The story of my life

Начало или всё же…?

      С чего бы начать эту историю? Пожалуй, со знакомства.       Привет! Я — Хан Джисон. Обладатель каштановых волос, светло-малахитового цвета глаз, мягких и по-детски пухленьких щёчек, небольшого роста, осиной, будто охваченной невидимым корсетом талии, и привычки слегка косолапо ставить свои ноги, будто стесняясь собственной походки. Мне шестнадцать. Ученик десятого класса самой обычной средней школы. Мои родители развелись, когда я был ещё совсем ребёнком. Их брак был соткан из абьюза, безосновательной ревности, тотального контроля и отцовской параноидальной манией преследования. Сколько я себя помню, отец никогда не работал, просиживая дни напролёт за компьютером в компании виртуальных войнов. Мать — государственный служащий, отдающая себя работе на благо родины двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Однажды ей просто надоело содержать взрослого, полноценного мужчину и терпеть весь этот нескончаемый хаос, и она подала на развод. После развода отец попросту махнул рукой на моё воспитание и не выделял ни копейки на моё содержание. Мать, из последних сил, пыталась обеспечить маленькую семью: меня и нашу собаку.       С момента дошкольного обучения и до середины сентября девятого класса я был душой класса. Со мной дружили почти все. За право прийти ко мне на день рождения разгорались нешуточные баталии. Я любил их всех беззаветно, отдавая всего себя без остатка. Много шутил, помогал советом, отлично учился, принимал активное участие в жизни класса и школы. Я сиял. Жил. Любил. О, как же прекрасна жизнь!       Но в какой момент всё покатилось под откос? Возможно, тогда, когда я открыл для себя мир к-попа и, переполненный любовью к этой музыке, решил поделиться своим увлечением со своими многочисленными друзьями. Я жаждал разделить с ними это прекрасное чувство, но в ответ получил лишь шквал ненависти и ежедневный буллинг в стенах школы, продолжавшийся почти полтора года.       Или, может быть, когда я отверг чувства одноклассника, который на протяжении восьми лет смотрел на меня с нескрываемым обожанием, сказав, что мы можем быть только друзья и соседями по парте. Тогда его друзья, движимые гневом и желанием защитить Хёнджина, начали прессовать меня не только в школе и во дворе, но и в социальных сетях.       А может, тогда, когда виртуальные друзья к-поперы начали предавать меня и отворачиваться? Я надеялся, что именно в этих людях найду утешение и умиротворение, верил, что они те, кто всегда поддержит и поймёт. Я доверился им, раскрыл душу, рассказав о личном. Но каждый раз, узнав достаточно информации, они уничтожали меня и размазывали по стенке. На что я надеялся? Все люди одинаковы: выжидают удобного момента, чтобы вонзить нож в спину по самую рукоять и с довольной ухмылкой провернуть его до хруста.       Или, может, тогда, когда я без памяти влюбился в соседского парня, который был старше меня на целых девять лет? О, да-а-а, я представляю ваши лица, полные шока. Почему во взрослой жизни эта разница в возрасте кажется незначительной, а сейчас, когда мне шестнадцать, а ему двадцать пять, фраза «совращение малолетних» звучит как статья в уголовном кодексе?       С самого моего рождения Минхо был моим соседом по лестничной площадке. У него были старшие брат Феликс и сестра Черëн. Я часто бывал у них в гостях, потому что наши мамы были лучшими подругами. Минхо, как самый младший, отдувался за всех и был вынужден возиться со мной. Этот мальчишка постоянно раздражал меня, называя малышом. При встрече или на прощание Ли младший обнимал меня и взъерошивал мои волосы. Он стал мне братом, которого у меня никогда не было. Чуть позже Черëн стала учить меня играть на пианино. Я был окрылён. И только сейчас, спустя годы, тщательно проанализировав прошлое, я понял, что игра на пианино, была лишь предлогом, чтобы хоть на мгновение увидеть Минхо. Наши спальни были разделены лишь стеной. Мы придумали своеобразную морзянку и часто перестукивались. Время шло. Мы взрослели. Я перестал ходить к ним в гости, потому что Минхо почти всегда отсутствовал. У него появилась своя компания. Мы пересекались лишь на лестничной клетке или на улице, обменивались спешными фразами и расходились по своим делам. Единственное, что оставалось неизменным, — при каждой встрече он называл меня малышом, взлохмачивал волосы и обнимал. Тогда я не понимал, что со мной происходит, но при каждой встрече с ним моё дыхание замирало, а сердце бешено колотилось в груди.       В восемнадцать лет он устроился охранником в спортивную школу, которую я уже пару лет посещал, занимаясь лёгкой атлетикой. Мы стали часто видеться и общаться. В какой-то момент я начал ловить на себе его пристальные взгляды. Я таял, как воск, находясь рядом с ним. Позже я начал избегать его, пролетал мимо, не здороваясь, пропускал тренировки, а потом и вовсе бросил спорт. А потом, его родители купили квартиру, и он съехал. Я долгое время не понимал, что со мной, но со временем всё утихло.       Зимой этого года я узнал, что мать Минхо тяжело больна и ей срочно требуется дорогостоящая операция.

