Сирена

Ноябрь 1940 года «И слава Отечеству…» Пока Элис пела и играла на пианино, ее взгляд скользил по комнате. Она никогда не двигала глазами явно, но развила талант незаметно наблюдать, будучи в центре внимания – а в этот момент все взгляды в зале были устремлены на нее. Элис никогда раньше не выступала в замке (если не считать бар в Бруклине под названием «Замок Короля»). Она сидела за роялем в роскошном зале. Арочные окна выходили на горы и холмы, раскинувшиеся под нависшим замком, два огромных канделябра с настоящими свечами висели под высоким потолком, а стены украшали изысканные картины и пейзажи. Если раньше этот замок мог принимать немецких дворян, принцев и принцесс, то теперь почти все в зале, слушавшие песню Элис, были в форме. Ее взгляд скользнул по их серо-зеленым мундирам с нацистскими крестами, висевшими на шеях, как медали. По крайней мере, они сняли шляпы, так что ей не пришлось видеть орла Рейха. Они слушали ее песню с благодушными улыбками, а некоторые – с затуманенными глазами. У Элис часто был повторяющийся сон. Во сне она останавливалась на полуслове, выводя публику из оцепенения, и начинала кричать на них: как вы можете плакать над моей песней, но не над тем, что вы натворили? Как вы можете собираться здесь, пить и наслаждаться комфортом, пока люди задыхаются под вашими сапогами? Сирена превращалась в гарпию. Во сне ее голос разбивал канделябры, осколки которых сыпались острыми, как бритва, на мужчин в форме, а затем она поднимала стойку микрофона и метала ее через комнату, как копье, чтобы пронзить в сердце далекого, окутанного дымом фюрера. Голос Элис достиг кульминации, и она позволила сну медленно угаснуть. Никто не заметил, как ее пальцы слегка дрогнули на клавишах пианино. Ее дядя был вечной тенью на периферии ее зрения. Она предполагала, что столько генералов СС не собиралось вместе со времен их последней встречи в Берлине. Элис поняла, в честь чего вся эта церемония, через несколько часов после прибытия: господин Иоганн Шмидт, глава нацистского отдела специальных вооружений ГИДРА, хотел заручиться большей поддержкой и деньгами для своего отдела, впечатлив гостей своим замком и напоив их досыта. Ходили слухи, что может появиться сам фюрер, хотя пока они не подтвердились. Тем не менее, в зале находилось много высших нацистских генералов и элиты. Элис и остальные были лишь украшением. Элис познакомилась с хозяином тем же утром, когда они прибыли. Ее дядя взял ее под руку, как только она вышла из их черного седана, и она едва успела взглянуть на устремленные ввысь шпили замка, прежде чем он провел ее через распахнутые парадные двери. В фойе толпились другие гости, а в дальнем конце зала стоял господин Шмидт. Он был моложе, чем она ожидала, с прямой осанкой и тусклыми темными глазами, которые намекали на острый ум. Элис мгновенно поняла, что ему нельзя доверять. Пока она и ее дядя приближались, адъютант что-то прошептал господину Шмидту на ухо. Он поднял глаза с натянутой улыбкой. "Господин Хубер, госпожа Мозер. Какая честь видеть вас здесь с нами". Он выглядел скучающим. Ее дядя тут же пожал Шмидту руку и начал подобострастно расхваливать его. Стоявший неподалеку генерал взглянул на них и, увидев Элис, его глаза загорелись. "Ты споешь для нас, Сирена?" Шмидт, казалось, раздраженно отреагировал на прерывание и впервые по-настоящему взглянул на Элис. Она склонила голову. "Если наш любезный хозяин пожелает, конечно". С той ночи на крыше что-то умерло в Элис. Единственной причиной, по которой она вставала каждое утро, было смутное любопытство, какие новые ужасы принесет день, и знание, что кто-то скажет ей, что делать: ее дядя давал ей расписания выступлений и приглашения на вечеринки, или Джили говорила ей, куда идти и кому помочь, с растущим выражением беспокойства и разочарования на лице. Генерал, который заговорил первым, хлопнул Шмидта по плечу. "Попроси ее спеть, Шмидт, она божественна". Элис по-прежнему не поднимала глаз, но видела тонкую улыбку Шмидта. "Конечно, госпожа, вы должны спеть нам песню или две сегодня вечером". Приказ. Она подняла взгляд на бесстрастное, не впечатленное лицо мужчины. "Непременно". С тех пор Элис изо всех сил старалась держаться подальше от всех, пока этого нельзя было избежать. С момента их встречи тем утром она лишь мельком видела хозяина – он был где-то в другой части замка, который, как сказала ей служанка, вмещал научные лаборатории. У него была тень: низкорослый, похожий на ласку мужчина в толстых круглых очках, который сутулился и преклонял колени перед Шмидтом, словно поклонялся богу, которого боялся. У Шмидта была еще одна тень, мужчина с седеющей бородой и тонкими очками в проволочной оправе. Элис лишь мельком увидела лицо этого человека и поняла, что он не преклоняется перед Шмидтом. Он просто боится его. Замок также был полон солдатами и стражниками – глава отдела спец вооружений, казалось, любил поддерживать вооруженное присутствие. Герр Шмидт нигде не появлялся, когда Элис наконец закончила свою песню. Музыка задрожала, замерла… а затем затихла. Она закрыла глаза и отняла пальцы от фортепиано, когда зал взорвался аплодисментами. Она отошла от фортепиано и влилась в толпу, чувствуя, как поздравления и похвалы обтекают ее, словно вода с гуся. Онемевшая, она просто двигалась. Все, чтобы уйти из-под их взглядов. Но тут ее дядя взял ее за локоть своими костлявыми, всегда слишком холодными руками, и она замерла. Он прошептал ей на ухо поверх шума довольной толпы. Сказал, что она хорошо справилась и, без сомнения, заставила его гордиться. Ей не хотелось слушать, но обычно он говорил ей именно это. Она стояла, опустив лицо и совершенно не двигалась, пока он крепко держал ее и отдавал приказы. Общайся. Будь любезна. Упомяни производственную