Бессонница

И крылатое вьётся пламя

Между нами

Как любовь во время зимы

Мельница — Любовь во время зимы

***

Сон оставил Рыжего насовсем. Бросил, не давая никаких надежд на свое возвращение, так жестоко и беспрекословно. Нескончаемые бессонные темные ночи сливались со скупыми лучами каждого холодного утра и серебром каждого короткого дня. Рыжий перестал отличать "завтра" от "сегодня", а "сегодня" от "вчера". И каждое утро его знобило и фантомно лихорадило. Он не был болен, но чувства потерянности в пространстве, холодка вприпрыжку по пальцам, а следом за ним внезапного жара; размывающихся картинок перед глазами и едва уловимых ноющих болей в висках не давали покоя. Рыжий не мог функционировать полноценно, хотя и очень старался вести себя так, как все привыкли видеть его. Получалось плохо. И больше было похоже на попытку вусмерть пьяного прикинуться трезвым, как стёклышко. Бессонница подарила ему мешки под глазами, которые вполне могли сгодиться для надежного хранения разного рода тайников, но их, благо, успешно скрывали зелёные очки. Рыжий молчал о том, что с ним происходило. Могильно молчал. Во всяком случае, бессонница — понятие неоднозначное. И вся его ужасность в некоторых контекстах легко и просто улетучивается. И самый яркий пример — Рыжий. Который в каком-то смысле воспринимал бессонницу, как своё спасение и благословение. Ведь бессонница уже один раз спасла его от смерти. Усни он в Самую Длинную в родном Крысятнике — остались бы от него одни усы и лысый хвост. Та вылазка в коридор уберегла его или по крайней мере подарила некоторую фору. Потому Рыжий своей бессоннице отдавал должное. По правде говоря, после Самой Длинной, он в себя так и не пришёл. Хотя и вел себя почти как раньше. Всё равно в нём что-то неизбежно сломалось. Его не смогли сместить с поста вожака, зато смогли сместить с нормального положения его крышу. Рыжий с той поры так и не ночевал во Второй. Всё скитался в своём бесконечном унылом недосыпе по чернеющим негостеприимностью коридорам. Изредка ноги сами доносили его до Другой Стороны Дома, той, до которой мало кто может вот так запросто добраться. Это было буквально пару раз. Всё-таки Рыжий старался за эту черту не заступать. Сам не знал почему. Что-то необъяснимое его призывало воздерживаться. От недосыпа гудело в голове так, будто она, голова, вдруг превращалась в улей с роем диких пчёл. В ушах барабанило военным маршем. Ноющее чувство подстегивало сердце. А пальцы становились до безобразия непослушными. Иногда Рыжему мерещилось, что он умрёт от изнеможения и истощения. Но этого по воле неземной силы всё никак не случалось, хотя и казалось, что он уже на последней грани. Рыжий вдруг почувствовал, как у него закружилась голова, и он поспешно спикировал в сторону, привалившись плечом к прохладной стене. Дышалось как-то слишком тяжко. Пришлось остановиться чтобы перевести дух. И перекурить. В темноте блеснули искры зажигалки, на несколько секунд засияло маленькое ручное пламя. Чуть помятую сигарету он сжимал в пальцах как-то старательно, держал прочно, хоть и приходилось к этому делу приложить немало усилий. Огонёк от сигареты мало что освещал. Однако рассеянный взгляд неплохо цеплялся за эту красную точку. Припечатавшись спиной к стене и в очередной раз вспомнив о том, что корсета нет, Рыжий сам себе кивнул. Курил он медленно. Словно пока сигарета тлела в его неспокойных пальцах, весь Дом стоял замерший в терпеливом ожидании, позволяя Рыжему прийти в себя. Рыжий специально стал оглядываться, пытаясь потянуть это драгоценное спокойное время, отведённое ему. Но тут же с ужасом обнаружил вокруг себя знакомые рисунки и надписи. Брань через каждое слово. Всплески ярких красок. Очертания обнаженных тел. Эта часть коридора — отголосок Крысятника. Сделай пару шагов и окажешься прямо у его двери. А этого Рыжему решительно не хотелось. Он надеялся найти для себя местечко поспокойнее. И сам не понял, как забрёл в место, от которого и пытался изначально убежать. Покой испарился мгновенно, как и сонливость, как и бессилие в конечностях. Хотелось отойти хотя бы на несколько шагов. И, отбросив от себя небрежным жестом недокуренную сигарету, Рыжий сморщился