Addiction

      Натаниэль не помнил как и когда это все началось. Вернее, когда это началось, он помнил, он не был уверен почему они оказались именно в этой точке, когда становится все равно на рамки, ограничения, наложенные на них обстоятельствами и четко выстроенной иерархией их положения; он не знал, что именно привело их сюда, ведь около полугода назад, все это было не более чем попыткой спасти себя, своих людей, заменивших ему семью, и поставить на место человека, возомнившего себя Богом, решившим, что он может вершить чужие судьбы.       Натаниэль не знает должен ли он что-то говорить, что было иронично, ведь среди игроков своей команды он был известен не только как хороший защитник, но и как человек, явно не умеющий контролировать то, что вырывается из его рта. Даже Рико, его дражайший капитан, король их шайки сломанных и искалеченных Воронов, не был для него причиной «заткнуться». Он не вызывал страха, только смехотворную жалость, потому что даже последнего этот безумец не был достоит, исчерпав свой лимит на нее около десятка шрамов — на теле Веснински, Моро и Дэя — назад.       Но сейчас все было слишком иначе. Тихое тиканье настенных часов начинало раздражать. Раз. Два. Три. Четыре. Натаниэль тихо выдыхает, прикрыв глаза и сжав свои зубы, чтобы не сказать ничего лишнего, не отрывая своего взгляда от ссадин на своих ладонях — непозволительная вольность дерзость, потому что в месте, от начала и до последнего элемента декора принадлежащему столь могущественному человеку, все внимание должно уделяться ему; но эта дерзость сходит ему с рук в очередной раз. Парень не до конца понимал какую цель преследует мужчина, позволяя ему ходить по тонкому льду его терпения, проверяя границы дозволенного, спуская ему с рук то, за что любой другой на его месте был бы уже убит. Натаниэль не понимал, но покорно молчал об этом, не поднимая эту тему на обсуждение, ровно так же как и остальные доводы, крутящиеся в его голове уже который месяц.       Находясь здесь, в просторном кабинете в Восточной Башне, он испытывал странное чувство дежавю. Веснински уже бывал тут ранее, и все четыре раза «до» ничем не отличались от сегодняшнего. Все такая же давящая тишина, удушающая аура человека, чьи интересы и желания вершили судьбы людей, связанных с кланом так или иначе, и все такое же мерное тиканье часов; со стороны стола слышится тихий звук, напоминающий шуршание ткани, и Натаниэль против воли вспоминает как впервые оказался здесь.       Это было нагло, самоубийственно и безрассудно, но он пошёл на это, чтобы спасти себя, людей, которые стали для него нечто большим, слишком болезненно-ценными, связавшими его узами доверия и, показавшие что значит любить. Натаниэль помнит какое первое впечатление он составил об этом человеке: статный, жесткий, верный своим решениям — истинный глава преступного синдиката, хороший наследник своего отца. Это не было долгой беседой. Честно говоря, Веснински не помнил как он вообще нашел в себе силы собраться и высказать все, что он думал, так, чтобы пуля пистолета, лежавшего на краю чужого стола, не оказалась в его черепной коробке. Он не помнил что говорил, какие приводил доводы, он помнил только удовлетворенный смешок, сорвавшийся с чужих тонких губ, и это наверное до невозможного глупо, потому что как из всего произошедшего он мог запомнить только это?       С этого момента вся его жизнь стала похожа на безумие.       Эти чертовы губы. Взгляд этих темно-карих глаз. Натаниэль ненавидел себя за эти мысли, за все то, что он позволил себе представить, за то, о чем он успел размышлять на всех последующих тренировках, украдкой бросая взгляд на тонированные окна Восточной Башни. Он помнит раздражение Рико, замечавшего его взгляды, и его же бессилие, потому что основная ветвь запретила ему калечить активы семьи. Вот ведь ирония: все эти годы, проведенные в Замке Эвермор, Натаниэль только и слышал от «короля» кому именно он принадлежит, и что будет в случае неповиновения, но все оказалось только прозаичнее.       Пальцы стискивают ткань его форменных шорт, пока мысленно отсчитывает ещё четыре секунды, прошедшие с последующим тиканьем часов. Раз. Два. Три. Четыре.       