Август обнимает лето

Глупо. До нелепости глупо. Он столько раз прокручивал в голове, как всё должно было быть — легко, ненавязчиво, может, даже с улыбкой, которой не пользовался уже давно. Но вышло... как всегда. У них иначе и не бывает. Жан стоял, опершись плечом о стену, как будто она могла придать ему уверенности. В пальцах скомканная упаковка от жвачки, глаза блуждают где-то по полу. — Эрен, не хочешь завтра прогуляться? — произнёс он, будто мимоходом, хотя в груди всё грохотало. — В центр можно… Ну, посмотреть на этих уличных музыкантов с гитарами, помнишь? Как мы пару лет назад… Он попытался выдать это за обыденность. Как будто это снова просто прогулка, ничего особенного. Просто двое знакомых, просто вечер, просто город, который обоим стал тесен. Эрен сидел, развалившись на диване, лицо подсвечено холодным светом экрана. Пальцы лениво листали ленту, взгляд неотрывно прикован к телефону. — Ты меня, типа, на свидание зовёшь? — спросил он с той самой своей, непрошибаемой невозмутимостью. Словно это у них — привычка. Как чашка кофе утром. Жан застыл. На долю секунды всё замерло: шум за окном, воздух в комнате, даже тиканье часов. Эрен наконец поднял глаза, на его лице — почти усмешка. Не издёвка. Просто… какая-то тихая привычная усталость. — Погнали. Почему нет. И в этих двух словах — ни романтики, ни драмы. Только их странная, ломаная близость. Такая же привычная и неправильная, как всё, что между ними. И вот теперь он идёт. По пустеющим улицам, под гулким эхом собственных шагов, к назначенному месту, к назначенному времени — и чувствует себя полным идиотом. Жан не знал, в чём именно была его ошибка — в том, что позвал, или в том, как это сделал. В голосе, что дрогнул на полуслове, или в том, что вообще решился. Может, в надежде, слишком очевидной, слишком наивной. Она, как камешек в ботинке, мешала идти ровно. На повороте, рядом с аптекой, за стеклом расплывчато светилась витрина цветочного. Тёплый жёлтый свет, букеты, будто сошедшие со старых открыток: мятые розы, герберы, завязанные в ленты. Он замедлил шаг, почти незаметно для самого себя. Взгляд зацепился за небольшой букет — скромный, но яркий, с чем-то весенним в красках. Раз уж… свидание, то может… Он оборвал мысль сам. Как будто она вслух прозвучала. Быстро отвернулся от витрины, будто застали за чем-то постыдным. Нет. Точно нет. Это не свидание. Он просто пригласил Эрена погулять. Как раньше. Просто… вечер. Просто улица. Просто два человека, которым когда-то было легче вместе. Но почему тогда сердце колотится так, будто он собирается на первый бал? Жан фыркнул. Почти усмехнулся. И пошёл дальше, вжимая руки в карманы, стараясь не думать о том, что будет, когда они встретятся. Он пришёл раньше. Конечно, раньше. Жан не мог позволить себе опоздать — вдруг бы Эрен пришёл вовремя и подумал, что его динамят. Хотя… Эрен и так бы ничего не подумал. Или, по крайней мере, сделал вид. Жан стоял у старого фонтана в центре площади, опершись спиной о край. Пальцы щёлкали зажигалкой — привычка осталась, как нервный тик, но закуривать он не стал, решил дождаться Эрена. Небо сгустилось в медный оттенок, уличные фонари начали загораться один за другим, точно кто-то сверху щёлкал выключателями. Он услышал шаги. Сначала — просто шум города. Потом — отчётливо: знакомая походка, чуть небрежная, как будто человек никуда не торопится, но всё равно приходит вовремя. — Стоишь, как бедный родственник, — негромко бросил Эрен, подходя ближе. Жан поднял голову. Эрен был в чёрной куртке, слегка помятой, как будто только что вытащенной из-под кучи вещей. Волосы