За зимой всегда следует весна

      Я возвращался из школы в подавленном состоянии, и на лестничной площадке встретил его. Минхо спускался по ступенькам. Увидев меня, он улыбнулся, произнёс своё коронное «малыш» и заключил в свои медвежьи объятья, сжимая до хруста костей. Мы не виделись больше года. В тот день мы проговорили около двух часов. Я рассказал ему о том, что из-за моего увлечение к-попом меня травят в школе, и все друзья отвернулись от меня. Почти всё это время Хо держал меня за руки или гладил по волосам. В тот момент я почувствовал, что меня слышат, что я нужен. В глазах Минхо я увидел печаль. Поинтересовавшись его жизнью, я узнал, что он работает на двух работах, но денег на операцию матери не хватает, и он собирается отправиться в зону СВО. Сейчас он проходит военную комиссию. От этих слов моё сердце словно пронзили кинжалом. Единственное, на что меня хватило, это сказать ему, что таких хлюпиков туда не берут. Смачно ударив его в плечо, я развернулся и ушёл. Он рассмеялся мне в след, а я даже не смог сказать «пока». Дыхание сбилось, сердце раскололось на миллион осколков, вонзаясь в грудную клетку и внутренние органы, в горле — ком, в голове — гул. Хлюпик? Серьёзно? Да он же качок на максималках!       С этого дня к моей и без того мучительной бессоннице добавился кошмар, от которого я просыпался каждую ночь в холодном поту. Сюжет был прост: Минхо погибает при выполнении боевого задания.       Через пару дней мы снова встретились возле подъезда. Он улыбнулся и развёл руки, чтобы обнять меня, но я отшатнулся и даже не поднял взгляда. Мне было невыносимо смотреть в его бездонные глаза. Минхо сообщил, что ждёт заключение комиссии. Я умолял его остаться в городе и не подписывать контракт, но он был непреклонен. Сказав, что всё понимаю, я оттолкнул его от двери и бросился в подъезд. Он что-то крикнул мне вслед, но я уже не слышал. Мои ноги несли меня наверх.       Через несколько дней я встретил отца Минхо и узнал, что в конце недели Минхо подписывает контракт, а в середине следующей недели отправляется в часть на учения. Я дважды оттолкнул от себя Минхо, не обняв и даже не попрощавшись. Именно в этот момент я осознал, что безумно люблю его. Он уехал в часть 7 марта 2024 года. Вот тебе и сюрпрайз мазафака!       Каждый день мне снился один и тот же кошмар. Успеваемость в школе и психика помахали мне ручкой и громко хлопнули дверью. У меня начались нервные срывы, панические атаки по несколько раз в день. В конце апреля я получил письмо от Минхо. В нём он рассказывал о том, как несколько дней добирался до части, о сослуживцах, о подготовке, о предстоящем отпуске в сентябре, о своих мыслях. Он обещал, что в сентябре мы обязательно увидимся. Сожалел, что мы так и не смогли нормально попрощаться. В конце письма признался, что очень скучает по мне. Но почему-то это письмо не принесло облегчение. Наоборот, меня захлестнула тоска, одиночество и всепоглощающая боль. В глубине души я верил в лучшее, ждал сентября. Мне интересно было узнать, о чём он со мной хотел поговорить.       Конец мая принёс известие о том, что Минхо был направлен на боевое задание и выйдет на связь не раньше июля. Бессоница властвовала надомной, терзала меня, но сон всё равно брал своё. Даже за короткие часы отдыха я успевал увидеть кошмар. Иногда их было несколько подряд, но исход всегда один: мгновенная, яркая, как вспышка, смерть.       

