Camel compact

"В жизни действует такой закон: чем дальше от вас люди, тем они лучше, а чем ближе – тем хуже."

©Закон Мёрфи.

***

— Здравствуй, Разия… — Юра сильнее задвинул маску. — Как обычно. Милая продавщица из «Пятёрочки» открыла стенд и выбрала по пять пачек нужных сигарет. Ей нравился всегда улыбчивый сосед по подъезду. Хотя его пристрастия и количество сигарет смущали. — Сотка закончилась. — Она даже на секунду понадеялась, что ему хватит. — Тогда, давай компакт и ту, что с красной кнопкой.

***

Юра вернулся домой в одинокую тишину и повесил куртку на привычный крючок у двери. Сквозняк слабо хлопнул створкой балкона — будто кто-то уходил. Он выдохнул и поставил пачки на стол, как трофеи. Руки слегка дрожали, прогулки давались ему всё труднее. Он налил себе воды — старый стакан гранёный с отбитым краешком — и не спеша подошёл к окну. Там, во дворе, кто-то выгуливал собаку. Разия, наверное, ещё разбирает товар, раскладывает шоколадки и коробки чая на полки. Она, в отличие от него, живёт — в настоящем времени. Живёт настоящим. А Юра садится со стаканом воды за свой раздражающе круглый стол. Распаковывает синюю пачку camel, щелкает зажигалкой, собирая искры и… Затягивает ядовитый дым сжимая губами горький фильтр. В груди мигом теплеет и будто дышать легче, но голова трещала нещадно. Он тянется к пепельнице — она давно переполнена. В углу, под старым радио, коробка с пеплом и окурками от прежнего Юры. Того, кто ещё кому-то писал, кому-то звонил, кому-то верил. На кухне часы щёлкают, как капельница. Юра вытащил новую кружку, с выцветшим рисунком чайника и надписью «Сочи-2007». И не переставая курить наливает в неё ещё воды. Ярлычок чайного пакетика утонул в кипятке и Юра не стал пытаться достать его. -… кухни В бережных и нежных хрущевках Хранилище надежд для потомков, — Песня откуда невозьмись застряла в голове, Юра отбивает ритм ногой. Стул скрипит, шаркает по линолеуму и Юра не может не думать, а правильно ли он всё сделал. Когда дети уезжали, а на работе был выходной он часами мог смотреть в стену и размышлять. Его жизнь была похожа на калейдоскоп в серых тонах. И даже любовь не смогла её окрасть хоть во что-то. Он не пьёт. Не ест. Не пишет. Только курит, дышит, считает окна, в которых горит свет. Иногда он думает, что если бы у него был пульт с кнопкой — только одной, красной — он бы нажал. Но ведь и сигарета с красной кнопкой — почти то же самое. Ты нажимаешь — и вкус меняется. Становится мягче. Как будто легче. Только вот воздух всё равно пахнет пустотой. На столе вибрирует телефон. СМС от Кости: «Позвони мне, Юр.» Бедный-бедный Костя. Он ещё на что-то надеялся. Юра выдыхает дым и вертит телефон в ладони. Холодное стекло трётся о подушечки пальцев — будто кожа чья-то, чужая. От дрожи телефон потряхивает. Костя обещал, что забудет. Сказал, что «перерастёт», что «не тот возраст, чтобы страдать». Но всё в нём говорило об обратном. Взгляд — залипший, полный надежды, как у верного и обиженного щенка. Жесты — мягкие, будто боялся спугнуть. Костя держался, но Юра был не дурак… Уже нет. Костя скучал по желанным касаниям и это делало больно всем, кто хоть что-то понимал. Юра боялся даже случайно тронуть его, боялся, что будет как тогда. Как во время их последней встречи когда пальцы Кости дрогнули от одного их соприкосновения. Было стыдно. Неловко. Даже противно. Не потому что Костя — мужчина. А потому что Юра не любил его. Это было хуже. Гораздо хуже. Когда тебя любит человек, которого ты не можешь полюбить — особенно если он добр к тебе, если он всё про тебя знает — это как держать гранату без чеки. Не взорвалась? Повезло. Но рука уже не твоя. Юра тушит сигарету. Смотрит на телефон. Пишет и стирает. Снова и снова. «Кость, нет.» Слишком жестоко? «Мне лучше одному.» Слишком жалко? В итоге: «Прости.» Без объяснений. Он отправляет. И тушит очередной бычок, трет лицо. Вытаскивает ещё сигарету и забыв зажечь сразу вдыхает её. Находит зажигалку, чиркает. И нажимает на кнопку. Сигарета оживает, как будто всё это хоть чуть-чуть можно выдохнуть. Без детей, без