немного растрепались от ветра. И всё в нём было таким... обычным, таким своим, что у Жана в горле сжалось. — Ты чего так на меня смотришь? — Эрен прищурился. — Але, живой вообще? — Да, — выдавил Жан, чуть усмехнувшись. — Думал, что ты опаздаешь как обычно — Ну, ты ж звал. Было бы странно опоздать,— Эрен пожал плечами. — Куда идём? Жан повёл взглядом куда-то в сторону центра, туда, где играли гитаристы у входа в парк, где звучали обрывки чужих разговоров, и пахло сахарной ватой и кофе. — Пройдёмся, — сказал он. — Сегодня много на кого посмотреть можно. И они пошли. Медленно, почти молча, рядом. Иногда плечо Эрена чуть касалось его руки, и Жан ловил себя на том, что даже от такого простого касания в груди становилось немного теплее. Никаких признаний. Никаких «важных разговоров». Просто ночь, город, фонари. И он — рядом. Этого было достаточно. Пока что. Когда они дошли до той самой точки — до старой площади, вымощенной камнем, где под навесами торговали кофе на вынос, а уличные музыканты расставляли свои футляры, — Жан вдруг понял: они с Эреном больше сюда не вернутся. Не потому что поссорились. Не потому что что-то случилось. Просто… что-то ушло. Стихийно, как та первая весна, когда всё только начиналось. Он ведь звал Эрена погулять. Просто пройтись, как раньше, вспомнить, как два года назад они зависали здесь до темноты, пили лимонад из пластика и слушали музыку, замирая от случайных аккордов, будто от них зависел исход дня. Но теперь они стояли по двадцать минут у каждого исполнителя — и каждый раз Эрен что-то говорил. — Здесь ритм проваливается. Надо бы метроном подрубить… — А у этого паренька голос есть, но он душит его зажатостью. — Блин, жалко, если бросит. У него руки нормальные, только постановка плохая. Он не просто слушал — он анализировал. Подходил, говорил, советовал, показывал пальцами, иногда даже протягивал руки, чтобы продемонстрировать — как брать аккорд, как вести струну, как слышать. Эрен стал живее, казалось бы — он больше смеялся, больше двигался, не боялся влезть в разговор. Глаза у него блестели, когда он спорил с каким-то второкурсником в вязаной шапке насчёт темпа. Но Жану вдруг стало душно. Он помнил, как в первый раз, стоя на этом же месте, Эрен просто молчал. Смотрел на музыкантов, не моргая, будто впитывал каждую ноту. В тот день он стоял ближе к Жану, плечо слегка касалось его. Он тогда не произнёс почти ни слова, только в какой-то момент тихо сказал: — Представляешь, вот так выйти и просто играть. Не для сцены, а для кого угодно. Для города. И тогда он выглядел таким настоящим, таким светлым и… живым, что у Жана сжималось внутри — как будто он заглядывал в какое-то редкое мгновение, которое вот-вот исчезнет. А сейчас — будто всё вывернуто наизнанку. Эрен живой, да. Но по-другому. Громче. Ярче. Резче. — Зайдём в магазин? — спросил Эрен, и голос его прозвучал неожиданно громко на фоне мыслей, в которые Жан погрузился так глубоко, будто плыл под водой. Он даже вздрогнул немного, вернувшись к реальности. Ах да. Они же… вроде как на «свидании». Смешно. Он уже и забыл. Всё это казалось чем-то настолько обычным и в то же время — болезненно значимым. — Пошли. А тебе зачем? — отозвался он, стараясь выровнять голос. — Энергос хочу. Умираю просто. — Эрен зевнул, потянувшись, как кот. Его голос был хрипловатым, будто он всю ночь не спал. Что, впрочем, вполне вероятно. — Тебе взять кофе? Жан чуть улыбнулся. Где-то под рёбрами потеплело, едва ощутимо, как если бы кто-то зажёг спичку. Раньше они постоянно так делали — заходили в круглосуточный, брали дешёвый кофе в пластиковых