Натаниэль поднимает взгляд, когда слышит как тихо скрипит половица, как ножка стула оставляет едва заметный след на лакированном полу, и это заставляет его замереть. Он не решался поднять взгляд выше, посмотреть в лицо своего лорда, так как ему следовало бы посмотреть минуты назад, потому что он сидит в этом кабинете уже, казалось, целую вечность, и ничего, ровным счетом, не происходит. Тихо скрипнув зубами, как оказалось, все это время сжатыми, он кладет свои руки на колени, чувствуя себя точно нашкодившим и неразумным ребенком.       По коже пробегают мурашки, и Натаниэль уверен — взгляд темно-карих глаз пронизывает его. Если бы это было возможно, его кожа уже была бы покрыта ранами от того, насколько острым ощущалось чужое внимание. Иногда он совсем не понимал этого человека: их не связывало ничего кроме той одной сделки и отдаленно-совместного прошлого, оставшееся за стенами Эвермора, куда его продал его отец, но тот словно цеплялся за что-то, молчаливо требовал, приказывая продемонстрировать. И Натаниэль не понимал, что от него хотят. У Морияма была его верность, его жизнь, его внимание, потому что все его мысли последние несколько месяцев были далеки от экси, стратегий, и тренировок с которыми ежедневно носились все остальные его сокомандники, в том числе и Жан, вынужденный каждый раз дергать своего партнера, стоит ему вновь провалиться в дебри собственного сознания.       — Очередной подарок за непослушание? — чужой голос обманчиво-мягкий, вкрадчивый и привычно-глубокий заставляет вздрогнуть, когда прерывает эту давящую тишину между ними, и Натаниэль вынужден посмотреть на мужчину, подошедшего ближе, заглянуть в его глаза от взгляда которых внутри все сжимается, и он не был уверен что это был страх. Это пугало, потому что это было дико, непозволительно и грязно, настолько, что одна мысль об этом заставляла Веснински ненавидеть саму идею того, что этот мужчина может… нет, не может. Потому что Ичиро — образцовый глава преступного синдиката, будущее которого расписано по минуте, потому что даже если тут и есть нечто большее, оно останется лишь в пределах этого кабинета и грязных фантазий.       Обдумывая чужие слова, Натаниэль лишь неопределенно хмыкает. Он мог бы сказать, что это не так, но этот мужчина ненавидел ложь, чувствуя ее за километр. Конечно, это было так, но и не совсем. У Рико был прямой приказ «не калечить активы клана», но ведь экси — жестокий вид спорта, где без травм не обходится ни одна тренировка или игра, особенно если речь идет о, лучшей команде дивизиона, «Воронах». Вот так и вышло, что тренировки стали жестче, мячи стали летать так, чтобы задевать голову, руки, спину, ноги и далее по списку, а на ладонях стало появляться больше ссадин и синяков. Прямого нарушения приказа не было, но их капитану все еще нужно было срывать на ком-то злость, и по тому как чаще и чаще на бледной коже расцветали новые синяки — способ оказался действенным.       Уголки губ растягиваются в легкой усмешке, и небольшая рана, оставленная во время тренировки, неприятно саднит. Веснински сдерживает желание облизать ее еще раз — раздражающая привычка от которой он не может избавиться — а после качает головой, неопределенно пожимая плечами словно ему нечего было сказать. Редкое зрелище: ему, Натаниэлю Веснински, третьему номеру идеального корта, было нечего ответить человеку, задавшему ему простой вопрос. Здесь не было места обтекаемым формулировкам, и он мог бы ответить честно, но до сих пор помнил какое раздражение вызывает в мужчине упоминание его младшего брата.       Натаниэль отводит взгляд — и то, что и эта дерзость остается без внимания, уже не удивляет. Не удивляет и в тот момент, когда с чужих губ срывается нечто, напоминающее фырканье. Возможно, раздраженное. А может Морияма просто забавляется происходящим — ответа у него все равно не было.       — Нет, мой лорд. — В голосе Натаниэля нет страха, дрожи, ожидания, он просто говорит, чтобы заполнить тишину, вновь повисшую между ними не комфортным и осязаемым нечто, которое ощущалось практически физически, тяжелым и давящим, прерываемое лишь тихим раздражающим тиканьем часов. Раз. Два. Три. Четыре. И все по новой. Веснински переводит взгляд на эти самые часы, грани которых поблескивали в полумраке комнаты, единственным источником света которой была настольная лампа. Стрелки этих часов отражали искусственный свет, и Натаниэль нашел это отражение раздражающим, словно насмешка над ним. — Это результат тренировки. Они стали жестче, но я не могу винить капитана и тренера за смену плана, в конце концов, ни одна команда не может стоять на месте.       