компанию. Она не заметила двух пар глаз, следящих за ней из разных точек комнаты. Наконец дядя отпустил ее, и она отошла. Темноволосая служанка с подносом бокалов появилась у ее локтя. "Не желаете ли выпить, Сирена?" Элис услышала слова только потому, что акцент служанки был ей непривычен, но потом она подняла глаза и молча покачала головой. Служанка отступила. Элис подошла к краю комнаты и прижалась спиной к богато украшенной деревянной стене. Тепло тел и общий гул разговоров в комнате обрушились на нее, каким-то образом подавляя. Она тяжело сглотнула и заставила себя выглядеть безмятежной, невозмутимой. Она почувствовала чье-то присутствие рядом, прежде чем увидела его. "Вижу, и тебя кто-то дергает за ниточки". Элис напряглась и резко взглянула на незнакомца. Ее настороженность усилилась, когда она узнала в нем невольного спутника герра Шмидта. Он был одет в смокинг поверх того, что напоминало белый врачебный халат, хотя ни одна из вещей ему не подходила. Он был немного ниже ее ростом. Его плечи были ссутулены, словно он хотел привлечь меньше внимания, его седые волосы редели на лбу, и у него была короткая борода. Он перевел взгляд с ее дяди, через комнату, на нее с понимающим выражением. Элис задели его слова, но затем мужчина бросил на нее короткий, печальный взгляд, и ее плечи слегка расслабились. У него были добрые глаза. Она почувствовала чье-то присутствие поблизости и подняла голову, увидев двух солдат СС, стоящих на равном расстоянии от незнакомца, не глядя на него, разве что искоса. Они держали напитки, но даже не пригубили их. Это были охранники. Элис отвела взгляд от охранников. Она снова посмотрела на незнакомца и осторожно спросила: "Не завидная участь – быть марионеткой. Кто ваш кукловод?" Мужчина пригубил свой напиток, многозначительно взглянул на наблюдавших за ним охранников, а затем жестом обвел рукой весь замок. Элис поняла, почему он шел за Шмидтом по коридорам замка с выражением заключенного на лице. Он был пленником. Но если судить по этой маскарадной вечеринке, Шмидт хотел представить его как гостя. Мужчина прислонился к стене рядом с Элис. "Боюсь, я не смогу говорить слова моего господина так же красиво, как вы свои." Он поднял свой бокал в ее честь. "У вас есть дар." Элис сильнее прижалась спиной к стене. "Какая польза от дара, если ты не можешь использовать его для себя?" Его глаза печально блеснули из-за очков. "На службе у других, возможно?" – тихо произнес он. У него был южногерманский акцент. Элис покачала головой, думая о Джили, Хоффманах, Штайнерах и всех остальных людях, на которых она рассчитывала в Вене. О тех, кому она не могла помочь, по-настоящему. Конечно, не своим голосом. "Я давно не могу этого делать." "Трудно быть добрым в мире больших людей с жестокими сердцами." Безнадежность в его голосе пробудила в ней что-то, и она сказала, прежде чем успела подумать: "Но не невозможно." Она почувствовала зарождающийся интерес со стороны той забытой части себя, которая приносила бессловесные мелодии, плывущие в ее сознании, и заставляла ее чиркать заметки на чем придется в три часа ночи. Ее слова казались надеждой, хотя она и не думала, что способна на это больше. И она не знала, что именно изменилось. Мужчина оживился, приподняв брови. "О? Вижу, у вас есть идея, госпожа." "Не идея," – сказала она с нахмуренным лицом. "Пока нет. Надежда." Она понятия не имела, откуда это взялось. Возможно, это было просто утешение от того, что она нашла кого-то похожего на нее, кто стоял в этой комнате, полной униформы и смеха, и чувствовал себя в ловушке. Она не знала, что он сделал и почему он был заключенным, но ей казалось, что, возможно, их сердца были схожи. «Ты не против, если я займу немного твоей надежды?» Элис повернулась, чтобы посмотреть на мужчину. Впервые, когда он отпивал свой напиток, она увидела лиловые ссадины на его запястьях, которые, как она знала, оставляли наручники. Она увидела в его глазах безнадежность, которую видела у некоторых своих друзей, иногда. Она видела ее раньше у уличных собак. Она видела ее на лицах умирающих мужчин. Она видела ее в зеркале. Элис импульсивно протянула руку и взяла мужчину за руку. У него были тонкие, умные пальцы ученого. «Можешь взять сколько угодно. Как тебя зовут?» Он, казалось, смутился от того, что она взяла его за руку, и опустил взгляд. «Мое имя больше не имеет значения». «Для меня имеет». Он поднял глаза с улыбкой. «Авраам. Доктор Авраам Эрскин». Авраам. Элис задумалась, еврей ли он. Была ли в этом причина грусти в его глазах. Она почувствовала гладкий металл обручального кольца, держа его за руку. Она открыла рот, чтобы ответить, но тут глаза Эрскина метнулись за ее плечо. «Идет кукловод», — предупредил он. Элис выпустила его руку и посмотрела туда, как раз когда появился ее дядя, нахмурившись, он смотрел то на нее, то на странного заключенного. «Элис, что ты здесь делаешь?» — упрекнул он. «Пойдем, я только что познакомился с министром финансов». Он потянул ее за руку, и, как всегда, Элис пошла. Она оглянулась на Эрскина, когда ее увлекли в толпу. Она сделала щелкающий жест пальцами над головой, и это заставило его улыбнуться. Когда она обернулась со спокойной улыбкой на лице, ее сердце почувствовало себя легче, чем с момента входа в этот замок. Ничего не изменилось, на самом деле, она все еще была в такой же безнадежной ситуации, как и раньше. Но этот короткий, странный разговор напомнил ей, что быть добрым не невозможно, даже посреди безумия, в которое превратился ее мир. Он напомнил ей, что надеяться возможно. Возможно бороться, даже самыми малыми способами. Он странным образом напомнил ей о Стиве. Она не заметила горничную, которая стояла в углу комнаты, наблюдая за ее общением с Эрскином с приподнятой бровью.

