Снежинки на мехах: подарок

      Следующим днём лошадь мерно вышагивала по низкой траве и мшистым коврам, тяжко дыша и фырча. Обсидиан был начеку, силясь расслышать за конными звуками присутствие посторонних.       Впрочем, была тишь да гладь. Открытые пространства только ближе к вечеру сменились на расцветший зеленью лесочек, за которым возвышалась небольшая гора.       С замиранием сердца оглядывая его чарующую зелень, Обсидиан двинулся насквозь.       — Снова ты? — раздался спокойный девичий голос из чащи.       — Снова я. — Усмехнулся молодой человек, ощущая, как с плеч спадает тяжёлое полотно. Как становится легче дышать и отступает чужеродное чувство.       Он дома.       — Хорошо. — Слегка подросшая юная шаманка вышла из-за ели, встав под боком у коня. — Подсади, и я покажу тебе дорогу.       Обсидиан без раздумий вылез из седла и посадил вместо себя юное дарование, сделавшее важное лицо.       — Как стало тепло, шаман был вынужден перенести в другое место наше племя, ведь закончилась пища. — Пояснила девочка, потихоньку начиная припоминать, как её ещё зимой учили управлять столь крупным животным в свободное время. — Он очень не хотел переносить поселение.       — Из-за чего?       — Из-за тебя. — У Обсидиана стрельнуло сердце и тут же беспокойно забилось быстрее. — Мне так кажется…       Большего слышать ему было не нужно. Воспряв духом, он продолжил шествие до нового расположения языческого племени.       На подходах девчушка бойко спрыгнула с коня в вытоптанный мох и побежала к самой крупной из палаток, скрываясь под опущенной над входом тканью. И Обсидиан, бросив коня вольно бродить, приник к шатру. Встал, словно пригвождённый, возле входа. Сердце теперь замирало в груди от волнения и предвкушения.       Он поддел рукой закрывавшее вход полотно. И нырнул в тепло шаманской обители. В своё истинное и любимое пристанище. И тут же замер, пронзённый удивлением. Душенька лежал, уютно расположившийся на меховых полотнах и подушках, и тут же подскочил, устремляя жалобный взгляд на пришедшего. Девочка присела возле него, мешая тут же рвануть ко входу. А сбоку сидел кто-то ещё. Одетый не как местный. Высокий молодой человек с безобразной чёлкой, закрывающей глаза.       Почему-то в этот миг Обсидиану показалось, что он собственной персоной здесь лишний. И он замер, не двигаясь с места, боясь шелохнуться.       — Обси… — раздался хрупкий голос Душеньки, что едва не поднялся, протягивая в его сторону просящие руки. — Пожалуйста, подойди ко мне…       Отчаянный тон возлюбленного резанул по сердцу, и Обсидиан всё же рванул с места, падая на колени возле шамана и сразу втягивая его в крепкое объятие. Страстное, радостное и печальное разом. Заяц был без шапки, утыкался из последних сил в крепкое плечо имперца, и тот пустил руку в его волосы, ближе прижимая к себе и упиваясь распирающим чувством любви. Вдыхая столь услаждающий запах волос.       — Я здесь, родной… Я здесь… И больше никогда тебя не покину… — брюнет отстранился от любимого, заглянул в его блестящие особенным блеском глаза. И обратил взор на незнакомца. — Простите за то, что Вам пришлось на меня отвлечься. Чему я помешал?       — А, да ты ничему не помешал! — отмахнулся незнакомый юноша, быстрым и бодрым тоном. — Вообще, я могу уйти, если надо.       — Нет, постой, не уходи! — шаман за рукав удержал его на месте, вздыхая в странном волнении. Он пробежался глазами по всем присутствующим, поджал заячью губу. — Прости, Обси, что не поведал тебе о нём ранее… Это Пугод, мой брат.       Тревожное ожидание от этого незнакомца тут же развеялось. Чужак в один миг стал ему… Родственником. Пускай и косвенно.       — Мне приятно с Вами познакомиться! — кивнул Обсидиан Пугоду, тот ответил тем же, широко улыбаясь, но с некоторой сдержанностью в громком голосе.       — Взаимно! Ты же не местный, да? — брат шамана придвинулся ближе, оглядывая одежды молодого человека. Улыбнулся. — Вижу, что не местный! Ты откуда?       — Из Империи… — воспоминание о несправедливых высказываниях родителя о его тоске по северу неприятной серостью окрасило сознание. Он одёрнул себя. — Но это не важно. Я теперь останусь здесь. Буду носить местные одежды. Лишь чертами лица буду отличаться от остальных…       — Вот как! А я поступил ровно наоборот! — хмыкнул Пугод. — Я решил уйти на юг, чтобы жить иной жизнью. Мне больше по нраву торговля, я немного приторговываю и путешествую. Купец я.       Обсидиан в удивлении переглянулся с Душенькой. Тот был спокоен, только не прекращал на него с нежной истомой смотреть. Но, впрочем, он понял его удивление и пояснил:       — Мы рано осиротели, росли сами по себе… И когда-то к нам приехали купцы из далёких земель. Они очень очаровали брата, а меня в это время готовили на место шамана… Потому я не сумел это влияние вовремя пресечь… Но затем понял, что вмешиваться и не стоило. Лучше дать жить человеку так, как он желает, нежели мучить неволей.       — И я рад, что ты это признал! — Пугод ухмыльнулся только шире. Теперь Обсидиану в самом деле стало легче. — Кстати, я так и не услышал, кем ты приходишься Душеньке.       Брюнет в очередной раз переглянулся со своей пассией, и тот, мягко улыбнувшись, терпеливо кивнул.        — Я и Душенька с этой весны — пара… — выдохнул Обсидиан, обращая решительный взгляд на своего шурина. — Я люблю его безмерно, я всё оставил, чтобы с ним быть. Прошу, примите и благословите наш союз.       — Что за чёрт? — но реального удивления в тоне не было, лишь задорное безразличие. — Хорошо, ладно, благословляю. Быть может, мне всё-таки уйти?       Как бы ни хотелось не обидеть нового члена семьи, Обсидиан мечтал о том, чтобы затискать Душеньку. Рассказать о том, что с ним приключилось в дороге, и планах на дальнейшую жизнь.       — Да, оставь нас пока… — всё же вклинился шаман, а затем глаза обратил на свою ученицу. — И ты тоже. Нам нужно побыть наедине.       Все покорно вышли. И повисла пустая тишина, слегка натянутая, но отнюдь не неловкая. И двое сразу обнялись. Крепко, с чувством, наслаждая свои сердца каждым мигом воссоединения.       Безмерный покой. Чистый, как белые зимние полотна в полях.       — Я очень истосковался по тебе, Душа… — Обсидиан погладил возлюбленного по волосам, вещая тихим шёпотом, баюкая на своей груди зайца. — Я не мог спать без твоих объятий… Мне так не хватало тебя…       — Мне так не верится, что это не сон… Но биения твоё сердца слишком явное… — Душенька прислонился сильнее к груди Обсидиана, пытающейся удостовериться в реальности рукой нащупал шнур, на котором было подвешено заячье ухо. — Почему же ты здесь…       — Потому, что я сбежал из дворца… Отрёкся от трона, чтобы быть с тобой… Мы… — Он, робея, огладил венец из серебра на голове Душеньки. От одной мысли приятно трепетало сердце. — Теперь мужья, выходит…?       — Если так тебе угодно и так ты это называешь, то да. — Шаман сладко вздохнул и отстранился, чтобы заглянуть в очи Обсидиана и тут же свои в волненьях отвести. — А ещё… У меня есть весть…       Поймав ладонь вновь обретённого суженого, Душенька неспешно её опустил вниз, прижал к своему телу. К животу, что причудливо выпирал.       — Я понёс от тебя… — тихое пояснение сквозь улыбку. И дух Обсидиана всколыхнулся. Долгие секунды он молчал, силясь осознать.       А потом потерялся в нежном прищуре глаз шамана.       — Неужели? Любовь моя, Душа, ты не шутишь? — брюнет стал заискивать, искать на лице Душеньки лукавство, обман, но не находил никак. Шаман только мягко кивнул и смахнул с себя одеяло, распустил пояс, которым стянулись два конца его белой рубахи и малиновой накидки через плечо. Неровность поджарого живота стала явнее. И тогда… У молодого отца намокли глаза. Он склонился ближе к лицу супруга, задыхаясь от непомерно больших чувств. — Я так рад… Душенька… Спасибо… Спасибо за такой подарок…       Не сдерживая внутреннего порыва, он принялся зацеловывать хихикающего избранника.       — Это тебе спасибо за такой подарок… — вещал тихо шаман, приняв на себя весь пыл и вновь прижавшись к груди, за которой неистово стучало сердце. — Я был уверен, что более никогда тебя не увижу, и что от тебя мне осталось только твоё украшение… Но, узнав про своё положение, я понял, что смогу видеть твоё лицо в лице нашего чада. И всю не нашедшую получателя любовь могу отдать ему…       — Но теперь любить, холить и лелеять наше дитя мы будем вдвоём…       Счастливая пара, довольно улыбнувшись, осталась ещё чуть подольше наедине. Просто чтобы нарадоваться новой встрече, погладить немного выпирающий живот, осознать, наконец, что они вновь вместе.       Что они — молодая семья.