Натаниэлю не нужно смотреть на мужчину, чтобы почувствовать как от упоминания родственников, дернулся в раздражении уголок чужих губ. Ещё один шаг на этом тонком льду чужого терпения и его вседозволенности, который был пройден. Это было странной игрой, неоткуда взявшейся лояльность к его дерзости, прикрытой уважением и почтением, терпение. Он не знал чем заслужил такое внимание со стороны лорда, но ему было интересно как далеко он сможет дойти, куда ему позволено надавить и как скоро сорвется этот терпеливый мужчина.       Часть Натаниэля понимала: он выкрал свою жизнь, безопасность и хотя бы минимальную свободу волей случая, удачи, иначе это не назовешь, и ему стоило бы бояться, потому что все его существование находится в руках мужчины, одно решение которого, может это все перечеркнуть. Но он — сын Балтиморского мясника, в детстве прошедший определенного рода травмирующие вещи, до сих пор временами ощущая фантомные следы теплой крови расчлененных животных, людей, и стойкий запах металла, въевшейся в его кожу, пока его инстинкт самосохранения был выбит вместе с многочисленными ранами от ножа и тренировок с Лолой — женщиной, его ненависть к которой не знает границ.       Другая же, очевидно более разумная, его часть практически умоляла заткнуться и перестать испытывать судьбу, любимцем которой он точно не был. Не веря ни в удачу, и прочий эфемерный бред, он предпочитал полагаться на себя, и, сейчас, кажется только сильнее закапывал себя.       — Вот как… — голос Ичиро был далек от искренности. В нём поселилась нота легкого предупреждения, явно намекающая на то, что Натаниэлю следовало бы следить за тем, что он говорит тщательнее, но проблема была в том, что младший был слеп во всём, что касается намеков. И этот, Веснински тоже не понял. А может быть сделал только вид, решая продолжить эту совершенно безрассудную и опасную игру. В конце концов, заигрывать с хищником всегда забавно.       — Именно, мой лорд, — слышится со стороны Натаниэля, когда тот кивает, едва заметно дернув головой, убирая со своего лица прядь волос, так не вовремя заградившей ему обзор. Стул под ним тихо скрипит, когда он откидывается на спинку, все-таки сдерживая себя от желания закинуть ногу на ногу, — с другой стороны, это решение разумно. Как я уже говорил, ни одна команда не может стоять на одном месте, не развиваясь, и ожидая, что это позволит ей удерживать лидирующие позиции. Но иногда методы могут быть спорными, — В его голосе слышится что-то едкое, не оставляющее под собой и сомнения в том, что должно прозвучать дальше, и это всё выглядело почти иронично, потому что до того как Натаниэль открыл рот, он казался слишком тихим, покорным, и не знающий человек мог бы сказать «напуганным», — особенно, когда в динамику власти и профессиональные отношения вступают личные чувства. Неприязнь или ненависть, например.       Мужчина рядом с ним вздыхает, кажется откидывается на спинку своего кресла и смотрит. Неотрывно, внимательно, почти обжигающе, Веснински чувствует это слишком чётко. Кожа покрывается едва заметными мурашками, которые оставляют после себя неприятное покалывающее ощущение. Натаниэль прикусывает нижнюю губу, и давит в себе шумный выдох; все это было неправильным, слишком грязным, тем, что не должны чувствовать собственность и хозяин, которому чужая жизнь буквально принадлежит.       — То есть, ты говоришь, что тебя методы тренировок не устраивают? — голос Морияма по-прежнему ровный, словно Натаниэль только что не оставил слишком прозрачного намека на то, что происходит за стенами Эвермора с ним, с братом японца, с тем насколько они терпеть друг друга не могут.       Веснински наконец поднимает взгляд, поворачивает голову, смотря прямо перед собой, прямо на мужчину, который казался удовлетворенным наконец оказанным вниманием, и Натаниэль находит это наблюдение совершенно диким и будоражащим одновременно. Настолько неправильным, что все его естество кричит об опасности, и, вот же извращение, ему это нравится. Тихо выдыхая, взгляд его голубых глаз наконец пересекается со взглядом японца, и парень чувствует как вновь падает, поддается, но не готов признать это вслух.       