***

Ранним утром Элис и ее дядю разбудил взволнованный солдат в темной форме, которую Элис не узнала, и торопливо вывел из постелей. «Вы должны уйти», — сказал он, слишком крепко сжимая оружие, что вызывало у Элис дискомфорт. «Замок небезопасен». Ее дядя был очень недоволен и дал это понять, но весь замок по какой-то причине был в смятении, и других гостей также выводили к их машинам. Жалобы дяди Элис были далеко не самыми громкими. Когда Элис молча шла следом, держа свои вещи, она услышала, как один солдат воскликнул своему товарищу: «Я знал, что они замышляют что-то неладное в этих лабораториях, рано или поздно что-то должно было пойти не так». «Похоже на монстра», — прошептал другой. Элис замедлила шаг, чтобы послушать, но дядя положил руку ей на спину и вытолкнул ее за парадную дверь в пронизывающий ноябрьский воздух. В машине по долгой дороге обратно в Вену дядя Элис переключался между жалобами неизвестно кому на их грубое выпроваживание и повторением того, что сам Герр Шмидт лично заверил их в радушном приеме. Элис его не слушала. Она повернулась на сиденье и смотрела, как замок Кауфман исчезает в тусклом предрассветном свете позади них. Когда она больше не могла его видеть, она откинулась назад и посмотрела на свои сплетенные руки. Она надеялась, что с Эрскином все в порядке.

***

Предварительный отчет о миссии агента Картер: Операция «Сурок» (15 ноября 1940 г.)

