В логове вьюги

      Ледяной ветер выл, как раненый зверь, швыряя колючий снег в лицо Герде. Она спотыкалась, проваливаясь в сугробы, ее тонкие башмачки промокли насквозь. Слезы замерзали на щеках, но страх был сильнее холода — страх за Кая, затерянного в ледяном царстве Снежной Королевы. Вдруг из белой мглы вынырнули тени. Грубые голоса, бряцание оружия. Разбойники. Герда сжалась в комок, ожидая худшего.       Её окружили. Лица, обветренные и жесткие. Но одно выделялась. Девушка. Невысокая, крепкая, с тёмными, растрепанными волосами и глазами, в которых смешались дерзость и какая-то дикая тоска. Она грубо схватила Герду за подбородок, заставив поднять голову.       — Ну и пташка! — хрипло рассмеялась она. — Совсем замерзла, бедняжка. Куда путь держишь, глупышка? Одинокой в такую пургу?       — К… к Снежной Королеве, — прошептала Герда, дрожа всем телом. — Ищу Кая.       Разбойница прищурилась. В ее взгляде мелькнуло что-то неуловимое — насмешка? Удивление? Жалость? Кто-то из банды грубо толкнул Герду. — Бросим в сугроб, пусть дорогу караулит! — гаркнул здоровяк.       Разбойница молниеносно шагнула вперед, отшвырнув здоровяка так, что он грохнулся в снег.       — Моя! — прогремел ее голос, не терпящий возражений. — Кто тронет — тому выколю глаза медвежьей костью! Поняли? Марш к кострам!       Она небрежно, но крепко обхватила Герду за плечи и потащила за собой, сквозь снежную завесу, к огромным, трещащим кострам в пещере — их логову. Запах дыма, жареного мяса, влажной шерсти и чего-то дикого, незнакомого ударил Герде в нос. Разбойница толкнула ее на груду медвежьих шкур у самого жаркого костра.       — Грейся, солнышко, — бросила она, но в голосе не было прежней насмешки. — А то растаешь раньше времени.       Она сбросила свою лохматую волчью шубу, осталась в простеганной куртке и грубых штанах. Герда, дрожа, протянула руки к огню. Она видела, как Разбойница отдавала короткие, резкие приказы, как бандиты ее слушались, побаиваясь. Видела глубокую царапину на ее загорелой руке.       Позже, когда в пещере воцарился полумрак, нарушаемый только треском пламени и храпом спящих разбойников, Разбойница подошла к Герде. Она несла чашку с дымящимся бульоном и тряпку.       — Дай руку, — приказала она тише обычного, садясь рядом. Герда робко протянула руку с обмороженными пальцами. Разбойница взяла ее в свои — сильные, шершавые, с обкусанными ногтями, но удивительно осторожные. Она стала нежно растирать пальцы Герды, согревая их дыханием и теплом своих ладоней. Герда вздрогнула от прикосновения, но не боли — от неожиданной теплоты, струившейся от этих грубых рук.       — Дура ты, Герда, — прошептала Разбойница, не глядя на нее, сосредоточенно работая. — Искать кого-то в царстве льда… Одна… Ты же слабая. Хрупкая.       Герда почувствовала, как по щекам текут уже теплые слезы. Не от страха. От чего-то другого. От этой странной заботы. Она подняла глаза и увидела, что Разбойница смотрит на нее. Не с насмешкой, не со злостью. .       — А ты… сильная, — тихо сказала Герда.       Разбойница фыркнула, но уголки ее губ дрогнули. Она дотронулась до слезы на щеке Герды, смахнула ее подушечкой большого пальца. Прикосновение было обжигающе нежным.       — Сильная? — она усмехнулась, но беззлобно. — Сила — она холодная. Как лед. А ты… ты теплая. Вот здесь, — ее шершавый палец коснулся виска Герды, затем скользнул по щеке к уголку губ. — И здесь. Такая теплая, что… что аж до блевотины.       Они замерли. Треск костра был единственным звуком. Мир сузился до круга теплого света, до двух пар глаз. Герда увидела в карих глазах Разбойницы не дикую зверя, а отражение пламени — тревожное, живое, одинокое. Она невольно наклонилась ближе. Разбойница не отстранилась. Ее дыхание, грубое и неритмичное, коснулось лица Герды.       Поцелуй был неожиданным, как удар молнии в тишине. Не Герды. Разбойницы. Она просто притянула Герду к себе, крепко обхватив за спину, и прижала свои губы к ее губам. Грубо? Нет. Стремительно, да. Отчаянно. Но в этом прикосновении была вся накопившаяся тоска по теплу, по чему-то нежному в ее жестоком мире. Герда не сопротивлялась.       