Ичиро это явно забавляет. Мужчина всматривается в беспорядочный блеск во взгляде напротив, чувствуя странное, извращенное удовлетворение, и дело здесь не только в фальшивой покорности, совершенному неуважению к титулам и человеку, стоявшему на несколько ступеней выше, чем этот несносный мальчишка, нет, дело было не только в этом. И Натаниэль это тоже видит. Видит желание, совершенно далекое от профессионального, ощущает это давление, то, как наэлектризован воздух между ними каждый раз.       Натаниэль всю свою жизнь умел делать хорошо только три вещи: играть в экси, лгать и убегать. Но сейчас ему не хотелось сделать ничего из этого, по одной простой причине: убегать было некуда, напряжение, повисшее между ними пригвоздило его к стулу на котором он сидит, и к тому же, Веснински может и был безрассудным и сумасбродным, но он не был полным идиотом, чтобы злить и раздражать этого человека сильнее — заигрывать с хищником — весело. Но не тогда, когда ты находишься с ним в одной клетке. А лгать он не хотел по той же причине. Он заперт тут и не чувствует ни единой причины не поддаться, но перед этим…       — Я этого не говорил, мой лорд. — обращение звучит как насмешка, и Натаниэль перестает играть примерного мальчика именно в этот момент. Он видит как изгибаются чужие губы в снисходительной полуулыбке, и как во взгляде напротив бликом отражается предупреждение. Горячо. Это единственная мысль проскочившая в опустевшей медноволосой голове, когда он продолжает неотрывно смотреть. — Я лишь говорю о том, что в профессиональные взаимоотношения не должны быть вплетены чувства и личная неприязнь. Это может сказываться на результатах.       Морияма молчит. Эта тишина кажется тяжелой, она давит, и Натаниэль улавливает тонкий намек: «остановись», но он не хочет. Он просто продолжает смотреть, пока пульс глухими ударами отдает в пустую голову, почти удушающе. Именно в этот момент Натаниэль ловит себя на мысли, что все эти несколько минут просто не дышал.       — Возможно. — наконец слышится голос японца, вкрадчивый, немного более жесткий чем пару минут до этого, ломающий эту невыносимую тишину между ними. Натаниэль облегченно выдыхает, хватая губами воздух, потому что действительно, все это время не дышал. — Но ты не в том положении, чтобы оспаривать решения своего капитана и тренера, Натаниэль.       Его имя произносится как-то иначе. Глубже, практически по слогам, и вышеназванный чувствует как по позвоночнику вниз пробегают мурашки и что-то ещё, теплое, сжимающее ему внутренности, и заставляющее его губы мягко заколоть. Натаниэль сжимает свои ладони в кулаки, пытаясь отогнать эту греховную мысль в сторону, потому что это не то, что он должен чувствовать смотря на человека в руках и милости которого находится его жизнь.       — Вы сами дали мне это право, мой лорд. — эти слова вырываются из его рта быстрее, чем он успевает подумать об их смысле, и быстрее, чем он успевает остановить себя. Веснински видит как сужаются чужие глаза, и как со стороны мужчины слышится тихий звук, напоминающий смешок над этими словами; это было опасно. Ужасно опасно, почти самоубийственно и безрассудно, потому что он медленно пересекает ещё одну грань, практически физически чувствуя как лед чужого терпения и лояльности дает трещину. Падение под воду неизбежно и тут нет спасения.       И взгляд лорда Морияма лишь подтверждает это предположение. Натаниэль неотрывно следит за действиями мужчины, едва не вздрагивает, когда мебель тихо скрипит, стоит ему подняться со своего кресла, а после выдыхает, когда его кожи касается холод кожаной перчатки, в которую были облачены пальцы Ичиро.       Веснински поднимает свой взгляд, и мышцы его шеи отдают легкой болью от неудобного положения, но он не делает ни единого движения чтобы поменять ситуацию, даже когда чужая хватка становится жесткой, удерживая его подбородок.       — Храбрости у тебя больше, чем мозгов, Натаниэль, и я не уверен, должно ли это меня пугать или наоборот восхищать. — Ичиро произносит это низким, обманчиво-мягким голосом, и Веснински чувствует как все внутри него вздрагивает, потому что жар чужого тела, спрятанный холодом дорогой ткани в которую оно было облачено, ощущалось слишком хорошо на его коже, и одна мысль об этом заставляет его замереть, а взгляд потемнеть. Мужчина это замечает, и его губы растягиваются в удовлетворенной, снисходительной, и столь же опасной улыбке. — Ты затеял очень опасную игру, если думаешь, что моё терпение и лояльность к тебе будут вечными.       