в лице и поковылял вдоль стены дальше. Шел он почему-то медленно, хотя и прикладывал все усилия. Взгляд споткнулся о рисунки Леопарда. Легкие опустошились чуть ли не с хлопком. На плечи перьями легло успокоение. Рыжий остановился, стянул с лица очки и вгляделся в них ещё раз. А потом провёл кончиками пальцев по собственной щеке. По татуировке. Может быть, ему показалось, а может, и правда в коридоре что-то зашуршало. Например какой-нибудь злополучный пакет, с коварством подстерегающий его и готовящийся напасть из-за угла. Или, что ещё хуже, Соломон с пакетом. От такого жуткого видения ему даже лицо перекосило. Не было времени думать. Рыжий наскоро повесил очки на ворот футболки и решительно ступил в сторону дверей в Третью. Глухой стук посреди глубокой ночи переполошил нескольких особо чутко спящих птичек. Красавица подскочил первым, Конь вздернулся следом за ним, Ангел заворочался на масте и стал невнятно ворчать себе под нос. Когда стук стих, Ангел укутался в плед с головой, а Красавица с Конём переглянулись. Стук повторился, на этот раз дойдя и до Папы Птицы. Тот тоже спал достаточно чутко, к тому же полусидя, высоко подняв огромную подушку. — Красавица, открой, — приоткрыв один глаз на несколько секунд, прошелестел Стервятник осипшим ото сна голосом. Красавица закусил губу и сразу же подорвался с кровати. Конь сочувствующе проследил за ним взглядом. Он тоже мог бы встать и открыть дверь. И не понимал, почему Папа поручает это именно Красавице, который плохо справляется с координацией и контролем над действиями. Дверь отворилась со скрипом и в спальню скромно ввалилось едва ли не бездыханное тело Рыжего. Пока он ждал, опирался на дверь, а потому в итоге чуть не повалился прямо на пол. В любом случае, шуму он принёс с собой немало. — Ой... Приветик, — пробулькал он, будто пьяный, — Я тут, вот... Мимо проходил. Дай, думаю, зайду в гости, на огонёк, — и заулыбался наивным дураком, — Я вас разбудил, да? — Рыжий вдруг устало вздохнул. Красавица неловко шмыгнул носом, Конь беспомощно оглянулся на Папу Стервятника, где-то в другом углу еще кто-то возмущённо зашуршал одеялами, а Ангел, как обычно, цокнул языком и, наверное, закатил глаза, хотя этого и не заметил никто. — Заходи, коли уж припёрся, — добродушно фыркнул Стервятник, — Какими судьбами, если не секрет? — На всё воля Дома, — отшутился Рыжий и на цыпочках прошагал в глубь комнаты, в сторону постели Стервятника, — Я у вас до рассвета посижу, если, конечно, не прогоните. — Прогоним-прогоним. Метлой, шваброй и тряпкой, — захихикал Стервятник, — Придумал, тоже мне, до утра рассиживаться. Рыжий тихо засмеялся, а потом осторожно присел прямо под окном, упираясь спиной в ребристую батарею. И умолк на какое-то время. Видно было, что рассиживаться ему как раз хотелось меньше всего на свете. Он просто хотел спать. И Стервятник это понял сразу. Сон вдруг ушёл, а потому Птичий Папа приподнялся и сел на кровати прямо, укутав плечи пледом и сложив ноги по-турецки. — А что, неправду говорят, получается, что ты в гробу почивать ложишься? — пробормотал Рыжий, медленно моргая и пытаясь создать хотя бы иллюзию того, что он пришёл душевно поболтать. — Гроб многовато места занимает, — отшутился вожак Третьей. Рыжий слушал его тихий смех и улыбался сам себе. А еще подметил, что видеть Стервятника без ключей на шее, без колец, без макияжа и прочей мишуры очень даже приятно. Оказалось, что крючковатый нос его не уродует, как все болтали, а даже совсем наоборот. — А "Лунную Дорогу" бадяжат из твоих слёз, — вопросительной интонации не было, ясно что Рыжий это сказал просто для смеху. Птички продолжили сопеть в своих постелях, а Рыжий отчаянно пытался прирасти к батарее, слиться с ней воедино, только чтобы раствориться до утра, только чтобы не чувствовать страха и усталости. — И всё-таки поведай мне, с чего это вдруг, — вкрадчиво начал Большая Птица, — посреди ночи, именно к нам, весь такой расщеплённый, и так неожиданно? Рыжий в откровении пожал плечами. — Не знаю. Честно говоря, я не планировал. Но получилось как получилось. Говорю же, на всё воля Дома. Ноги сами принесли, — он неуютно поёжился, почувствовав, как мурашки побежали по плечам. Вдохнул