стаканах и шли дальше, смеясь над тем, как ужасно он на вкус. — О, не откажусь. — Жан кивнул, будто бы между делом. — Давай только... — С солёной карамелью, я помню, — перебил его Эрен с усмешкой, не глядя, уже шагнув к автомату у входа. Жан посмотрел на него с прищуром, как будто собирался швырнуть в него ближайшей бутылкой, и Эрен, уловив это, рассмеялся. — Ладно-ладно, прикалываюсь. Помню, что ты её терпеть не можешь. Горький тебе, без сахара. да? Он нажал нужные кнопки, и знакомый запах разливающегося кофе мгновенно наполнил пространство — тепло, чуть обжигающе, с примесью ванили и чего-то пыльного, давно забытого. Жан оперся о прилавок и смотрел, как Эрен возится с автоматом. Это было до боли привычно. Как будто не было этих месяцев тишины, не было перемен. Всё вернулось — на одну короткую секунду, на вдох. И Жан поймал себя на мысли: если бы можно было заморозить именно этот миг, он бы согласился. Без вопросов. Пусть всё остальное рухнет. Только бы этот запах кофе, эта криво стоящая бутылка с энергетиком, этот усталый смех Эрена — остались. Они вышли из магазина, и город встретил их мягким, уже вечерним светом — фонари зажглись полностью, придавая асфальту тёплый янтарный оттенок. Воздух пах кофе, весной и чем-то ускользающим, как будто этот вечер — последний из своей породы. И, будто что-то щёлкнуло, разговор наконец-то перешёл на другое. Не про музыку. Не про технику. Не про чужие гитары и недостроенные песни. Они просто... начали говорить. По-настоящему. — Ну и как у вас там в группе? — спросил Жан, отпив кофе и скривившись — он был всё таким же кислым, как и всегда. — Опять Флок с драмером сцепился? — Не сцепился, — фыркнул Эрен, затягиваясь из банки, будто бы вместо энергетика пил воздух. — Вокалисту подложили биту в чехол от гитары. Типа "намекают", что пора выговориться агрессивно. — А, воспитательные методы. Прогресс. — Жан усмехнулся. — А ты чё? Опять молчишь, типа не при делах? — Я? Да я теперь у них как батя. Всех слушаю, киваю, потом иду домой и матерюсь в подушку. Взрослая жизнь, не? Они засмеялись, и этот смех был настоящим — лёгким, с надтреснутыми нотами. Как будто каждый из них сбросил что-то тяжёлое, хотя бы на пару шагов дороги. — А ты? — вдруг спросил Эрен. — У тебя чё с сессией? Прорвало? — Прорвало. Прям по всем фронтам. Один препод сказал, что если ещё раз увижу шпору, он сам начнёт списывать из жалости. — Жан пожал плечами. — А я чё? Я человек простой. Раз преподаватель страдает — помоги ему. — Гуманизм, — кивнул Эрен серьёзно. — Уважение. — Ну да. Я вообще альтруист. Особенно когда нечего терять. Они болтали, шли, то замедляя шаг, то снова ускоряясь. Обсудили сериал, на который у Эрена ушли три ночи подряд. «Ты вообще спал?» — «Мозг — да, тело — нет» Поспорили о вкусах в музыке. «Ну извини, не все фанатеют от твоих депрессивных крикунов» — «Это называется "пост-хардкор", свинья необразованная» Пообсуждали знакомых, посмеялись над старыми видео. И Жан поймал себя на том, что улыбается. Настояще. До щёк, до сердца. Вот она. Искра. Та самая, которая раньше вспыхивала между ними в самых неожиданных моментах. Когда Эрен что-то говорил всерьёз, но всё равно улыбался. Когда в голосе его появлялось тепло — то самое, человеческое, небрежное, настоящее. Жан снова почувствовал, что он рядом. Не тот, кем стал — а тот, кем когда-то был. Или, может, кем Жан хотел его помнить. И вдруг ему совсем не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Дойдя до самого края парка, где дорожки терялись в темнеющих зарослях сирени, они почти одновременно замедлили шаг. На скамейке у