Исправительно-трудовое летой

      Июнь. Каникулы. С какими результатами я встретил лето? Я снова отлично закончил учебный год, но приобрёл кое-что «ценное»: к черту расшатанную психику, отсутствие радости, апатию. Вместо летнего отдыха — работа у бабушки в деревне, чтобы разгрузить мозг и напрячь тело. На удивление, в июне кошмары почти перестали меня мучить. За весь месяц — от силы раз пять, не больше. Неожиданный сюрприз в июле: отпуск матери. Мы едем на отдых! Озеро, солнце, свежий воздух и горы…       В ночь с десятого на одиннадцатое июля мне приснился странный сон. Минхо стоял в форме в подъезде нашего дома. Он обнял меня и тихо прошептал на ухо: «Прости, малыш, что не смог сдержать обещание. Живи дальше. Люби. Жди письма». После этого он просто исчез, а я проснулся. Это был последний сон, в котором я видел Минхо.       Мы вернулись из отпуска в конце июля, и моё «исправительно-трудовое» лето продолжилось. Каждый день, с утра и до позднего вечера, я то ишачил на даче у бабушки, то помогал в городе многочисленной родне старшего поколения. Меня не оставляли одного ни на минуту. Но сколько верёвочке ни виться, рано или поздно придёт неизбежный конец.       Ближе к концу августа я встретил отца Минхо. Он сообщил, что второго июня Минхо погиб при выполнении боевого задания. Это известие им сообщили спустя месяц, четвёртого июля. Так как похороны были назначены на шестое июля, пятого, родители Минхо приходили к нам, хотели позвать на прощание, но по стечению обстоятельств именно в этот день мы с мамой рано утром уехали в отпуск. Я в третий раз не смог проститься с Минхо. Зато он простился со мной. В ту ночь, когда мне в последний раз приснился Минхо, было сорок дней со дня смерти.       Я не помню, что происходило после разговора с господином Ли. Пришёл в себя лишь от того, что меня кто-то сильно тряс. Это была мама. Я лежал на полу в своей комнате. Она поняла, что мне всё известно. Оказывается, в августе в почтовом ящике лежало письмо из части, но мать не стала мне его отдавать, так как о смерти Минхо она узнала сразу по возвращении из отпуска в июле и просто скрывала всё от меня. Сколько панических атак я пережил, не сосчитать. Я договорился с мамой, что мы вскроем письмо вместе, когда я буду к этому готов.