Натаниэль знал это. Ничего не было вечным — особенно в такой ситуации, как эта: настроение переменчиво, желание легко утолимо, а напряжение не стоит возможных рисков и потерь, но как же это было соблазнительно. Натаниэль словно был зависим от этих крох чужого пристального внимания, ожидания, от этой жесткости во взгляде, от полных холода прикосновений горячих рук. Это не было любовью, упаси Боже, нет, это было нечто иным, вызывающим привыкание, входящем в привычку в самом плохом смысле этого слова. И это было приятным, в извращенном понятии, потому что Веснински не знал, что вообще могло нести слово «приятно» в данном контексте.       Чужие слова не удивляют, заставляют только усмехнуться, и подавить ещё один выдох, когда кожа, явно дорогих, перчаток издает тихий скрип, свидетельствующий о силе хватки. Но ничего более за этим не следует, и Натаниэль принимает это как зеленый свет, смотря в чужие глаза с откровенным вызовом, замечая как и без того темные глаза темнеют ещё сильнее. И вопреки своему желанию жить, парень находит это забавным.       — Я повторюсь, мой лорд, Вы сами позволили мне это. Вы тот, кто спустил с рук мою наглость, безрассудство и неуважение.       В оглушительной тишине просторного кабинета слышится хлесткий звук, пока на бледной веснушчатой щеке алеет след от чужой ладони, и это наконец затыкает наглый рот. Натаниэль выглядит почти шокированным, и столь же очаровательным в своём неумении контролировать эмоции, одолевшие его в этот момент. Даже его дыхание замирает, пока он неуверенно прикасается самыми кончиками пальцев к своей щеке, понимая, что это была первая реакция, которую он смог добиться от этого холодного мужчины.       Вопреки всему здравому смыслу, которого у него более не было, Натаниэль испытывает восторг, извращенный в своей форме, смешанный с таким же странным весельем, одолевшим его в этот момент, выражающееся в сорванном с губ смехе: тихом и в какой-то степени безумным; он чувствует как чужая ладонь снова дергает его, обвиваясь вокруг его шеи, надавливая на адамово яблоко, заставляя подавиться вдохом и посмотреть прямо в темно-карие глаза. Волна иррационального желания прокатывается по его телу, оседая где-то внизу, тугим комом стискивая внутренности.       — Ты действительно не знаешь, когда следует заткнуть свой рот, да, Натаниэль? — низкая нота в голосе мужчины открыто заявляет об угрозе, опасности, которая может поджидать, если он не остановится, если решится продолжить давить, играя на нитях стального, но не вечного, терпения.       И парень пропускает это мимо ушей, как и все до этого, потому что видеть как этот холодный, всегда собранный, словно выточенный из холодного гранита, мужчина находится на грани от того, чтобы сорваться — того стоит. Натаниэль любит это чувство опасности, адреналин, поднимающийся в его крови, и он чувствует желание съязвить ещё раз, сказать что-то, что заставит его пожалеть. Хватка на его горле усиливается, и с его губ, против его же воли, срывается звук едва напоминающий стон, и он видит как легкая пелена застилает взгляд напротив.       — Мой лорд… — звучит в тишине кабинета почти жалко, немного хрипло, учитывая, что говорить с наполовину перекрытым кислородом сложно.       — Закрой свой чертов рот, Натаниэль. — следует в ответ незамедлительно, и вышеназванный вздрагивает, тихо шипя, когда в поясницу больно врезается край деревянного стола. Он даже не успевает среагировать, понять в какой момент его притянули и силой толкнули в сторону мебели, заставляя опереться о её край. Бледная кожа под ткань форменной одежды краснеет, но он не обращает на это внимание, все оно сейчас сосредоточено на этом восхитительном, и явно раздраженным, мужчине, стоящим перед ним. — Тебе следовало подумать о последствиях ровно десять минут назад, а теперь замолчи, потому что я не хочу слышать и слова из твоего рта.       Это был приказ, который не подлежит оспариванию, и Натаниэль понимает это сразу. Решая не испытывать судьбу он просто замолкает, и не дергается даже когда чувствует холод натуральной кожи на своем затылке, и жар чужого дыхания на своих губах.       