С удовольствием сообщаю о полном успехе миссии. Объект был освобожден в хаосе, последовавшем за беспорядками в замке Кауфман (см. отчет по делу «Красного Черепа») и переправлен через Баварию к точке эвакуации с минимальным сопротивлением (нейтрализован). Прилагаются рукописные карты замка Кауфман, отчет о наблюдавшейся деятельности ГИДРЫ, отчет об объекте и список персонала и гостей, замеченных в замке (в основном военные, но также несколько светских фигур из Германии и Австрии. Рекомендуется собрать информацию обо всех присутствовавших). Эвакуация в Штаты ожидается в ближайшие часы. Объект желает и стремится не только избежать плена, но и участвовать в антиосевых действиях. Ответ на запрос центра управления миссией относительно оставшихся родственных связей получен: выживших нет.

***

Когда Элис вернулась в Вену и пробралась к дому Джили, подруга открыла дверь с выражением глубокой обеспокоенности, которое затем сменилось удивленным облегчением. «Как ты?» — прошептала она, впуская Элис и закрывая за ней дверь. Элис медленно кивнула. «Я… снова в сознании. Кажется». Джили протянула руку, чтобы коснуться ее плеча. Элис прислонилась к ней. «Я рада это слышать».

***

Несколько недель спустя Элис услышала слух. Она расспрашивала о замке Кауфман и господине Шмидте, интересуясь, что послужило причиной их внезапного отъезда, но не получила ничего более конкретного, кроме того, что произошел какой-то несчастный случай, Шмидт был ранен, а нацистская элита была им недовольна. Но затем она услышала другой слух; не от своих «друзей» из высших кругов, а с улиц. Шепот, который мог быть чистой фантазией: заключенный высокопоставленного офицера СС сбежал – был освобожден союзными шпионами. Прямо из-под носа генерала. В тот момент, как Элис услышала это, она подумала об Эрскине, и ее сердце забилось быстрее. Она скрестила все пальцы рук и ног и надеялась, что это он. Надеясь, что его вырвали из цепей и из этого грозного замка. За него она мало что могла сделать, кроме как надеяться, но эта надежда дала ей новый прилив сил в помощи ее друзьям в Вене. Если Эрскин смог выбраться, то неужели они не смогут? Она организовала еще несколько побегов в глухую ночь, координируя билеты на поезд, пограничные пропуска и пустые грузовики. Джили помогала, даря Элис теплые взгляды и утешительные прикосновения в темноте. Элис чувствовала, что та хочет сказать «спасибо», но знала, что Элис никогда ей этого не позволит. Всю свою работу они вели через личные связи: друзей и друзей друзей, игру жизни и смерти и доверия. Казалось, что-то надвигается. И в конце концов, разве не в этом заключалась надежда?

***

«Стив. Стив, ты пьян». «Я не пьян, Баки, послушай меня…» «Я слушаю, и я знаю, что ты беспокоишься – я тоже – но беспокойство об этом, пока ты пьян, никому не поможет». Баки положил руку на худое плечо Стива, пытаясь поддержать друга. Они сидели за столиком в дальнем углу танцевального зала, тусклый свет свечей освещал их лица, а рядом стояли полупустые напитки. Свидание Стива закончилось час назад – впрочем, неудивительно, ведь он случайно ударил девушку подбородком по подбородку, протанцевав всего секунд десять, а потом к ней подошел симпатичный парень из бара и предложил ее "спасти". Баки уже неплохо научился понимать, когда Стиву нужно побыть одному, а когда – поговорить, и знал, что сегодня как раз второй случай. Поэтому он извинился перед своей спутницей и присоединился к другу в дальнем конце зала. Стив провел рукой по волосам. "Бак, у нее совершенно голос изменился. Что-то не так-" "Ну, она же на другом конце войны, приятель. К тому же, ты же говорил, что ей становится лучше? Она мне пару раз писала, и звучала более-менее нормально." Стив откинулся назад. "Я думаю, ей становится лучше, но она все равно звучит устало." Он провел рукой по лицу, не замечая, что воротник его рубашки теперь торчит вверх. Слова слетали с его языка, подпитываемые алкоголем и месяцами стресса и беспокойства. Странным образом, иногда размышлял про себя Баки, казалось, будто Элис – это солдат, ушедший на войну, а Стив – оставленная дома и тревожащаяся возлюбленная. Баки хранил эту мысль в своей голове. "Это всего лишь письма, Стив," сказал Баки. Он отодвинул стакан Стива подальше по столу. "Но я чувствую," настаивал Стив. "Я… это Элис, и я знаю её, и она… она страдает, Баки." Баки нахмурился и тоже откинулся на спинку стула. Он не видел Элис четыре долгих года, но не забыл ее. Она все еще была его другом. И он знал, что если Стив говорит, что она страдает, значит, так оно и есть. У Стива был дар видеть сквозь ее уловки и осторожные слова так, как Баки никогда не мог. Он вздохнул и провел рукой по лицу. "Мы вернем ее, Стив." Стив поднял глаза, его взгляд был покрасневшим. Он был пьян. "Даже если нам придется самим отправиться туда и выиграть эту войну, мы вернем ее домой, в Бруклин." Баки наклонился, чтобы снова схватить Стива за плечо. "А пока… пиши ей. Рассказывай о своем дне. Рассказывай, как ты снова провалил свидание" – жалкий вид Стива сменился раздражением – "и как "Доджерс" снова проиграли игру, и какой я стал красивый и талантливый с тех пор, как она уехала." Раздражение на лице Стива сменилось закатыванием глаз. Баки рассмеялся и обнял Стива одной рукой. "Твоя девушка скоро будет дома, даже не заметишь." Стив напрягся. «Не говори ей, что я её так назвал.» Но Баки ошибся, решив, что вызвало внезапное напряжение Стива. Стив вырвался из объятий Баки, вскочил на ноги и крикнул через всю комнату: "Эй!" Баки поднял глаза и увидел симпатичного парня, который увел девушку Стива. Тот наклонился к ней, положив руку ей на плечо, и его поза выражала доминирование. Молодая женщина посмотрела на него с натянутой нервной улыбкой. Она обхватила запястье мужчины, словно пытаясь оттолкнуть его от себя. Стив пулей вылетел из-за стола и направился к ним. "Ох, чую беду." Баки схватил забытый Стивом напиток, допил его и поспешил на помощь девушке Стива и его самого.

