При свечах, в моей руке

И это было несоизмеримое отчаяние накрывшее Первого Хокаге с ног до головы, как ополоснул его однажды холодный водопад в ту судьбоносную ночь, когда он убил своего лучшего друга. Хаширама не любил одиночество, он привык быть окруженным родственниками и заботами. С детства он предпочитал трапезу со своей большой семьей, уроки тайдзюцу с сородичами, отцовское плечо в пошедшие не так миссии; меньше шума за ужином свидетельствовали о потере, и Хаширама устал кого-то терять. Поэтому в Конохогакуре его не покидали люди, позволяя ему моменты одиночества только в усталости ночи. После ухода Мадары в чужой поддержке он нуждался как никогда больше, даже если это были профессиональные разговоры об аграрном секторе. Однако сейчас, в просторной, но душной комнате храма, при свечах и задернутых седзи, ему не хотелось видеть никого, кроме бледного тела Учихи Мадары, мирно покоившегося в деревянному гробу. Мадара был одет в белое, его руки сложены на груди, и Хашираме он напоминал призрака. Или, скорее, божество, что решило покинуть этот мир. Нет, Учиха Мадара не покинул мир. Хаширама его прогнал, вонзив катану в самое сердце, не колеблясь ни на секунду. Война и голод лишили Хашираму братьев и отца, но своего единственного друга он лишил себя сам. Было ли Хаширама совестно? Он спрашивал себя об этом множество раз, но всегда приходил к одному ответу — «У меня не было выбора», хотя знал, что выбор был. Но воплощение того, чего хотел бы Мадара, потребовало бы слишком много усилий и породило больше конфликтов, и Хашираме пришлось осознать: самый надежный мир — это мир на костях. И Мадара — не первая жертва. Но самая болезненная. И наблюдая за тем, как подрагивает теплый свет от свечи на его лице, Хаширама смог позволить себе думать только об одном: как Мадара красив. — Мне так жаль, — прошептал Хаширама, не находя смелости говорить в полный голос. — Нам ведь стоило поговорить. Хотя тебе было не о чем со мной говорить. Но знаешь, что в этом самое хорошее? Хаширама задумался, стоило ли произносить это вслух. Но никто, кроме него самого не мог его услышать, хотя он надеялся, что Мадара за ним наблюдает. — Ты еще никогда не был так красив, как сейчас. И отчасти, сказанное было правдой. Обычно лохматые, острые как колючки волосы Мадары сейчас были аккуратно расчесаны, уложены, не скрывая его закрытых глаз. Хаширама бы хотел увидеть его таким живым, и посмотреть в его темные зрачки, будь он даже взбешен или недоволен. В белом ему было лучше, чем в привычном черном, о чем Хаширама всегда говорил, но Мадара отказывался примерять то небесно-голубое нагаги. — Тебе бы было к лицу, — сказал Хаширама, потянув ладонь к его щеке, но вдруг остановил себя. Уставился на свои пальцы, так внезапно вырвавшиеся к Мадаре, и не смог двинуться больше, чем на сантиметр. — Нет, я не могу. Кажется, мне уже нельзя, да? Несмотря на то, как сильно ему хотелось дотронуться до Мадары, погладить его за мягкую кожу, даже если она холодная, даже если он не дотронется в ответ, сделай он это — он бы только запятнал его чистый облик своими грязными руками. После той ночи он мыл руки множество раз, но не смог избавиться от ощущения крови Мадары. Хаширама покачал головой. Тихий смешок покинул его губы. Если Мадара наблюдал за ним, то вероятно, закатил глаза от слабости Хаширамы. Но мог ли Мадара, наблюдавший из мира мертвых, назвать своего убийцу слабым? Скорее, он бы подумал, что Хаширама ничтожен, противен, но точно не слаб. И как бы он его не назвал, Хаширама бы со всем согласился. Более того, вязкая слабость поселилась в нем еще до того, как он пересек порог храма, и сейчас намеревалась полоснуть его ноги клинком… Хотя то, что заставляло его ноги дрожать, являлось не сколько страхом, сколько сдержанным желанием. Хаширама вдруг осознал, как ему не хватало Мадары. Он это понял еще раньше, когда