фонаря, согнувшись над гитарой, сидел парень — худощавый, в поношенной куртке, с расцарапанными пальцами. Жан только скосил на него взгляд и вздохнул про себя. Очередной бедолага. Сколько их уже сегодня было? И каждый, как под копирку — с болью в голосе и амбициями до неба. И снова — этот холод внутри. Как будто его вытолкнули из чего-то своего, что раньше принадлежало им двоим, но теперь — общее, улицам, городу, чужим ушам. Но прежде чем он успел отвернуться, раздалось звучание. Тихое, немного дрожащее — как будто пальцы юноши ещё не до конца были уверены в себе. И что-то в этом звучании кольнуло. Жан замер. Потом — узнал. Знакомый мотив. И время, будто сжалось до одной секунды, до одного аккорда. — Ты тоже это слышишь? — тихо произнёс Эрен, не отрывая взгляда от пацанёнка. Голос его был почти шёпотом, но в нём жила удивлённая ясность. — Это же... наша песня. Из того старого альбома. Жан кивнул, но смотрел совсем в другую сторону. Куда-то в темнеющее небо. В кроны деревьев, среди которых ветер рассыпал крошки звука. — Да. Слышу, — тихо сказал он. — Не думал, что кто-то вообще ещё помнит. Что эти старые песни... что они живы. Эрен ничего не ответил, только медленно сел на спинку ближайшей лавки, словно боялся спугнуть момент. А парень продолжал играть. Он даже не пел — просто перебирал струны, чуть сбивался, спотыкался на переходах, но снова находил нужные ноты. Эта музыка — их музыка — звучала по-новому. Моложе, проще. Как будто рождалась заново — не в студии, не под запись, а здесь, под открытым небом, для случайных прохожих. И Жан вдруг почувствовал, как внутри всплывает тепло, смешанное с болью. Не горькой — тёплой. Как воспоминание, к которому долго не притрагивался, потому что оно слишком значило. — Помнишь, как ты на записи эту ноту в конце промахнул? — хрипло сказал он, повернувшись к Эрену. — Да, и ты орал, как будто я убил кого-то. — Эрен усмехнулся, не глядя на него. — А потом сам забыл вступление, и мы начали с начала пять раз. Они оба засмеялись. Тихо, почти неслышно. Словно боялись потревожить прошлое, которое вдруг вновь стало живым. И в тот момент, на краю парка, под дрожащими аккордами забытой песни, Жан понял: что-то ещё осталось. Нечто, что не смогли стереть ни годы, ни молчание, ни чужие руки на гитаре. Просто… чуть глубже. Чуть тише. Но всё ещё живое. Внутри всё будто застыло. Время сжалось до одной тонкой нити. Либо сейчас, либо никогда. — Эрен, подожди меня здесь. Пять минут. Хорошо? — выдохнул Жан, торопливо протягивая почти пустой стакан кофе, так небрежно, что крышка чуть не слетела. — Я мигом. Правда. Не дождавшись ответа, он уже разворачивался и почти бежал прочь — вглубь улицы, растворяясь среди теплых пятен света от фонарей. Шумел пакет в чьих-то руках, где-то вдалеке лаяла собака, но всё это звучало приглушённо, как через вату. И правда — его не было пару мгновений. Но этого времени хватило, чтобы сердце Эрена начало тихо постукивать в груди с лёгким раздражением — и странной, щекочущей тревогой. И вот, наконец, он появился. Словно вынырнул из темноты. Бежал. Тяжело дышал, чуть согнувшись вперёд, словно сражался с ветром, хотя воздух был стоячим, тёплым, с лёгкой горечью городской пыли. Эрен сразу поднялся и пошёл навстречу, чтобы тому не пришлось продираться через весь парк в одиночку, как идиоту. — Эй, ты чего несёшься, как угорелый? — спросил он, вглядываясь в лицо Жана, покрытое испариной и чем-то похожим на панику. — Алло? У тебя что, температура? Воды купить, может? — Не нужно, — выдавил Жан, ещё не восстановив дыхание. Он стоял напротив, грудь его вздымалась. Руки