы. Не корни. Её. Яманака медленно вдохнула. — Я знаю. — Нет, — жёстко отрезала старшая женщина. — Ты думаешь, что знаешь. А там всё будет пытаться убедить тебя, что ты виновата, что опоздала, что подруга уже выбрала конец. Не слушай. Ханахаки говорит голосом боли. А боль всегда врёт, когда хочет удержать. Ино подняла взгляд. На мгновение в её глазах мелькнула девочка из Академии — та, что спорила с Сакурой из-за Саске, дралась за внимание, злилась, плакала и всё равно первой протягивала руку. Потом эта девочка исчезла. Осталась взрослая женщина, сенсор, глава клана, подруга. — Я верну её, — сказала она. — Или хотя бы передам, что мы ждём. Хината коснулась её плеча. — Я прослежу за нервными импульсами. Если поток начнёт проваливаться, потяну тебя обратно. — Не раньше, чем я найду её. Белоглазая куноичи не ответила сразу. Потом кивнула. — Только не потеряй себя. Ино позволила себе слабую улыбку. — Яманака умеют ходить по чужим головам и возвращаться. Должна же быть хоть какая-то польза от фамильной привычки. Шизуне нервно выдохнула. Даже Цунаде едва заметно смягчила взгляд. … Светловолосая женщина сложила печати. На полу вокруг капсулы вспыхнули заранее нанесённые символы ментальной стабилизации. Тонкие линии чакры поднялись вверх, обвивая стекло, её руки, запястья Хинаты, пульсирующую точку на лбу Сакуры. — Shintenshin no Jutsu… Мир вокруг растянулся и исчез.

***

Подсознание. Поле между снами. Сначала была тьма. Не пустая — дышащая. Она давила на плечи, липла к коже, шептала без слов. Потом из темноты проступил белёсый туман, стелющийся по земле, как выдох умирающего человека. Ино открыла глаза уже внутри чужого мира. Перед ней тянулся лес. Но не живой. Деревья были серыми, выжженными, похожими на сосуды чакры, растрескавшиеся от перенапряжения. Их ветви извивались в воздухе, будто пальцы, застывшие в мольбе. Под ногами хрустели сухие лепестки: пепельные, ломкие, с тонкими алыми прожилками. Где-то далеко гудело огромное дерево — сердце болезни, которое ещё не сдалось. Воздух пах пеплом, старой кровью и озоном. Последний запах был слабым, но упрямым. След Хатаке. Он уже прошёл здесь, прорвал первую стену, оставил в этом мёртвом саду нить, по которой можно было идти. — Значит, ты действительно дошёл до неё, — прошептала Яманака. — Теперь моя очередь. Она двинулась вперёд. С каждым шагом пространство показывало ей обломки чужой памяти. Не просто картинки — раны, застывшие в форме воспоминаний. Поле боя. Ночь. Дождь смешивается с пылью и кровью. Какаши пошатывается, жилет пропитан тёмным пятном, дыхание сбито. Харуно стоит за его спиной на коленях, руки светятся медицинской чакрой. Пальцы дрожат, но работа точна до жестокости. Она зашивает плоть, удерживает сосуды, останавливает кровь, а внутри кричит: «Не двигайся. Дай мне спасти тебя. Дай мне хоть раз быть рядом не только потому, что я врач». Он молчит. Как всегда. Принимает помощь, но не видит, как много в ней невысказанного. Картина треснула, осыпалась лепестками. Следующая — похороны. Небо в Конохе проливается бесконечным дождём. Чёрные одежды, мокрые волосы, тяжёлые лица. Подруга с розовыми волосами стоит прямо, слишком прямо для человека, которого вот-вот сломает. Рядом Ино — младше, растеряннее, сжимает её руку, но не знает, что сказать. «Он был хорошим человеком», — звучит чей-то голос. Харуно кивает, а внутри повторяет: «Я должна была спасти. Я всегда должна. Если не я — кто?» Вина душит сильнее, чем траурные ленты на могилах. Туман снова сдвинулся.