всем телом. В Третьей пахло сыростью и всякой зеленью. Цветы, которые были тут натыканы в каждом уголке, что-то шептали через свои запахи. Рыжий не мог понять, что конкретно, но осмысленность этого запаха отметил. Наверное, Стервятник очень хорошо знал и понимал язык своих цветочков. Было очевидно, что они привыкли с ним разговаривать, что вещали именно для него. Стервятник молча пучил на него свои желтые чаячьи глаза. Во мраке такой взгляд мог бы напугать кого угодно. Особенно птенцов. Они, наверное, оттого и спали так крепко. Чтоб только не наткнуться ненароком на две сияющих золотых монеты глаз вожака. А те, кто и просыпался посреди ночи, просто не открывали глаза. Но Рыжего этот взгляд не пугал. Скорее просто немного нервировал. И он сам не заметил, как потянул в рот большой палец и стал изгрызать на нём несчастный ноготь. Тишина. Только глухой хруст ногтя о крысиные зубки. И глубокое шумное дыхание Папы Птицы. Под несмелое сопение Третьей стаи в её немногочисленности. Романтика. Простая. Серая. Домовская. — Может кофе? Раз уж спать ты не собираешься, — предложил Стервятник, нехотя стягивая с себя плед и с легкой долей жертвенности протягивая его Крысу, потому как ему показалось, что на полу гость мёрзнет. — Не отказался бы, — грустно улыбнулся Рыжий, принимая плед. Он бы очень хотел поспать, но страх был сильнее его усталости, хоть он и понимал, что в Третьей, среди миловидных птенчиков и совершенно безвредных растений, ему точно ничего не угрожает. Стервятник оглянулся на птенцов, но, когда понял, что все без исключения спят, потянулся за тростью. С мученическим вздохом он плавно встал на ноги и побрёл на поиски кофеварки. Раз уж сам предложил, нечего давать заднюю, надо гостя потчевать. — Тебя может грызет что? — прищурился он, откупорив новую банку с кофе. Желтые глаза косились на обслюнявленный палец, изгрызенный ноготь, а ещё отрешённый взгляд сонных глаз в пустоту. Рыжий вдруг осмысленно посмотрел на него, захлопал глазами, потом вынул палец изо рта, посмотрел и на него, а дальше глупо захихикал. — Как видишь — я сам. — А если не отшучиваться? — укоризненно, строго и холодно надавил на него Стервятник. Он привык так говорить со своей стаей. Не надеялся, что это сработает на ком-то постороннем, но иногда всё равно срабатывало. Кофеварка тихонько зашумела, а Рыжий заметно потускнел. Потом завозил пальцами по лицу, нашупывая розоватый шрам. Ровный и твердый. Не такой уж и давнишний. Стервятник это подметил, но ничего на эту тему говорить не стал. — Так и будешь на полу сидеть? — Стервятник очень резко сменил тему. И Рыжему показалось, словно только что нечто хищное искало его в зарослях, неумолимо приближалось чтобы поглотить, и вот уже почти настигло, что он успел мысленно себя похоронить, но вдруг свернуло в сторону и просто убежало, оставив его со сбитым сердечным ритмом и отдышкой. Стервятник его просто пощадил. — Пола тебе уже жалко для меня? — наигранно надулся Рыжий, — Ну не могу же я взлететь и парить в воздухе. — Мои птички, знаешь ли, насмотрелись на тебя и стали тоже сидеть и лежать на полу. Всё воспитание мне перегадил, — Стервятник вздыхал и клекотал, пока готовил кофе, создавая тем самым идеальный образ обеспокоенного и очень озабоченного родителя. И Рыжему это невероятно понравилось. Он стал чувствовать себя непутевым троюродным дядькой, принесшим хаос в идеальную гармонию порядочной семьи. — Ну не в постель же мне лезть, в конце концов. Разве что на стремянку взбираться, но это ведь твой трон, я не претендую, — Рыжий искренне приложил обе ладони к груди. — Дурная твоя голова, — покачал головой Большая Птица, — Тебе можно и на мою стремянку, и в мою постель, и вообще куда угодно в этой комнате, если пожелаешь. Рыжий гаденько усмехнулся, принимая из костлявых пальцев кружку с кофе, но благодарно кивнул. — Бери свои слова назад, пока не поздно, — насмешливо проговорил он, подув в кружку, от которой вверх струился пар, а потом сделав первый осторожный глоток на пробу. Кофе оказался жутко крепким, несладким, а ещё имел в себе какую-то кислинку и даже отчего-то вязал на языке. Но это Рыжего не беспокоило, — А то сейчас допью кофе и юркну к тебе, будем