Крик

Каждый вдох отдается болью в грудной клетке. Они живы и здоровы. Смотрят на Эндрю как на зверя. Этот взгляд ему уже хорошо знаком — в нём страх путается вперемешку с жалостью. Они боятся, а он едва не захлебывается в звенящей тишине, прерываемой окриками двух неузнаваемых ему сейчас людей. Эндрю едва сдерживает подступающую к горлу тошноту, ощущая, как всё вокруг застилает пелена из слёз, которые он просто не имеет права проливать перед всеми. Он никогда не обращал внимания на то, как, оказывается, громко разбивается стекло. Руку обжигает болью, но он почти этого не замечает. Хочется зажмуриться. Или заорать. На грани сознания проносится мысль о том, что разбитое им зеркало никогда не будет прежним — нет никакого смысла стараться склеить крупные осколки. Через них все равно вытечет вода. У разбитого зеркала и Нила на койке много общего. Он, казалось бы, такой цельный снаружи. Красивое и совсем незнакомое во сне лицо едва тронуто россыпью царапин и кровоподтеков, легших так неправильно и совсем не к месту поверх родных и знакомых шрамов. Кислородная маска кажется на нём чужеродной. Тело же — сплошная гематома, ни одного живого места. Эндрю вдруг вспоминает, как пришел — на короткое мгновение отогнул кромку больничного одеяла, не веря, что там действительно лежит Нил, и, кажется, готов был умереть на том же месте. Он застыл как каменная статуя — не мог двинуться, ему хотелось лишь выть, разрыдаться как маленький ребенок. Плакал ли он в детстве? Оплакивал ли он вообще когда-нибудь кого-то так горько? А был ли у него когда-нибудь кто-то, кого можно было оплакивать? Эндрю не знает, что говорить, да и смысла в этом уже никакого. «Мой Нил умирает на больничной койке, пока Вы…». А что — они? А есть ли ему до других какое-то дело? Ему плевать, как им там будет дальше — просто не верится, что они будут продолжать жить и радоваться. Мир не остановился, не рухнул, даже не покачнулся. Ни на секунду. Для всех жизнь продолжается, они двигаются вперед и только лишь он, кажется, больше не может пошевелить даже пальцем. Почему Нил? За что? Ему мало было боли, полученной в жизни? Никто не знает и никогда ему не расскажет. "Наркоман". На подоконнике в их комнате разложен давно купленный ими двумя матрас и Нил, не выспавшийся после такого редкого в последнее время кошмара, лежит, щуря глаза на солнышке, словно кот. Нагло отбирает у Эндрю сигарету и улыбается одной из тех самых улыбок, предназначенных только Эндрю. Эндрю никогда не признается, что в такие моменты он чувствует, будто лёд, окутывающий и разрастающийся на его сердце с самого детства потихоньку плавится и тает под напором таких мягких, словно блеск моря на закате, глаз. - Да или нет? "Кролик". Когда от странного шороха слипающиеся веки Эндрю наконец открываются и представляют ему реальный мир, он смотрит лишь на Нила, собирающегося на улицу, как обычно бегать, а не лежать и нежиться в постели вместе с Эндрю. Оглядывается и улыбается так ярко и умиротворенно, что, так и быть, Эндрю забывает все претензии, думая, что может простить его. Но только на этот раз. Заливая черствое, по мнению многих, сердце Эндрю солнечным светом, он подходит к нему, как делает это каждый день, сдувает светлые пряди со лба, лезущие в сонное лицо, с такой мягкостью, к которой Эндрю, наверное, никогда не сможет привыкнуть. Какой… красивый. Он цепенеет. Рыжие волосы пушатся после недавнего душа, отражая солнечные лучи, плывущие из окна, такое чувство, что только ради того, чтобы осветить и так слишком сияющего Нила. Эндрю чувствует, что с каждым разом он всё больше и больше плавится при его виде. Такого домашнего и спокойного. Хочется, чтобы Нил или поскорее ушел, или остался на всю жизнь рядом с ним, лежать и никогда не вставать. Эндрю готов дать клятву, что точно больше его никогда не отпустит. Эндрю, со всей