***

🌸 Закрытая дверь. Тёмный коридор. Перед ней — дверь в кабинет. За ней слышались голоса: Какаши, Цунаде. Разговоры о стратегиях, планах, судьбе деревни. Ни единого слова о ней. Сакура прижалась лбом к холодному дереву, вцепилась пальцами в раму. Внутри рвалось: «Скажи хоть что-то. Я же рядом. Всегда рядом. Почему ты не видишь меня?» Она сделала шаг назад. Лицо застыло, губы сложились в улыбку — ровную, натянутую. Спина выпрямилась. И она пошла по пустому коридору, сжимая кулаки так, что ногти врезались в ладони. Ино смотрела на это и чувствовала, как у неё стынет кровь. Каждая картина была не просто памятью — это были открытые раны, в которых застряла Сакура. — Она тонет в этом, — прошептала Яманака, сдавленно, почти не дыша. — Не болезнь… это её собственная боль превратилась в корни. Мёртвые ветви вокруг дрогнули. Будто мир услышал её и ответил. Из земли потянулись тонкие лозы, пытаясь обвить её щиколотки. Ино отступила, сложила печать, отсекая чужое воздействие ментальным импульсом. Лозы зашипели, осыпались пеплом, но тут же начали расти снова. — Не выйдет, — сказала блондинка сквозь зубы. — Я слишком давно знаю её боль, чтобы испугаться её формы. Она пошла дальше. Воспоминания мелькали по обе стороны: Академия, где две девочки спорят из-за мальчика с тёмными глазами; первый разбитый кунай; ночи в госпитале после Пейна; война, где Харуно стоит рядом с Наруто и Саске и впервые не чувствует себя лишней; затем — тишина после победы, когда все празднуют, а медик сидит в операционной, потому что победа всегда заканчивается работой врачей. Ино видела и себя. Смеющуюся. Злящуюся. Кричащую: «Лобастая!» — и тут же протягивающую руку. Видела, как много раз не замечала, что подруга улыбается слишком ровно. Как привыкла думать: Сакура сильная, справится. Эта мысль обожгла. — Прости, — прошептала она. — Мы слишком часто верили в твою силу и забывали спросить, больно ли тебе. Под ногами вдруг распустился цветок. Бледно-розовый, с пепельной каймой. Потом второй. Третий. Хрупкие, но живые. Яманака присела, коснулась лепестка. Он был тёплым. — Надежда, — выдохнула она. — Ты всё ещё держишься. Впереди выросла арка из переплетённых ветвей. За ней сад менялся: серый уступал место тусклому розовому, воздух становился теплее, но в центре всё ещё стояло большое дерево с чёрными корнями. Они уходили в землю и в небо одновременно, будто держали этот мир с двух сторон. Под деревом сидела Харуно. Она была босой, в простом светлом платье, с растрёпанными потускневшими волосами. Кожа на руках и шее покрылась трещинами, похожими на кору, но пальцы снова были человеческими. Не ветвями. На запястье тлела серебристая нить Бьякуго, слабая, но живая. Лицо девушки казалось спокойным — слишком спокойным для того, кто больше не ждёт спасения. — Ты пришла, — голос розоволосой прозвучал сипло, будто его пришлось вытаскивать из-под земли. — Зачем? Ино остановилась в нескольких шагах. Сердце болезненно сжалось. — Потому что ты моя подруга. Потому что я опоздала уже достаточно раз. — Здесь всё уже кончено. — Врёшь, — резко сказала блондинка. Сакура подняла глаза. В них не было злости. Только