Мир начинает рушится в этот момент, и парень не уверен способен ли он остановить себя от падения.       Ладонь скользит по лакированной поверхности дерева в попытке схватиться хоть за что-то, чтобы удержать себя на ногах. Натаниэль не уверен какие эмоции он должен испытывать сейчас, когда сухие губы накрывают его собственные в грубом нечто, слабо напоминающим поцелуй, скорее действием чётко говорящем о власти и о том кому именно эта власть принадлежит. Хватка чужой ладони сильная, напирающая, и это заставляет парня рухнуть на спину, шумно выдыхая, когда затылок с глухим звуком ударяется о гладкую поверхность. У него не находится сил даже возмутиться, потому как любые звуки тонут в чужих губах, действующих так настойчиво, что ему приходиться сдаться, отступить, и едва ли не всхлипнуть, когда холодные пальцы, все ещё облаченные кожей дорогих перчаток, перемещаются с шеи на затылок, с силой стискивая непослушные пряди медных волос, заставляя его замереть, не давая даже шанса отстраниться.       Это сбивает с толку, не дает полноценно вдохнуть, заставляет юное сердце пропустить несколько ударов, и глухо простонать, когда вторая рука мужчины скользит вверх по его бедру, а после опускается ниже, чтобы схватить под колено и дернуть на себя, так, чтобы ощутить чужое желание физически, и одна эта мысль заставляет Веснински с силой сжать край несчастного стола. Это было похоже на безумие, потому что за темпом японца он не успевал, давился собственными вдохами, совершенно рваными, и не имел возможности даже прикоснуться, прекрасно понимая, что разрешения на это ему никто не давал. И дело было не в личных предпочтениях.       Звук, повисший между ними, когда Ичиро отстранился, только для того чтобы схватить Натаниэля за лицо, заставил последнего прикусить нижнюю губу. Слишком пошло. Слишком откровенно-грязно, настолько, что губы покалывало от произошедшего. Одного взгляда этого мужчины было достаточно, чтобы заставить его ощутить как сгустился между ними воздух. До этого момента это не ощущалось так явно, но видя греховную темноту чужих глаз, ощущая твердость желания слишком откровенно натягивающую ткань брюк, Натаниэль наконец ощутил масштаб всего этого напряжения, нависающего между ними месяцами.       — Целуешься ты так же отвратительно, как и фильтруешь свой рот. — в голосе Морияма проскакивает не свойственная ему усмешка, снисходительная почти, словно он разговаривает с неразумным зверьком, так удачно оказавшимся под ним, в его власти.       В прикосновениях мужчины нет нежности или осторожности, только похоть, только желание, сдерживаемое долгое время и, наконец, нашедшее выход. Натаниэль хватает губами воздух, недовольно морщась, когда по влажной, от слюны, коже скользит чужой палец, заставляя его издать странный звук и проглотить желание откусить этот самый палец, который оказывается внутри его рта. Он едва не давиться, скорее от неожиданности, дергая головой в попытке отстраниться, о чем жалеет почти разу же, потому что в эту же секунду в тишине помещения раздается ещё один звук удара, не такой сильный как минутами назад, но ощущается на бледной коже он все ещё неприятно — очередное предупреждение о том, что Натаниэль зашел слишком далеко, которое, как и все остальные, останется проигнорированным.       — Не дергайся. — Приказ. Твердый и слишком очевидный, и Веснински вряд ли нашел бы в себе силы проигнорировать его, не в том случае, когда чужие губы скользят по его шее вниз, пока пальцы, неожиданно обнаженные (он пропустил момент, когда его лорд избавился от перчаток), оставляющие на, покрытой шрамами, коже обжигающие следы прикосновений. В этот раз не от боли.       Было почти шоком узнать, что у этого холодного человека такие горячие руки, особенно когда они прикасаются так: требуя, сжимая, без той нежности, которая могла бы быть, но все еще приятно, все ещё так, чтобы заставить неискушенное тело вздрагивать, а голос срываться на тихие стоны. Натаниэль даже не думал, что его голос способен на такие звуки, но когда на чужом лице промелькнула тень снисходительного удовлетворения, это стало началом конца.       