в обнимочку спать. — Не возьму, — фыркнул Стервятник, — Допивай и ложись. — Да полно тебе шутить, Птичка, — отмахнулся изящной рукой Рыжий, пряча лицо за кружкой. Почему-то слова Стервятника сделали ему больно. А точнее то, как он их сам воспринимал. Рыжий не считал, что крыса может заслуживать сидеть, лежать и уж тем более спать на постели птицы. Это казалось заведомо неправильным. А вот Стервятник о таком предубеждении ни сном ни духом. Потому только нахмурился. — С чего ты взял, что я шучу? — он вопросительно изогнул бровь и ещё шире открыл глаза, — Может хоть где-то разок выспишься наконец. Рыжий посмотрел на него недоверчиво, но Птица не переставал изумлённо вопрошать взглядом и убеждать тем самым, что его слова никак не были шуткой. Кофе был жутко горячим и пить его было кошмарно трудно, но Рыжий пил быстро и поспешно, чуть ли не заставляя себя давиться. Ядрёный напиток стёр из его рта остатки привкуса сигаретного дыма. А вот сон не смог отогнать. Видимо, недосып всё-таки был сильнее искусственной бодрости в кружке. Потом Рыжий скромно примостился рядом со Стервятником на узкой кровати. И долго смотрел ему в глаза. Со всей готовностью ожидая, когда же тот воскликнет: "Ну всё, кончай спектакль. Брысь отсюда!" Но Стервятник молчал. Только смотрел своими золотыми монетами. Чуть ли не в самую душу. Ковырялся в ней аккуратно лапами с острыми когтями. Даже как-то ласково его расчленял. — Столько времени прошло. А ты всё крысёнок, — с сочувствием констатировал Стервятник, — Никак она не приживётся на тебе, эта шкурка Крысиного Короля, — вот оно. То самое хищное создание, что, казалось, пощадило и дало надежду на спасение, накинулось со спины в самый неожиданный момент. — Это наблюдение или прогноз? — хмыкнул Рыжий, утыкаясь себе в локоть и пряча в нём досаду. — Как сам желаешь, — Птица на мгновение снисходительно прикрыл глаза, повел бровями и уголками рта. Вожак Второй вздохнул и съёжился. Потом его накрыли пледом. И казалось, что Стервятник хотел сделать что-то ещё, будто бы так много, но не делал ничего. А Рыжий фантомно всё это на себе чувствовал, задрёмывая. Хоть и понимал, что придумал себе это сам. Но открывать глаза и проверять не собирался. Ему, почему-то, было спокойнее думать, что Стервятник обнимает его во сне, прижимая к себе, пусть бы оно и не было правдой. Рыжий дышал размеренно, невольно приметив, что постель Птичьего Папы пахнет необъяснимо иначе, нежели остальная комната. И нельзя было сказать, что его тело шибко тёплое. Наоборот, от него веяло замогильным холодком. Но Рыжему стало просто тепло. Он и сам удивился, когда почувствовал это. Потому что до этого момента даже не замечал, как же ему было жутко холодно. Видения с Соломоном, Доном и Фитилём никуда не ушли. Шрам на щеке пылал кровавым пламенем, пульсировал болью. А угрожающий шелест пакетов эхом терзал слух. Рыжий понимал, что даже здесь, казалось бы, в самом спокойном в Доме месте, ему не сбежать прежде всего от себя. Ведь, где бы он ни был, он приносит с собой этот страх, он его кормит своими мыслями. "Столько времени прошло. А ты всё крысёнок" — и это, черт возьми, было правдой. Рыжий в своей беспомощности и безобидности мог бы сравниться с малолеткой Белобрюхом. Вроде как он вожак и сам печётся о крысятах. А вроде как ему самому не помешало бы, чтобы о нём хоть кто-то позаботился. Хотя, конечно, признавать это было очень и очень тяжело. — Ты приходи когда угодно, — едва слышно прошептал ему Стервятник, что Рыжий еле уловил его слова сквозь тревожный сон, — Я тебе всегда буду рад, — и Рыжий отчётливо ощутил, как по спине скользнула чужая костлявая рука, хотя и не верил в это до конца. Он сам не понял, когда заплакал. В голове все крутились терзающие его мысли о собственной беспомощности и слабости. Он так на них зациклился, так отвлекся, что обнаружился уже уткнувшись носом в жесткие, как солома, волосы Стервятника. Костлявые пальцы всё гладили. И сочувствующий тон голоса, кажется, не успокаивал, а лишь наоборот, добивал. Но, видно, Стервятник того и хотел. Чтобы он выплакал ему всё, чтобы вся эта серая морось вышла наружу, впиталась в его волосы и оставила Рыжего хоть на одну ночь в покое.