***

Отрывок из книги "Перелом в войне: участие США во Второй мировой войне" Кэти Грант (1992), стр. 72

Первые два года войны Соединенные Штаты не вмешивались. Большинство населения считало, что участие в международном кризисе Первой мировой войны было ошибкой и причиной колоссальных человеческих потерь. В 1935 году Конгресс принял закон, запрещающий поставки оружия любой стороне в войне, хотя в 1939 году он был пересмотрен, чтобы разрешить Конгрессу отправлять оружие в Великобританию и Францию, что вызвало большое недовольство Адольфа Гитлера. На выборах 1940 года оба кандидата обещали солдатам, что они не будут втянуты в войну, но в действительности оба планировали на случай такого развития событий. По мере того как война в Европе прогрессировала и становилась все более кровопролитной, перспектива участия в ней стала предметом жарких дебатов в Соединенных Штатах. Некоторые были убеждены, что Америка должна вмешаться, чтобы помочь своим союзникам, а другие утверждали, что это приведет лишь к гибели еще большего числа американских юношей, или, что еще хуже, к поражению от, казалось бы, неостановимых сил Германии. До событий в Перл-Харборе, которые привели к неизбежному решению, народ Соединенных Штатов наблюдал из-за океана, как Европа разрывает себя на части, и ждал.