усталость. — Ты всегда так говорила, когда боялась заплакать. Яманака усмехнулась сквозь боль. — А ты всегда улыбалась, когда хотела развалиться. Видимо, обе не сильно поумнели. На губах Харуно едва дрогнула тень улыбки, но тут же исчезла. — Какаши был здесь. — Знаю. — Он сказал… — голос сорвался. — Он сказал то, что я так долго хотела услышать. И всё равно я не проснулась. Значит, что-то не так. Значит, я не верю. Или не могу. Ино подошла ближе, медленно, чтобы не спугнуть. — Ты боишься, что он пришёл спасать тебя из чувства долга. — Он всегда спасает. Таков он. — Сакура сжала пальцы на коленях. Из трещин на коже просочился серебристый свет. — Какаши не умеет проходить мимо чужой боли. А я… я не хочу быть ещё одной болью, которую он обязан нести. — Тогда слушай меня внимательно, — голос главы клана Яманака стал жёстче. — Я видела его после твоего сознания. Он не выглядел как человек, исполнивший долг. Он выглядел так, будто его разорвали изнутри и оставили только одну мысль: вернуть тебя. Это не жалость. Не вина. Не привычка спасать. Это любовь, Сакура. Просто у него она такая же упрямая и молчаливая, как ты сама. Харуно вздрогнула. Вокруг дерева прошла рябь. Несколько пепельных цветов осыпались, не успев раскрыться. — А если я проснусь… и всё снова станет сложным? — Станет, — честно ответила Ино. — Будет страшно. Больно. Неловко. Возможно, вы оба наговорите глупостей. Возможно, Цунаде накричит на вас так, что стены госпиталя треснут. Наруто будет реветь и делать вид, что не ревёт. Я тоже, скорее всего, наору. Но это жизнь. Не идеальная, не красивая, не удобная. Настоящая. Сакура закрыла глаза. По щеке скатилась слеза, а вместе с ней — крошечный лепесток, который растаял, не долетев до земли. — Я устала быть нужной всем и никому — просто любимой. — Тогда вернись и потребуй этого, — сказала Яманака. — Не как медик. Не как героиня. Не как ученица Цунаде. Как женщина, которая имеет право жить не только ради чужих ран. Земля под ними дрогнула. Чёрные корни у основания дерева ожили, зашевелились, будто услышали угрозу. Один хлестнул по воздуху, но Ино успела отскочить. Второй обвился вокруг лодыжки Харуно, заставляя её вскрикнуть. — Видишь? — блондинка бросилась к ней. — Оно боится твоего выбора! — Я не могу… — Можешь! — Мне страшно! — И мне страшно! — крикнула Ино, хватая её за руку. — Но я всё равно здесь! В этот миг пространство вокруг треснуло, и обе услышали далёкий голос Хинаты — будто из-под воды: — Ино… поток усиливается… но корни тянут вас глубже… Сад завыл. Да, именно завыл: ветви, цветы, земля, само серое небо. Ханахаки пыталось удержать свою добычу. Чёрные лозы обвили ноги Харуно, потянули вниз. Кожа на её руках снова начала деревенеть, трещины поползли выше, к плечам. — Не отпускай! — крикнула Яманака. — Я не хочу умирать, — выдохнула Сакура, и в этих словах наконец не было спокойствия. Была жизнь. Страх. Боль. Желание. — Я хочу домой. — Тогда скажи это громче! Розоволосая подняла голову. На лбу вспыхнула печать Бьякуго — не ярко, но отчётливо. Серебряный свет пробежал по её коже, разрывая древесные трещины. — Я хочу жить! Сад взорвался светом.