всё ещё были за спиной. Пальцы дрожали. Но взгляд... Глаза были прямые, как стрела, и в них что-то решилось. Что-то, что давно зрелo. — Эрен… Нам нужно поговорить. Это прозвучало почти резко, но не от злости — от срыва. От хрупкого храброго напряжения, за которым может последовать всё, что угодно: признание, удар, или тишина. Он стоял, не зная, делает ли всё правильно. Всё ещё пряча что-то за спиной. Не то чтобы был уверен. Но он устал молчать. И больше не мог. Эрен посмотрел на него, будто тот внезапно заговорил на незнакомом языке. Смешок сорвался сам собой — нервный, сбивчивый: — Ты чего... с тобой всё нормально вообще? В его голосе не было злобы. Только недоумение. И какая-то осторожность. Он смотрел, как Жан дышит, как сжимает что-то в ладонях — и с каждой секундой понимал, что всё это не просто так. Что-то происходит. Что-то важное. И ночь вокруг будто замерла. Парк стих, даже листья перестали шелестеть. Только два взгляда — один полный решимости, другой — растерянный. И между ними — шаг. Один. Или пропасть. — Да. Со мной всё нормально, — выдохнул Жан, выпрямляясь, как будто только сейчас позволил себе дышать. Он продолжал смотреть на Эрена. На его лице было всё сразу — непонимание, лёгкое беспокойство и... что-то ещё. Нечто ускользающее, тёплое, почти неуловимое, как тень улыбки, не решившаяся родиться. Жан дрогнул. Сердце билось где-то в горле. И прежде чем он успел отступить — вытянул руки вперёд, резко, будто через силу. В них был букет — неловкий, скомканный, слишком простой. Несколько полевых цветов, явно срезанных наспех, но всё равно живых. Настоящих. — Послушай… — начал он, запинаясь, — я давно хотел сказать… Ты… ты близкий для меня человек, и... Голос дрожал, как натянутая струна. Пальцы едва не сжимали стебли до хруста. Он чувствовал, как тревога прожигает грудь, как адреналин мешает мысли, но знал — надо. Он должен. — Эрен, я тебя... И тут — смех. Тихий, сдержанный, но звонкий, как случайно разбитый стакан. Жан вздрогнул. — Прости, — сказал Эрен, вытирая уголок глаза пальцем, — просто… ты сейчас такой нелепый. Правда. Ты серьёзно… за букетом бегал? Удар был не резкий — он был мягким, почти дружеским. Но от этого стало только хуже. Жан застыл. Его лицо медленно теряло краску, а в голове уже крутились десятки мыслей:всё зря, всё зря, всё было глупо… Он не знал, что сказать. Не знал, что теперь делать. И тут…его руку коснулась чужая. Тепло. Осторожно. Как будто кто-то разжимал кулак, в котором слишком долго держали боль. Эрен взял у него букет. Смотрел на него секунду — и не усмехнулся, не пошутил, не отмахнулся. — Красивый, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Спасибо. Букет был маленьким. Почти детским. Но почему-то в груди у Жана вдруг вспыхнуло тепло, как будто весь вечер до этого был лишь прологом. Эрен перехватил цветы в одну руку. А другой — мягко взял его ладонь. И аккуратно, будто боясь испортить момент, повёл в сторону дома. Жан не успел понять, что это значит. Он открыл рот, хотел что-то сказать: — Эрен, я… Но не успел. — Я тоже, — перебил его Эрен. Они остановились. Эрен стоял чуть впереди, лицa не было видно — он упрямо смотрел куда-то в сторону, как будто бежал от взгляда. Но Жан заметил: его уши покраснели. До самых кончиков. Пальцы Эрена сильнее сжали его руку, как будто боялись — сейчас кто-то разорвёт эту тишину, этот момент. — Я тебя тоже, Жан, — повторил он. Уже тише. Почти нежно. И в этот момент вечер стал другим. Парк — тише. Город — дальше. А всё настоящее — вот оно. Между двумя руками, в которых, наконец, нашлось место для другого человека.