смотрел в след уходящему силуэту с качающимся на перевес гунбаем; но зная, что Мадара еще где-то в этом мире, на той же земле, что и тысячи способных слушать деревьев, ему было не так тягостно переживать его отсутствие. Мадара был далеко, но он был. Теперь, Мадара на расстоянии вытянутой руки, но его больше нет. Хаширама положил обе руки на края гроба, борясь с желанием приподнять тело Мадары и заключить его в крепкие объятия, разрыдаться у него на плече и почувствовать сердцебиение, а потом услышать насмешливый голос, упрекающий его в сентиментальности. Но ничему из этого не было суждено произойти, хотя бы потому что Хаширама не мог позволить себе коснуться Мадары. — Почему же я раньше этого тебе не говорил? Ты ведь действительно красив, Мадара, или это усмирившая твое сердце смерть сделала тебя таким? Вдруг глазам Хаширамы стало мокро. Он сморгнул наступившие влагу, и понял, что смотрел на Мадару не поднимая взгляд слишком долго, и слезы потекли по его щекам. Это вызвало больше раздражение, чем тоску. От злости на самого себя Хаширама стало смешно. Он улыбнулся, наклонил голову, но не перестал глядеть на Мадару. Вздохнув с чем-то, напоминающим одновременно отчаяние и смирение, он прикрыл глаза. Хаширама представил, как медленно поднял руки с гроба, погладив поверхность для уверенности. С нерешительной осторожностью он потянулся к Мадаре, и, притаив дыхание, кончиками пальцев провел по его лбу. Он выдохнул с облегчением. Несмотря на то, что это происходило только в его голове, он словно прочувствовал каждую секунду своей фантазии. Теперь он дрожал всем телом. Следующее, что хотел бы сделать Хаширама, осознав, что в фантазиях ему все дозволено — это обхватить ладонями его щеки, и нагнуться над ним, как над священным писанием, вчитываясь в каждый иероглиф, и впитать его запах. И это — цветочный аромат парфюма, скрывающий вонь мертвечины, но если бы Хаширама почувствовал только второй, он бы не воспротивился. Он бы напомнило ему о реальности происходящего, о реальности смерти, но не испортил бы красоту Мадары. Скорее, дополнил. И тогда, Хаширама бы опустил ладони ниже, исследуя шею, ключицы, скрытую в похоронном белом кимоно грудь Мадары. Ему бы захотелось просунуть руки под одежду, разворошить складки ткани, переусердствовать и разорвать то, что было у него на пути. Ему бы не было жаль ни потраченного швеей времени на шитье этого костюма, ни труда поминальной службы, позаботящейся перед церемонией о трупе Мадары, ни самого Мадару, желавшего должного отношения к своему телу после смерти. Хаширама было стыдно иметь такие мысли, но ведь никто, кроме него, их слышать не мог. Хаширама подавил унизительный стон, ухватившись за края гроба сильнее, напоминая себе, что на самом деле вовсе не двигался. Представленная картина заставила его ужаснуться от самого себя. И если бы он представил, что Мадара отвечает на его ласки, пусть даже в гробу, а не на мягком футоне в резиденции Хокаге, ему бы не было так совестно. Ведь любовь никогда не имела границ для Хаширамы, и он даже в прошлом допускал мысли о брачном союзе с Мадарой; его не смущал его пол, только статус друга, которого не хотелось терять. Однако что переставлял Хаширама было за рамками этики: ему было приятно думать, что смиренное тело Мадары никак не отреагировало на прикосновения, не сопротивлялось, не отпускало едкие комментарии, не требовало. А принимало. И приняло бы все, что хотел дать ему Хаширама, и отдало бы все, что хотел забрать Хаширама. От дурных мыслей ему стало не по себе. Слабая боль отдалась в висках, и он прижался всем телом вперед, не имея больше сил на ментальную пытку, которую сам же и устроил. Но стоило его бедер коснуться плоского дерева, как он почувствовал нарастающую проблему… Он возбудился. Он одной только фантазии. Неправильной, больной фантазии. Осознание пришло не сразу. Первым — отрицание. Оно вырвалось злым грудным смехом, эхом отдавшимся по стенам храма. А когда осознание нагнало, Хашираме захотелось помолиться. И вымолить прощение. Вместо того, чтобы сложить ладони, он потянулся накрыть себя, надеясь, что ему показалось. Но это не оказалось правдой, и как только он обхватил себя через хакама, он почувствовал наслаждение, заставившее его прислониться к собственной руке и к гробу сильнее, не сдерживая тихого стона. Тут же его голову заполнили картинки: холодный, послушный Мадара, готовый к любой ласке, к любом словам. Мадара, который открыл бы рот, когда требовалось, и простил, даже если было больно. — Ужас, — прошептал Хаширама. Его лицо покраснело, несмотря на прохладу. И в самом деле, ему стало горячо. Он замер, пытаясь уговорить себя выпрямиться и посмотреть на Мадару в последний раз, прежде чем покинуть его. Пальцы сжались сами. Он толкнулся в свою руку снова, бесстыдно обхватывая полувставший член полностью. На светлом хакама образовалось влажное и липкое пятно. Трогать себя сквозь одежду было менее приятно, и даже неудобно, но ему не хотелось останавливаться. Он погладил себя медленно, перебирая пальцами, и не выдержав, расслабил узлы хакама. Пальцы нырнули внутрь и сомкнулись. Хаширама растерел предэкулят по влажной головке. Стало хорошо. Он представил, что вложил свой член в безжизненную ладонь Мадары и сжал его пальцы, лаская себя об него. Стало еще лучше. Хаширама позорно замычал, разве что не захныкал. Его длинные волосы растрепались, спали с плеч, возможно коснулись Мадары, но этого Хаширама увидеть не мог. Его движения было рвано ускорились, и он, согнувшись пополам, упал на колени. Стукнулся лбом о дерево, и это словно раздраконило его сильнее. Будто пламя поднялось в нижней части живота, и его член пульсировал, дергался, изливался во влаге. Но этой влаги было недостаточно, и хоть ему было больше больно, чем приятно, сухая и холодная кожа Мадары ощущалась бы почти также. Хаширама бы хотел узнать, как такой Мадара бы ощущался внутри. Если бы его глотка не сокращалась, не глотала, и он бы не кашлял из-за рвотного рефлекса, и если бы мышцы его прохода не сопротивлялись, то было бы это приятно? Он не хотел чтобы это было приятно. Боль была наказанием за получаемое от одной только идеи удовольствия. И раз уж Хашираме было суждено кончить от идеи воспользоваться телом Мадары, то ему было также суждено от этого страдать. Вторую руку Хаширама сильно укусил, иначе бы он зарыдал от стыда и счастья. Когда он почувствовал, что был близок, он постарался подумать о чем-то другом: он вспомнил красивую куноичи из своей юности, ее короткие черные волосы; он вспомнил худощавую юдзё, которую трахнул пьяным; он подумал о Мито и ее мягкой груди… Но ничего из того, что могло бы оправдать его оргазм не подействовало на него то, как подействовал облик умирающего Мадары. Облик окровавленного, насаженного на острие меча, захлебывающимся в своей крови Мадары. Хаширама кончил быстро. Он запачкал свою руку и хакама спермой. Даже на татами пролилось несколько вязких капель. Его сбившееся дыхание размеренно успокаивалось, и он повернулся спиной к гробу, облокотившись к нему спиной. Вытянул ноги, а трясущиеся руки раскинулись по бокам. Его взгляд был затуманен и глуп, а мысли хаотичны и пусты одновременно. Он просидел так несколько минут, пока не понял, что только что совершил. Он осквернил священное место. Он осквернил честь своего погибшего лучшего друга. Он думал о нем, как о доступной женщине, он думал о нем, как о кукле для удовольствия. Он получил от этого удовольствие. Его затошнило. Возникло желание вонзить в себя кунай. Но тянуться за оружием липкой рукой было смехотворно омерзительно. И самое худшее заключалось в том, что ему понравилось. И когда ему захочется еще — лишь вопрос времени. Хаширама надеялся, что Мадара не наблюдал за ним.