***

В конце года Элис убедила своего дядю позволить ей поехать в их летний дом в горах на пять дней между Рождеством и Новым годом. У него были запланированы выступления для нее по обе стороны от этого периода, но он согласился, что она заслужила небольшой отпуск. Элис действительно хотела побыть одна, но это было и испытание – можно ли убедить дядю позволить ей немного свободы? И, что более важно: заметит ли кто-нибудь, если она исчезнет на несколько дней? Она проехала через два контрольных поста по дороге. Они проверили её документы и попросили автограф, но не стали проверять её машину. Горы с их колючими черными соснами были покрыты свежим слоем снега, что делало её путь по дорогам опасным. Элис вела машину осторожно и уверенно, пока не добралась до деревянного домика дяди с остроконечной крышей (хотя здание было слишком большим, чтобы называть его домиком). Она припарковала машину и заглянула в переднее окно в тихий дом. Она выдохнула. "Мы уже приехали?" — раздался писклявый голос с заднего сиденья. Элис обернулась через плечо. Как только её дядя одолжил ей свой автомобиль, она внесла некоторые изменения: выдолбила пространство под сиденьями и просверлила несколько отверстий в задней части салона, ведущих в багажник. Ничего, что она не могла бы исправить позже. Теперь четыре бледных лица смотрели на неё из этих скрытых мест. Элис улыбнулась. "Мы здесь. Поездка была не слишком ухабистой? Я только училась водить в Вене." Мужчина, прятавшийся в её багажнике, покачал головой. "Всё было в порядке. Спасибо, Элис." Он обнял свою жену, которая, несмотря на его слова, выглядела немного взволнованной. "Не благодарите меня, я только довожу вас до половины пути." Она потянула ручной тормоз и открыла водительскую дверь, дрожа от холодного снежного воздуха в горах, затем обошла машину и открыла дверь заднего сиденья. Два ребенка, прятавшиеся под задним сиденьем, выскользнули и прыгнули в хрустящий снег, стряхивая конечности. Элис подошла к багажнику, чтобы освободить их родителей, а затем отступила с руками на бедрах, чтобы осмотреть семью перед собой. У семьи Хоффман не было достаточно денег, чтобы уехать из Австрии до войны. У них по-прежнему не было ни гроша (и им не разрешали иметь деньги из-за законов после Кристальной ночи), но становилось всё более очевидным, что им нужно как-то сбежать или быть отправленными неизвестно куда на Восток. На протяжении месяца они собирали припасы и планировали побег с помощью Элис и Джили. Мистер и миссис Хоффман провели много бессонных ночей на бетонном полу садового сарая своего кузена, готовясь. Их младший сын Руперт был болен в этом году, но Элис была уверена, что он теперь готов к путешествию. Она тонко улыбнулась, наблюдая, как десятилетний мальчик лепит снежок голыми руками и бросает его в свою старшую сестру. Элизабет, сморщив свой острый носик, спряталась за мать. Элис сухо сглотнула. «У вас всё есть?» — спросила она родителей. Горный ветер свистел вокруг, трепля их куртки и волосы. «Еда? Карты? Деньги?» Мистер Хоффман похлопал по сумке, перекинутой через плечо, затем кивнул на сумку жены. Они выглядели странной группой на снегу: двое взрослых суетились вокруг детей, одетые в лучшее, что смогли найти для долгого похода, нагруженные вещами, достаточными, чтобы пережить австрийские горы. Элис уловила блеск металла, и её взгляд остановился на шее мистера Хоффмана. Она вздохнула и встретилась с ним взглядом. «Ты не можешь взять это с собой, Исаак». Он проследил за её взглядом, и его челюсть напряглась. «Это всё, что осталось от моего отца». Его рука сжала звезду Давида, висевшую на цепочке на его шее. Глаза миссис Хоффман смягчились. «Исаак», — сказала она, в её голосе звучало и досада, и печаль. Элис подошла ближе. Дети всё ещё почти не обращали внимания на происходящее: Элизабет пинала снег в брата. «Я хочу, чтобы ты сохранил это», — сказала Элис Исааку. «Но вам четверым предстоит долгий и трудный путь на восток. Вы покидаете Австрию, но вам придётся пройти через другие оккупированные страны, а те бумаги в вашей сумке» — она многозначительно взглянула на сумку жены — «говорят, что вы бедная, австрийская, местная немецкая семья, ищущая лучшей жизни подальше от войны. Люди поверят вашим документам. Они не поверят, если увидят это», — закончила она, касаясь сжатого кулака Исаака. Его кожа была холодной. Ещё несколько мгновений Исаак смотрел на неё, его челюсть была сжата под бородой, а глаза — твёрдыми и тёмными. Рядом с ним жена мягко положила руку ему на плечо. Наконец он закрыл глаза и снял звезду Давида через голову. «Пожалуйста, позаботься об этом, Элис». Элис приняла тёплую металлическую цепочку обеими руками и посмотрела на неё. Звезда сияла в ярком, холодном свете. Она подняла взгляд с решительным выражением. «Я сохраню её здесь, в хижине», — сказала она. «Четвёртая ступенька на лестнице скрипит, если вы посмотрите с левой стороны, там есть способ приподнять доску. Вы найдёте там подвеску вашего отца. Когда сможете вернуться». Исаак кивнул, его глаза блестели. Оба знали, что при таком положении дел шансы Хоффманов вернуться в Австрию невелики. Элис выдохнула и сжала в руке звезду. «Ты уверена, что не хочешь зайти? Провести ночь, а потом отправиться завтра?» Миссис Хоффман покачала головой. «Нет, мы не хотим ждать еще один день. К тому же, вы уже так много для нас сделали…» «Не беспокойтесь о…» «Все в порядке, правда», — сказала миссис Хоффман с легкой, печальной улыбкой. Она была поразительной женщиной, с густыми темными волосами и носом, который напоминал Элис греческие статуи. «Чем скорее мы уедем, тем лучше». «Я с вами согласна», — вздохнула Элис. Она помедлила, затем бросилась вперед, чтобы обнять тепло одетых супругов. Им было всего лет на пятнадцать больше, чем ей, но они напоминали ей маму и Маттиаса. После секундного колебания мистер и миссис Хоффман обняли ее в ответ. «Удачи», — прошептала Элис. Их план заключался в том, чтобы идти пешком и ловить попутки до нейтральной Турции, а затем, возможно, до Израиля. Длительность такого путешествия поражала воображение, но его нужно было осуществить. «Шалом, Элис», — пробормотал Исаак. Элис отстранилась и повернулась к детям. «До свидания, вы двое, проказники. Как насчет прощального объятия?» Элизабет и Руперт перестали душить друг друга в снегу и побежали к Элис с протянутыми руками. Элис опустилась на колени, чтобы обнять их, не заботясь о том, что снег просачивается сквозь ее чулки и щиплет колени. «Вы двое слушайтесь родителей и помните, что нужно вести себя тихо, как бы страшно вам ни было. Хорошо?» «Хорошо», — эхом отозвались они. У них уже были серьезные разговоры с родителями об их предстоящем путешествии. Элис поцеловала макушку темной головы Руперта. Она очень старалась не думать о том, что Тому на прошлой неделе исполнилось двенадцать. Всего на два года старше Руперта, а Руперт казался таким высоким. «Увидимся позже». «Когда?» — спросил он, когда они отстранились. Это на мгновение поставило ее в тупик. Она сказала это лишь для того, чтобы им стало легче. Она сглотнула и выдавила улыбку. «Когда мы все будем в безопасности». Он задумался, а затем: «Хорошо. Пока, Элис!» Элис встала на ноги. Хоффманы еще раз проверили одежду и ботинки своих детей, затем взвалили сумки на плечи и посмотрели вверх по дороге, туда, где узкая тропа вела в горы. Узкая, безлюдная тропа, которая в итоге приведет их к границе с Венгрией. Венгрия присоединилась к державам Оси в конце прошлого месяца, но Хоффманы должны были остаться незамеченными среди других бедных и голодных семей, бегущих от войны. Элис помахала им вслед, изображая улыбку для детей, а затем стояла и смотрела, как они удаляются вдаль. Они достигли вершины холма и оглянулись. «Пока», — выдохнула Элис. Она помахала им. Самая маленькая фигурка подняла руку и дико затрясла ею, заставив ее рассмеяться. Затем они исчезли за краем горы. Элис стояла на дороге, возможно, часами, пока с неба не начали падать хлопья снега и не осели в ее волосах. Оставшись одна, она достала свою сумку с пассажирского сиденья машины и вошла в хижину. Пять дней наедине с собой. Пять дней, в течение которых ее могли развлекать только радио и стопка старых книг. На самом деле это звучало бы довольно расслабляюще, если бы не тот факт, что она знала, что будет проводить каждую минуту, гадая, где находятся Хоффманы – достаточно ли им тепло, достаточно ли у них еды. Поймали ли их. Элис провела рукой по своему холодному лицу, а затем подошла к скрипучей лестнице. Она отсоединила четвертую доску, задержала взгляд на звезде Давида в руке чуть дольше необходимого, а затем спрятала ее в темном, неприметном месте. До нашей новой встречи.