брата с сестрой, без Кости… Без Ани. О, Аня бесконечное лето — жаркое, затяжное, с концертами во дворе и пивом на скамейке — любила Костю. Он приносил ей плед, когда она мёрзла, и держал за талию, когда она оступалась. Она надеялась. Ждала. Искала в его взгляде намёки. Но он всегда был чуть в стороне — не отстранённый, а просто… не туда смотрящий. Юра, в свою очередь, носил Ане кофе в термосе, таскал сумки, молчал, когда она злилась, и всё ждал момента. И однажды — осенью — она призналась. Спокойно, без давления, но нервно. Сказала, но хочет попробовать. На кой-то чёрт сказала что влюбилась. Юра не долго колебался, но хотел любви, быть любимым, согретым. В какой-то момент Аня даже внушила себе абсурдную мысль. Она думала: может, чувство к Косте просто привычка? А Юра — рядом, надёжен, тёплый. Они встречались два месяца. Юра был заботлив. Не торопил. Но он чувствовал: Аня не с ним. Глаза у неё смотрели мимо. Руки — холодные. Поцелуи — как извинение. Они расстались тихо. Юра сказал, что всё понял. Аня кивнула. Они даже обнялись. Полюбовно. По-доброму. По-страшному. Для них знакомых всю жизнь эти отношения вышли удивительно стыдными, неудобными. А потом — потом случился тот вечер. Когда Аня, собравшись с духом, пришла признаться Косте. А Костя… расплакался. Как малое дитя размазывал огромными руками слёзы по лицу. И сказал, что любит Юру. Всю жизнь. Все долгие сотни лет жизни он не смог вытравить любви из сердца. Аня тогда вышла не прощаясь, с крутящим чувством в животе и тяжестью в груди. Ей казалось что лицо способно было нагрется до пара. Тонкая сигарета в трясущихся руках ломалась из раза в раз. Подьез новостройки давил. Она давно не курила, может поэтому не могла зажечь спички. А может причина в том, что крупные слезы гасили робкий огонёк. И даже когда звонила Юре она пыталась «оживить» сигарету. — Ань, что случилось? — Юра спросил тревожным голосом, словно готов был подраться к подруге в тот же миг, как услышал истерику в некогда любимом голосе. — Ты… Ты знал?! Знал, что Костя любит тебя? — Что?.. Что за херь ты несёшь? — Юра замер, сигарета выпала из пальцев. Он даже не услышал, как она шлёпнулась в раковину. На том конце только дыхание. Рваное, мокрое, стыдное. Аня будто пыталась заставить себя проглотить то, что не глотается — ни слёзы, ни обиду, ни любовь. — Он… — выдохнула она, и слова снова увязли в горле. — Он плакал, Юр. Плакал, как ребёнок, понимаешь? Я пришла — я думала… ну хоть… Хоть по-честному сказать. Он… Она всхлипнула. Серые тлеющие хлопья пепла от ветра затерялись в длинных рыжих волосах. — Он даже не смотел на меня! Только ты, про тебя, про тебя… — Её голос трясся и она сделала затяжку, моргая быстро — быстро, чтобы слёзы закончились. Юра сел на табурет и крепко сжал переносицу. Всё лицо ныло и ему хотелось верить, что это от недосыпа. Телефон в руках был как горячая картошка. — Ань… — Он выдохнул, тихо. — Я не знал. Честно. Я… Я ничего не знал. Не замечал. — А как ты мог не заметить?! — в голосе Ани впервые — почти крик. А потом она замолкает, винит себя, что раскричалась на невинного. Она не лучше, она тоже не видела. Аня без предупреждения заканчила разговор. Юра резко проснулся от полудремы, судорожно выливая свой остывший чай она завонявшую пластикой клиёнку. Так начала гореть под сигаретой. На телефон пришли уведомления из телеграм. Там было голосовое от Кости. «Я… Прости… Прости пожалуйста, ты не должен был знать… Нет, это звучит ужасно, я знаю, тебе противно… Прости пожалуйста, но не ненавидь меня я, боже, я так виноват перед тобой. Я, хоте, хотел сказать что я ни на что не претендую, не люби, но и не избегай, обещаю ты больше ничего об этом не услышишь. Я не дам повода. Извини. » Юра отключил телефон, тяжело выдохнул и перевёл взгляд на пепельницу — горы пепла и окурков, которые словно замуровали его в прошлом. Он поднял голову и снова услышал скрип двери подъезда, сквозняк с лёгким шелестом затянулся в комнату.

***

— Здравствуй, Разия… — тихо произнёс он, надевая маску. Улыбчивая продавщица открыла ему стенд с сигаретами.