Осень — время несбывшейся мечты

      Сентябрь, как оглашение смертного приговора. Этот месяц окрасился в тона уныния. Листья желтели и осыпались, словно мои последние надежды на счастливое будущее. Я чувствовал себя выжатым лимоном, безразличным ко всему, что происходит вокруг. Школа, словно тюрьма, рутина — цепи, сковывающие душу. Буллинг, как стая голодных псов, рвала на части и без того истерзанную душу. Нервные срывы стали привычным аккомпанементом каждого дня. Всё вокруг потеряло смысл. Осталась лишь пустота, зияющая дыра в груди, которую нечем заполнить. Мама пыталась меня поддержать, но я отстранился и замкнулся в себе.       С шестого сентября у Минхо должен был начаться отпуск. Какое ироничное совпадение… Наверное самый подходящий момент, чтобы прочесть его последнее письмо.       Письмо, написанное перед тем, как его направили на то проклятое боевое задание, с последней просьбой — передать его мне, если он не вернётся. В каждой строчке сквозило сожаление о несдержанном обещании, о несостоявшемся сентябрьском разговоре. Разговоре, который он теперь вынужден был уместить в прощальные строки. Оказывается, что долгие годы он чувствовал ко мне что-то большее, чем просто дружескую любовь. Любовь запретную, мучительную, неправильную, из-за зияющей пропасти в возрасте. Он отчаянно пытался бежать от этих чувств, найти забвение в других, но никто не вызвал в нём того трепета, что вызывал я. На призыве, вдали от дома и привычной жизни, он осознал многое, набрался смелости и решился признаться. Просил прощения за то, что не смог сказать об этом раньше. Просил любить и жить дальше. Письмо заканчивалось словами, пропитанными болью и нежностью: «С любовью! Навеки твой Ли Минхо».       Слёзы градом катились по моим щекам, пачкая чернила. Я читал и перечитывал каждое слово, пытаясь удержать в памяти его голос, его улыбку. Это было прощение. Навсегда.       Жизнь превратилась в череду панических атак. Каждый день — борьба. Борьба с самим собой, со своими мыслями, с разъедающей тоской. Школа с её бесконечными уроками и домашними заданиями, в которую я ходил, как робот, выполняя механические действия. Отвечал на вопросы учителей, делал домашние задания, но ничто не достигало моего сознания. Все казалось бессмысленным. Изнурительные тренировки в волейбольной команде, матчи с другими школами — все это стало невыносимой мукой. Я больше не чувствовал радости от игры. Каждый прыжок, каждый удар по мячу — лишь напоминание о том, что его больше нет рядом.       Ночи стали самым страшным временем суток. Воспоминания накатывали волнами, захлёстывая меня с головой. Я лежал в темноте, глядя в потолок, и не мог уснуть. В голове крутились одни и те же вопросы: «Почему он? Почему сейчас? Почему так несправедливо?».       Я пытался найти утешение в книгах, в музыке, в прогулках по парку, но ничто не помогало. Каждая попытка лишь усиливала боль. Я словно барахтался в болоте, и каждое движение лишь глубже затягивало меня в трясину отчаяния. Мир казался серым и безжизненным, лишённым красок и радости. Я чувствовал себя потерянным и одиноким, как маленький кораблик в бескрайнем океане.        Депрессия, словно липкая паутина, опутывала с каждым днём всё сильнее. Одиночество давило своей гнетущей тишиной. Я пытался держаться, жить дальше, как он и просил, но…       

Декабрь или все же…? … конец!