***

Адольф Гитлер: «Я убежден, что 1941 год станет историческим годом великого европейского нового порядка».

***

1941 Элис вернулась в Вену 1 января и узнала о массовом немецком авианалете на Лондон, а также о том, что накануне генерал Шарль де Голль (изгнанный лидер Свободной Франции) призвал французских граждан оставаться дома в новогодний день с 15:00 до 16:00 в знак пассивного сопротивления. Элис не была уверена, насколько это будет полезно, но ей понравилось, как это разозлило ее дядю. Он удосужился задать ей лишь один вопрос о ее одиночной поездке в горы. «Это была чудесная поездка, — ровно ответила она. — Спасибо». В ответ он лишь затянулся сигаретой. Элис не успела узнать, удалось ли французам осуществить свое пассивное сопротивление, потому что во второй половине дня у нее было выступление во дворце Паллавичини. Семья, проживающая там, устраивала обед/ужин для элиты, оставшейся в Вене на праздники. Она снова оказалась в очередном сверкающем бальном зале под пышными люстрами, играя на пианино и услаждая слух последней партией приближенных чиновников и генералов. Это было сдержанное мероприятие, скорее из уважения к похмелью всех присутствующих после прошлой ночи, чем из-за войны – ведь все шло как нельзя лучше, так почему бы не отпраздновать? Германия еще не потерпела ни одного серьезного поражения. Элис понизила голос и замедлила темп песен, что давало ей возможность наблюдать за людьми. Она отмечала, кто новенький в городе, и какие нацистские чиновники здесь присутствуют. Министр финансов наконец-то уехал, что, вероятно, было хорошим знаком для австрийской экономики. Но один из помощников Геббельса вернулся и беседовал с ее дядей и несколькими другими мужчинами в костюмах, курившими сигареты, за столиком, ближайшим к Элис. «…увидит установление Нового Порядка, и-» Элис позволила своему голосу затихнуть в конце припева старой австрийской народной песни и продолжала играть мелодию на пианино, чтобы лучше подслушивать. «Очень захватывающе, – сказал ее дядя. – И если кто-то и может этого добиться, то это немецкая раса. Самая сильная, в конце концов». «Вижу, вы внимательно следили за нашим фюрером, – рассмеялся помощник. – Да, наше влияние уже простирается по всей Европе, от Франции до Норвегии и Украины, с одними лишь британцами на западе, которые едва держатся, и русскими на востоке, которые нам не принадлежат». «Они следующие?» – спросил кто-то еще за столом. Помощник просто сделал глоток, качая головой, словно говоря: «Ты же знаешь, я не могу об этом говорить». Элис искоса взглянула на него. У него были арийские светлые волосы и голубые глаза, которые в этот момент, казалось, сверкали. «Как я уже говорил, – продолжил он, – Европа никогда не была так едина под властью одной державы, разве что, возможно, Римская империя. И мы знаем, какое цивилизующее влияние они оказали. Как только мы переупорядочим этнографические отношения…» Элис слушала разговор, происходивший за столиком напротив, пока ее пальцы онемело порхали по клавишам пианино, а уши горели. Каждое слово вызывало у нее мурашки. Ей казалось, что вселенная расширяется вокруг нее и расстилается у ее ног. Вот оно, будущее, казалось, обещал помощник. И в голове Элис возник вопрос: «Что ты собираешься с этим делать?»