Одежда летит на пол: Ичиро не утруждает себя тем, чтобы раздеть юношу полностью, он оставляет на нем верх, обнажая только натренированные бёдра и то, что было сокрыто бельем. Натаниэль вздрагивает, когда прохладный воздух касается разгоряченной кожи, но не успевает и слова сказать, когда все это застревает в горле, уступая место другому — протяжному — звуку, сорвавшемуся с его губ, слишком громкому, относительно тишины, повисшей в полумраке просторного кабинета.       Вверх-вниз. Вверх-вниз. И так дальше, и дальше, и дальше не останавливаясь, пока он не начинает скулить, пока тишину заполнят тихие хлюпающие звуки.       Ичиро не нежен, он настойчив и груб в своем желании довести это тело под ним до дрожи и сбитого дыхания. И мужчина знал, что он близок к этому: по тому как лихорадочно отражался свет настольной лампы в потемневших голубых глазах, по тому как были приоткрыты губы, и по румянцу, совершенно очаровательному в своей невинности, покрывающему веснушчатые щёки. Извращенное и совершенно темное удовлетворение поселяется в груди японца, когда он видит эту картину, причиной которой стал он сам. Ему бы выкинуть из своей головы эту собственническую чушь, учитывая, что этот мальчишка и так принадлежал его семье, но видя его вот таким; что ж, иногда можно было позволить себе немного больше свободы в том, что касалось собственных желаний.       Натаниэль, совершенно наглый и безрассудный мальчишка, ворвался в его мысли, просто поселившись в голове мужчины, и, явно не планирующий её покидать, плавился под этими прикосновениями, выгибался, двигал бедрами, пальцами цепляясь за лакированную поверхность до побеления костяшек и сбитого дыхания. Он поднимает свой затуманенный, но горящий неприкрытым желанием взгляд, а после позволяет стереть оставшиеся границы между ними настолько нагло, что сбитый, на несколько секунд, с толку Ичиро не сопротивляется, когда мозолистые пальцы притягивают его ближе, накрывая тонкие губы.       Отвечая, глотая чужие сбитые и приглушенные стоны, рваное дыхание, и другие звуки, явно не высказывающие в себе сопротивления, только покорность, которая выражалась в этом желании, и молчаливой просьбе о продолжении. В ворохе тихих звуках раздается ещё один, более громким, заставляющим Натаниэля слабо вздрогнуть, стоит ящику в столе захлопнуться. Он не задает лишних вопросов, не интересуется почему глава преступного синдиката держит в таком месте смазку, просто принимает, издав ещё один, приглушенный чужими губами, звук, когда чувствует распирающий жар внутри.       Слишком жарко, душно, воздух между ними наэлектризован, слишком густой, а напряжение можно разрезать ножом. Натаниэль теряет всякую гордость, отдавая свое тело другому человеку, позволяя использовать его столь бесстыдно, и не видя в этом не единой проблемы, потому что он сам хочет, практически молит, несмотря на то, что в Богов не верит, цепляется за твердые плечи, за ткань дорогого костюма, который Морияма определенно не собирался снимать, и стонет, стонет, стонет. Звуки сдержать невозможно, не тогда, когда кончики чужих пальцев давят туда куда нужно, заставляя глаза закатываться, а натренированные мышцы напрягаться.       Перестав замечать что-либо, позволяя своей голове опустеть, Веснински тихо взывает к мужчине над ним, позволяя совершенно греховному «Мой лорд» сорваться с его губ вместе со всеми этими откровенными звуками, чувствуя как от этого тяжелеет чужой взгляд, а хватка пальцев становится практически стальной.       В одно мгновение все замирает, пустеет, и парень вынужден вынырнуть из этой неги, тяжело дыша, чтобы взглядом проследить за тем как эти самые пальцы, все ещё покрытые смазкой, расстегивают пряжку ремня, с тихим звуком расстегивая молнию, что издает характерное жужжание, и Натаниэль смотрит, не отрывая своего взгляда, чувствуя как все внутри скручивается стоит ему поднять взгляд выше, чтобы позволить себе утонуть в бездне карих глаз и замереть.       Его тело вздрагивает, поддается, а с губ срывается стон, когда чужие бёдра толкаются вперед: резко, без предупреждения, заставляя его дернуться в крепкой хватке сильных рук, и откинуться на твердую поверхность. Натаниэль перестает понимать что-либо в тот момент, когда тишина сменяется сбивчивыми стонами, хриплым дыханием и влажными хлопками кожи о кожу. Все перестает иметь смысл, кроме чужих ладоней, низкого голоса, в нотах которого он слышит приказные ноты, и взгляд этих карих глаз.       Натаниэль уверен, что сходит с ума.       