***

Реальность встретила Ино резким вдохом. Тело дёрнулось, руки судорожно вцепились в край капсулы. Хината удержала её, не дав упасть. Белоглазая куноичи была бледна, но в её взгляде горела надежда. — Поток изменился, — прошептала наследница Хьюга. — Бьякуго откликнулось. Слабый импульс, но настоящий. Шизуне бросилась к панели. Графики дрожали, перестраивались, линия дыхания поднималась выше. Внутри капсулы лепестки на коже Харуно начали темнеть, осыпаясь сухой пылью. На лбу подруги вспыхнула печать — едва заметная, как первая искра в холодном очаге. Цунаде шагнула ближе. Впервые за долгое время лицо наставницы дрогнуло. — Давай, девочка, — прошептала она. — Только не останавливайся. Ино, тяжело дыша, посмотрела на стекло. — Она хочет жить, — сказала блондинка. — Теперь нужно снять блокировку. И нужен Какаши. — Он на миссии, — напомнила Шизуне. — Тогда пусть возвращается быстрее, — резко ответила Яманака. — Потому что она сделала свой шаг. Теперь его очередь не опоздать.

***

Госпиталь. Поздний вечер. Коридор у лаборатории пах антисептиком, ромашкой и мокрой одеждой — кто-то из дежурных недавно вернулся с улицы. Свет ламп мерцал неровно, отражаясь на кафеле. Шизуне шла быстро, прижимая к груди свиток с обновлёнными анализами, когда у двери её остановили. Трое подростков стояли в тени. Старший — высокий, с собранными тёмными волосами, слишком спокойный для своего возраста. Девушка рядом держала подбородок прямо, но пальцы сжимали ремешок сумки так крепко, что побелели костяшки. Младший мальчик с длинной чёлкой выглядел так, будто всю дорогу заставлял себя не плакать и теперь держался только на упрямстве. Помощница Пятой сначала не поняла, кто перед ней. Потом сердце болезненно сжалось. Ученики Харуно. — Простите, что без разрешения, — заговорил старший. Голос был ровным, но в нём слышалась обида, накопленная за дни ожидания. — Но вы забыли. Мы тоже её люди. Девушка сделала шаг вперёд. — Нам говорили ждать. Мы ждали. Потом сказали, что Сакура-сенсей вернулась. Потом — что она занята. Потом вообще перестали отвечать. Мы не дети, Шизуне-сама. Она наш наставник. Младший поднял глаза. — Она спасла нас. Последнее, что сказала, — бежать. Мы убежали. А теперь даже не знаем, жива ли она. Шизуне закрыла глаза. Вина ударила сильнее усталости. В суматохе, страхе, приказах, тайных решениях они действительно забыли о тех, кого Харуно учила, защищала, за кого шагнула в разлом. — Это моя ошибка, — тихо сказала женщина. — Я должна была позвать вас раньше. — Мы можем увидеть её? — спросила девочка. В голосе не было истерики. Только просьба, от которой становилось больнее. — Хотя бы издалека. Шизуне колебалась. Болезнь реагировала на прикосновения, на эмоции, на резкие всплески чакры. Но после слов Ино — после того, как сама Сакура выбрала жить — отказывать этим детям казалось уже жестокостью. — Да, — наконец сказала помощница Пятой. — Но вы слушаете каждое моё слово. Не касаться капсулы. Не повышать голос. Не выпускать чакру. Она слышит… возможно. Но реагирует тяжело. Троица кивнула почти одновременно. По дороге к палате изоляции никто не говорил. Только шаги по кафелю и далёкий гул аппаратуры. У самой двери младший ученик вдруг остановился. — Она знает, что мы ждали? — спросил он. Шизуне посмотрела на него и впервые за эти сутки позволила себе настоящую, пусть и печальную улыбку. — Думаю, сейчас узнает.

***

Палата встретила их холодом и светом. В центре стояла капсула, окружённая печатями и приборами. Внутри лежала наставница: бледная, неподвижная, с тонкими древесными прожилками под кожей. На левой ладони дрожал один-единственный бутон — пепельно-серый, почти закрытый. Ученики замерли. Девушка прикрыла рот ладонью. Старший сжал плечи так, будто принял удар. Младший шагнул вперёд, но остановился, вспомнив предупреждение. — Что с ней?.. — выдавил он. Ино, сидевшая рядом на стуле, подняла усталый взгляд. — Ханахаки. Очень тяжёлая форма. Девочка резко вскинула голову. — Ханахаки? В нашей семье рассказывали об этом. У бабушки была сестра… она тоже кашляла цветами. Яманака напряглась. — Что ты знаешь? — Немного. Бабушка говорила: болезнь нельзя просто вырезать. Если вырвать цветы без ответа сердца — человек забывает любовь, но теряет часть себя. А если форма связана с печатью… — девочка побледнела, но продолжила: — Тогда нужно не только взаимное чувство. Нужно, чтобы тот, кто любит, помог телу вспомнить, что оно живое. Через главный источник чакры. Шизуне и Ино переглянулись. — Бьякуго, — прошептала помощница Пятой. Хината, стоявшая у капсулы, снова активировала Бьякуган. Белые глаза сузились, вены у висков стали резче. Она долго молчала, затем сказала глухо: — Вокруг печати действительно оболочка. Чужая чакра. Как плёнка поверх сигнала. Но после внутреннего контакта она стала тоньше. — Значит, Ино смогла расшатать блокировку, — быстро произнесла Шизуне. — Если снять её полностью, тело Сакуры снова начнёт бороться. — Но нужен проводник, — добавила Яманака. Голос был хриплым от усталости, но твёрдым. — Тот, чья чакра уже была внутри. Тот, кого она услышала. Ответ знали все. Хатаке. … За стеклом, словно откликаясь на это имя, пепельный бутон дрогнул. Его лепестки чуть раскрылись, и внутри мелькнул слабый розовый свет. Ещё живой.