***

Дверная ручка входной двери квартиры Джили ударилась о стену внутри, когда Элис ворвалась внутрь. За столом Джили вскочила с места, в глазах у нее был страх, который тут же сменился раздражением, когда она увидела покрасневшее лицо Элис. Она как раз собиралась упаковать посылку для Штайнеров. «Элис, когда моя дверь распахнется, я ожидаю увидеть…» «Мы должны что-то сделать», — перебила Элис. Она остановилась в нескольких шагах от стола, тяжело дыша, волосы падали ей на лицо. Джили склонила голову. «Что?» Элис указала на банки с едой на столе. «Мы прятали людей, кормили их, обеспечивали безопасность, но какой в этом смысл?» Лицо Джили помрачнело. «Мы смогли защитить, сколько, тридцать человек?» «Элис…» «Нет, просто дай мне…» Элис подошла к скрипучим половицам, выдернула стул и села. Джили медленно опустилась обратно на свое место за столом. Элис встретилась с ней взглядом. «Это не пройдет». Она указала в окно. «Они будут продолжать распространяться, вторгаться и заражать умы наших друзей и соседей, как опухоль. Мы должны попытаться вывести больше людей из-под их влияния, но какой в этом смысл, если они будут продолжать расширяться? Кто их остановит, если не мы?» «Союзники…» «Они пытаются оттеснить ненасытный прилив. Мы в самом его сердце, Джили. Мы здесь. Мы можем сделать больше. Я знаю, что можем. Я ждала, что что-то произойдет, но только сейчас поняла, что ждала себя». Она развела руками. «Мы можем тихонько пустить слух, что будем защищать людей. Сейчас мы помогаем только тем, кого знаем ты и я, но эти люди знают больше людей, которым нужна помощь». Элис наклонилась через стол. «Там есть сеть, нам просто нужно потянуть за ниточки. Я знаю людей на рынках, мы можем организовать продовольственную сеть. Я могу этим заняться. И мы можем вывезти больше людей из страны. Я возьму на себя больше выступлений за границей и восстановлю связь с людьми, которых знаю на границе со Швейцарией». Ее руки замелькали. «И ты упомянула тех людей, которых знает Грубер во Франции – я говорила тебе не рисковать, связываясь с ними, но если они могут нам помочь, то давайте сделаем это». Она сделала вдох. «Все это время мы думали, что мы одни, но это не так, Джили. Мы не можем быть одни. Есть другие люди, которые пытаются остановить это… это безумие. Я больше не могу просто стоять и смотреть, как это разворачивается, но и одна я ничего не могу сделать. Нам нужны друзья. Или если не друзья, то... тогда товарищи по оружию." Она наконец остановилась, запыхавшись. Джили смотрела на неё с ничего не выражающим лицом. После, казалось, бесконечного молчания улыбка прокралась на лицо Джили. Первая искренняя улыбка, которую Элис видела у неё со смерти Франца. "Вот ты где," - ухмыльнулась Джили. "Вот ты где, Элис. С возвращением." ~ Больше не марионетка. Расправь свои крылья. ~