Они расцепились, запыхавшись. Разбойница смотрела на Герду широко раскрытыми глазами, будто сама не верила в содеянное. Затем на ее лице появилось что-то похожее на растерянность и даже страх. Герда сделала то, что велело ей сердце. Она сама прикоснулась к лицу Разбойницы. К шершавой щеке, к резкой линии скулы, черным, коротким прядям. Она погладила их, заправила за ухо. Разбойница вздрогнула, как от прикосновения к раскаленному железу, но не отвела голову. Ее глаза закрылись, длинные черные ресницы легли тенью на щеки. Она издала тихий, почти кошачий звук — смесь вздоха и рычания.       Герда продолжила. Ее пальцы, уже согретые, осторожно скользили по виску Разбойницы, по сильной шее, спускались к ключице, скрытой под грубой тканью. Она чувствовала под пальцами биение живой, горячей крови, напряжение мышц, которое постепенно начало таять, как лед под первым весенним солнцем. Разбойница наклонила голову, уткнувшись лбом в плечо Герды. Ее дыхание стало глубже, ровнее. Ее сильные руки, которые могли сломать хребет волку, теперь лишь мягко, почти неуверенно, обнимали Герду за талию, прижимая к себе.       — Горячо… — прошептала Разбойница в ткань платья Герды, ее голос был хриплым, сдавленным. — Ты будто кипяток…       Они сидели так, укрытые медвежьей шкурой, слившись в странном, нежном объятии. Огонь рисовал танцующие тени на стенах пещеры. Жестокий мир с его льдом, погонями и опасностями остался за пределами этого маленького круга света и тепла. Герда гладила рыжие волосы Разбойницы, чувствуя, как под ее пальцами дрожит это дикое, одинокое существо, нашедшее наконец причал. Разбойница в ответ лишь крепче прижималась к ней, ее дыхание становилось все тише, глубже, умиротворенным.       Они сидели так, укрытые медвежьей шкурой, слившись в странном, нежном объятии. Огонь рисовал танцующие тени на стенах пещеры. Жестокий мир с его льдом, погонями и опасностями остался за пределами этого маленького круга света и тепла. Герда гладила темные волосы Разбойницы, чувствуя, как под ее пальцами дрожит это дикое, одинокое существо, нашедшее наконец причал. Разбойница в ответ лишь крепче прижималась к ней, ее дыхание становилось все тише, глубже, умиротворенным.              Но умиротворение было обманчивым. Дыхание Разбойницы, только что ровное, снова участилось. Ее руки на талии Герды сжались сильнее, пальцы впились в ткань платья, не причиняя боли, но выражая внезапную, неистовую потребность. Она оторвала лицо от плеча Герды. Ее глаза, широко раскрытые, пылали в полумраке, отражая огонь, пожар. В них не было растерянности, только голод.       Ее рука, шершавая и сильная, дрожа, скользнула по спине Герды вверх. Большие пальцы нащупали шнуровку платья у шеи. Разбойница замерла, вопросительно глядя в глаза Герде. В этом взгляде была мольба и предупреждение.              Герда не отвела взгляда. Ее собственное сердце колотилось, как птица в клетке. Страх? Да. Но сильнее страха было щемящее чувство близости, жажда разделить эту жгучую дрожь, отдать частичку своего тепла той, что так отчаянно в нем нуждалась. Она медленно, давая время отпрянуть, наклонилась и коснулась губами уголка рта Разбойницы. Легко.              Это было как искра в порох. Разбойница издала сдавленный рык. Ее пальцы дернули шнуровку — небрежно, резко, но так, чтобы не порвать ткань. Грубая куртка и платье оказались преградой, слишком толстой для этой внезапной ярости желания. С раздраженным вскриком, больше похожим на рычание, Разбойница оторвалась, схватила край своей простеганной курточки и стянула ее через голову, швырнув в темноту. Осталась только тонкая, потрепанная рубаха из грубого льна, обрисовывающая крепкие плечи, маленькую грудь, плоский живот. На загорелой коже блестели старые шрамы и свежая царапина.              Она снова притянула к себе Герду, но теперь между ними оставался лишь тонкий слой ткани. Жар от ее тела обжег Герду сквозь платье. Руки Разбойницы скользнули под медвежью шкуру, обхватив Герду за бедра, прижимая ее к себе так плотно, что дыхание перехватило. Их тела слились в линии, выпуклости и впадины идеально подошли друг к другу. Разбойница прижалась лбом ко лбу Герды, их носы соприкасались, дыхание смешалось — грубое и прерывистое с одной стороны, учащенное и нежное — с другой.              — Ты… — прошептала Разбойница, и голос ее сорвался. — Ты везде… такая… мягкая… — ее губы, обветренные и твердые, скользнули по щеке Герды к уху, к чувствительной шее. Прикосновение было влажным, горячим, исследующим. Герда вскрикнула от неожиданной волны ощущений, вцепившись пальцами в сильные плечи Разбойницы. Казалось, кожа под ее губами плавилась.              Рука Разбойницы, неуверенная, но решительная, пробралась между их тел. Шершавые пальцы нащупали подол платья Герды, заскользили вверх по голой икроножной мышце, вызывая мурашки. Движение было робким вопреки всей дерзости Разбойницы — словно она прикасалась к чему-то хрупкому и невероятно ценному. Ее пальцы дрожали. Они поднялись выше, коснулись внутренней стороны бедра Герды, скользнули по нежной коже под коленкой. Герда вздрогнула всем телом, не от страха, а от нахлынувшего тепла, сладкого и томного, разливающегося из самой глубины. Она прижалась к Разбойнице, чувствуя, как ее собственное тело отзывается на эти робкие, жадные прикосновения — влажным теплом между ног, учащенным пульсом в висках.              Разбойница почувствовала этот ответ. Ее дыхание стало прерывистым, как у загнанного зверя. Она втянула воздух носом, и в этом движении было что-то животное, первобытное. Ее губы нашли губы Герды снова, но теперь поцелуй был не быстрым, а глубоким, исследующим, властным. Она вбирала в себя дыхание Герды, ее тихие стоны, ее тепло. Ее рука, набравшись смелости, двинулась выше по бедру Герды, под платьем, к источнику жара и влаги. Пальцы коснулись нежной кожи внутренней поверхности бедра, совсем близко к лону.              Герда замерла. Весь мир сузился до точки соприкосновения этих шершавых пальцев с ее клитором, до жара их тел под шкурой, до влажного плена поцелуя. Она почувствовала, как Разбойница напряглась, готовая отпрянуть при малейшем знаке протеста. Но протеста не было. Было лишь ожидание. Герда сама подвинула бедро навстречу прикосновению, глубже впуская шершавую ладонь. Тихий, почти неслышный стон вырвался из ее груди прямо в губы Разбойницы.              Этот звук стал для Разбойницы разрешением и приказом одновременно. Ее пальцы, все еще дрожа, но уже увереннее, вошли во влажную теплоту. Неловкие неумелые движения заставило Герду выгнуться в ее объятиях, как тетиву лука. Разбойница оторвалась от поцелуя, ее глаза лихорадочно блестели, следя за каждой гримасой удовольствия, каждой судорогой на лице Герды. Она словно училась, запоминала, как это — дарить наслаждение. Ее движения становились чуть смелее, чуть точнее, подсказываемые тихими вздохами и дрожью. Она смотрела, как лицо Герды преображается — страх и нерешительность таяли, уступая место концентрации, а затем и туману нарастающего удовольствия. Это было похоже на чудо — видеть, как эта хрупкая «пташка» расцветает в ее сильных, грубых руках, доверяя ей самое сокровенное.              Герда вцепилась в плечи Разбойницы, чувствуя, как волны тепла накатывают все сильнее, там, где двигались пальцы. Ее дыхание превратилось в прерывистые всхлипы. Разбойница прижалась губами к ее шее, прикусила мочку уха — грубо, но это лишь подстегнуло волну. И когда наконец нахлынула разрядка — теплая, медленная, всепоглощающая, Герда застыла, зажмурившись, ее тело выгнулось в последнем судорожном рывке, а затем обмякло, безвольно утонув в объятиях Разбойницы.              Тишину нарушал только треск костра и их тяжелое, сплетенное дыхание. Разбойница не убирала руки. Она прижимала Герду к себе, ее лицо было спрятано в шее девушки. Герда чувствовала, как бешено стучит сердце Разбойницы у нее под щекой, как дрожат ее сильные руки. Грубая ладонь все еще лежала на влажном бедре Герды под платьем.       Герда она прижалась к грубой рубахе Разбойницы, чувствуя ее запах: дым, пот, дикая свобода и что-то новое, свое, родное. Она протянула руку и осторожно коснулась лица Разбойницы. Разбойница вздрогнула, но не отстранилась. Она лишь крепче прижала Герду к себе, как будто боялась, что это тепло ускользнет с рассветом.       Снаружи бушевала вьюга.