      Сегодня ровно полгода со дня смерти Минхо. Точка невозврата. Решено.       В ящике с инструментами я нашёл зубило, из бара достал недопитый коньяк, а аптечка опустела на пригоршню разноцветных таблеток. С этим адским набором я направился на крышу нашей высотки — подышать «свежим» зимним воздухом.       Взломав замок, босыми ступнями я ощутил холодный бетон. Ветер, пронизывающий до костей своими цепкими когтями, острыми, словно иглы, пытался сорвать с меня футболку, ту самую, которую Минхо подарил мне на Новый год. Он безжалостно трепал мои волосы, словно пытался остановить. Я подошёл к краю, и устремил взгляд на кровавый закат. Горсть таблеток, запитых обжигающим коньяком, провалилась в пустоту желудка. Невыносимая боль разрывала изнутри, одиночество душило. Ненависть клокотала в груди. Почему жизнь так несправедлива? Почему я не смог остановить Минхо? Почему он не признался мне в своих чувствах раньше? Почему? Почему? Почему?! Я долго сидел, перебирая в памяти обрывки счастливых моментов, словно пытаясь собрать разбитое зеркало. Жаль, что я слаб. Жаль, что не могу выполнить его последнюю просьбу. Я не могу любить и жить дальше. Моя любовь — груз 200. Её не вернуть. Я хотел быть с Минхо. Без него всё было лишено смысла. Мир потерял краски, превратился в черно-белую фотографию. Даже после смерти нам не быть вместе.       В один миг мне стало так легко. В теле появилась небывалая слабость, а голова начала кружиться. Я вновь принял горсть радужных пилюль смачно залив их терпким коньяком. Морозный воздух, словно бритва, полосовал кожу, выжигая последние искры тепла. Каждая клеточка тела протестовала, вопила о спасении, но разум застыл в ледяном оцепенении, не в силах отдать команду к бегству. Ветер казался не просто стихией, а злобным духом, стремящимся сорвать с края, столкнуть в бездну. На мне оседали мелкие кристаллики снега, превращаясь в колкий панцирь. Дыхание вырывалось белым паром, тут же исчезающим в ледяной пустоте. Пальцы, потерявшие чувствительность, судорожно вцепились в шершавый парапет, словно это был последний якорь, удерживающий в этом мире. Внизу, под ногами, простирался город. Каждое окно — это чья-то жизнь, чья-то история, чьи-то надежды и мечты. Все это казалось таким далёким, таким чужим, словно наблюдаешь за чужой жизнью через толстое стекло. Внутри — лишь пустота, ледяная и всепоглощающая. Ни страха, ни надежды, ни сожаления. Только безразличие, словно выгорело всё, оставив после себя лишь пепел. Лишь холод. Лишь тишину. И осознание того, что дальше — лишь пропасть.       Я вскарабкался на парапет. И тут… за спиной раздался до боли знакомый голос: «Малыш, не вздумай! Остановись!» Я резко обернулся и увидел его… Минхо, живого, как наяву. Улыбнувшись, я развёл руки в стороны и прошептал: «Прости…» и сделал шаг в пустоту.       Только свист ветра в ушах и отдалённый гул города. Боли больше нет. Есть лишь странное умиротворение. Я падал, словно пёрышко, в чёрную бездну, навстречу вечности. И вдруг, словно вспышка, передо мной пронеслись обрывки воспоминаний: наши редкие встречи, его тёплый взгляд, случайные прикосновения, полные нежности. Вспомнилось, как он поддерживал меня, как смеялся над моими шутками. Все это было так давно, словно в другой жизни. Последние лучи солнца коснулись меня, словно прощались. Вместе с закатом уходил и я. Чёрт, я снова не успел попрощаться с Минхо.       А потом — темнота. И ничего.       Внизу, на тротуаре, собралась толпа. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то просто молча смотрел. Приехала полиция и скорая. Врачи констатировали смерть. Обычная трагедия, каких много. Ещё одна сломанная судьба, ещё одна загубленная жизнь. Никто не знал, что творилось в душе этого молодого человека, никто не догадывался о его боли и отчаянии. Все слишком заняты своими проблемами, чтобы заметить чужую боль.       В память о Минхо остались окровавленная футболка на изуродованном от падения теле, два письма, обнаружившиеся в кармане коротеньких шорт, фотография милого парня на заставке телефона, посмертная медаль. И вопрос, повисший в воздухе: что осталось в память о Джисоне? Возможно ничего. Просто имя в полицейском протоколе и короткая заметка в местной газете. Ещё один статистический показатель, ещё одна цифра в скорбной статистике самоубийств. Никто кроме матери не вспомнит его улыбку, никто не оценит его талант, никто не полюбит его так, как любил Минхо.              Посвящается всем войнам павшим на СВО. Покойтесь с миром. Спасибо за ваш героизм.