Это не любовь. Не чувства в романтичном понимании. Это — страсть: животная, острая, требовательная.       Это секс: грубый, резкий, жаркий; они словно два мучаемых жаждой путника, которые наконец добрались до оазиса. Месяцами сдерживаемое желание, напряжение повисшее между ними, которое однажды должно было вспыхнуть от одного неосторожного действия, реплики, разгорелось настолько, что держать это в узде уже не выходило. Но Натаниэль не был против, потому что это казалось ему в извращенной форме правильно.       Ощущалось это, до болезненных спазмов мышц, идеально. Сама мысль о том, что он — тот, кто занимал все мысли своего лорда, держа его в таком напряжении, что он тот, кто сейчас стонет под ним, цепляется за дорогую ткань его одежды, оставляя на открытой коже царапины. Ичиро это позволяет, потому что прочел согласие в чужом взгляде месяцы назад, но позволил ситуации развиваться самостоятельно, и несмотря на то насколько это было очевидно, было почти иронично, что никто не сделал и шага, чтобы разорвать этот порочный круг.       Натаниэль, в своем желании, похоти, покорности похож на куклу: красивую — от пронзительного взгляда голубых глаз, вороха кудрявых медных прядей, спутанных между собой, скоплением веснушек и созвездием шрамов — и столь же потертую. Он на грани, Ичиро это видит, и чувствует себя извращенцем, находя эту картину привлекательной, когда губами скользит по шрамам на чужом лице, шее, руках, оставляя после себя обжигающий след на тонкой и бледной коже юноши, синяки от того насколько крепко он держит дрожащие бёдра, продолжая двигаться, двигаться, двигаться, не намереваясь останавливаться, не тогда, когда чужие искусанные губы издают столь соблазнительные звуки.       Они не говорят, только судорожно шепчут едва разборчивые фразы в ворохе всех этих звуков, но и внятным это назвать едва ли можно. Натаниэль что-то стонет, возможно проклинает, выгибается своим невозможно красивым телом, и Морияма перестает контролировать себя, отпуская.       Шлепки громкие, слишком отчетливо слышимые в помещение, говорящие о том, что тут происходит, достаточно откровенно. Слышится глухой удар, когда Веснински, тихо матерясь, цепляется за край стола, уже не зная куда себя деть, потому отстраниться у него нет ни единого шанса.       Все заканчивается быстро. Быстрее, чем ожидал сам парень, хотя говоря откровенно, он понятия не имеет сколько прошло времени.       Все, что он осознает это то, как внутри что-то обрывается, взрывается, заставляя его вскрикнуть, закатить глаза, позволяя белым точкам мелькать перед глазами, а голове с тихим звоном опустеть. Жар, разливающийся по его обнаженной коже белыми каплями, хриплый стон мужчины, сорвавшийся в пустоту и такое обжигающее ощущение внутри. Натаниэль шумно и загнанно дышит, дрожащими пальцами прикасается к своим покрасневшим щекам, а после стирают со лба капли пота. Безумие — единственная разумная мысль, промелькнувшая в его голове за все это время, когда он смотрит на мужчину, нависшего над ним, держащим его бёдра все также крепко.       — Мой лорд… — хрипло произносит Веснински, не зная чего он этим добивается.       Ичиро усмехается, и его прикосновение кажется обманчиво-мягким, когда он большим пальцем проводит по чужой щеке, скользкой от пота.       — Помолчи, ты сказал сегодня достаточно.       И Натаниэль не сопротивляется этим словам, покорно затыкая свой рот. Он просто смотрит, скользя взглядом по чужим чертам лица, пытаясь найти ответ, который бы прояснил измениться ли между ними хоть что-то после произошедшего. Он ни на что не рассчитывает, прекрасно понимая, что чувств как таковых между ними нет, а плотское — всегда легко утолимо.       Но взгляд темно-карих взгляд опасен, слишком откровенен в том, что Веснински там видит. Собственничество. Желание. Приказ. Молчаливое предложение на которое он отвечает таким же молчаливым согласием. Это эгоистично, безумно, и безрассудно, но он хочет. Хочет этого мужчину. Хочет этих грубых поцелуев. Хочет обманчивой, и действительно опасной, мягкости чужих рук, хватка которых всегда была твердой.       Он просто хочет этого без остатка, даже если это будет означать, что он будет ходить по лезвию.       Натаниэль любит заигрывать с хищником, потому что знает, что этот зверь не растерзает его, даже если будет грозиться пустить пулю в лоб.