***

      Снаружи мягко и беззвучно падал мокрый снег. Клеился к шкурам, берегущим тепло внутри шаманского шатра.       Натужный стон. Всхлип. Вереница резких вздохов.       Присутствовал на этом таинстве только второй родитель. Не находил себе места от волнения, ладони стали колючими от онемения, взбухшими и влажными. Ведь тяжело наблюдать муки любимого, не имея возможности никак помочь. Даже руку подать, ведь они заняты совсем другим.       И вот, всего один короткий миг, и усилия на пределе сил больше не нужны. Обсидиан подхватил на дрожащие руки тёплый комочек, тут же принимаясь обтирать смоченными водой тканями и обрезать пуповину. Закряхтев, новорождённый закричал, успокаивая тем самым беспокойные сердца родителей. Значит, живой.       Обсидиан, вздохнув с облегчением, оглядел шеренгу, что образовалась на тёплом меху рядом. Это был последний из родившейся тройни.       Принимавший роды родитель погладил разъехавшиеся от бессилия колени.       — Ты молодец… — шепнул он Душеньке, который усердно переводил дух с закрытыми глазами. Умыв ладони в ведре, Обсидиан взял на руки детей и подсел ближе к любимому. Тот раскрыл зеницы, протянул просящие руки, чтобы в них вложили младенцев. И прижал к своей тёплой груди, ласково над ними улыбаясь.       Обсидиан, любуясь этим видом, укрыл ноги возлюбленного тёплыми шкурами и придвинулся ближе к его голове, чтобы подложить ему свои бёдра в качестве опоры. И, дождавшись, когда на него с облегчением возложат голову, тоже склонился над своей маленькой семьёй. А, возможно, не такой уж и маленькой. Трое за раз в их необычном союзе. Чудеса. Или благословение духов ли?              Так или иначе, начало новой семьи с горячо любимым супругом стало высокой отрадой для отрёкшегося от всего императора.