своей принципиальной нелюбовью к спорту, поднялся бы ещё тысячу раз с этой кровати побегать вместе с ним, если бы можно было вдруг вернуться в тот день. - Поспи подольше. Я скоро вернусь. Я скоро вернусь. Я. Скоро. Вернусь. Вернусь. Это единственное обещание, которое Нил так и не смог выполнить. Он не помнит как выходит из общежития. Кто-то кричит ему в спину, то-ли ругаясь, то-ли проклиная. Не то, чтобы ему действительно сейчас было до этого дело. Он не помнит как садится в Мазератти, не помнит как заводит её и не помнит как летит с чудовищной скоростью по трассе, лишь чудом не задевая другие машины, создающие своими гудками воображаемый белый шум в, и так, пустой голове. Глаза улавливают здание больницы, которое приближается с невероятной скоростью. Сердце снова сжимается, он думает, что не сможет это вытерпеть. Чудовищно, невыносимо долго открывает переднюю дверь. Ручка не поддается, и это едва ли не вызывает у него новый раунд истерики. Всё дается нечеловеческим трудом. Он вспоминает, как совсем недавно они сидели на крыше, выкуривая последние сигареты с Нилом — он, как обычно, обрабатывает недавно полученные ссадины Эндрю в спарринге с Рене. Они никогда не были серьёзными, но Нил не переставал ворчать и одаривать Эндрю беспокойным взглядом. Это воспоминание так внезапно, так непрошено всплывает в его черепной коробке, прежде чем пластырем опуститься на его израненное сердце, на мгновение позволяя ему вдохнуть. Эндрю открывает глаза и, наконец, уже менее дрожащей рукой, открывает дверь машины. Ветер взъерошивает его волосы и почти обжигает мокрые от слез щеки. Душно. Как же душно. Он не заметил, как они потекли из его глаз. С каких пор Эндрю такой сентиментальный? Ответ приходит сам собой. С тех пор, как он познакомился с Нилом. В регистратуре он едвали может сказать хоть одно слово. Всё, что слетает с его губ - это имя - "Нил Абрам Джостен". Он не чувствует ног, когда поднимается на нужный этаж, он не чувствует рук, когда открывает дверь, ведущую в палату. Он не чувствует тело, когда видит Нила. Такого родного и недосягаемого на больничной койке. Собственный голос сейчас кажется чужим, раздающимся из-под толщи воды, хочется закрыть уши руками как в детстве, когда он прятался в шкафу от брата. Его руки холодны. Он всегда казался и был таким теплым, а сейчас эти ледяные пальцы так странно, непривычно ощущаются в ладони, будто чужие, но Эндрю крепко цепляется за них, как если бы таким образом можно было бы заставить его снова открыть глаза и посмотреть на него с изумлением. Он был бы рад. Он готов показаться безумцем. Неправильным, ненормальным, недостойным. И даже если бы Нил сейчас взглянул на него непривычно серьезно, фыркнул бы с осуждением, вырвал бы свою руку и выгнал его из палаты — даже тогда он не отпустил бы и не отступился. — Ты же говорил, что не сбежишь… Тогда почему? — снова шепчет он, опускаясь на колени перед койкой и прижимаясь к ледяной руке лбом. Так плохо сдерживаемые рыдания снова его предают — Эндрю воет, впервые он слышит такие звуки, издаваемые его телом и идущие, кажется, из самой глубины его души. Он едва различает всё, что происходит вокруг. Нельзя плакать, он не должен был, это всё неправильно, это, должно быть, так жалко, но когда он затихает, теплая большая ладонь сжимает его плечо в невыразимом жесте утешения. Он молчит, не говорит ни слова, прежде чем, не отпуская руку Нила, с трудом подняться и, с короткой заминкой, обернуться, чтобы увидеть всю команду, наблюдающую за его горем. Он никогда не любил внимание, он никогда не хотел казаться слабым, он воздвигал вокруг себя огромные стены, закрывающие его от чужой жалости и злобы, он не хотел чувствовать боль, но сейчас это кажется не важным. Почему это должно быть важным, если теперь он правда ничего не чувствует. - Оставьте меня одного. - он едва узнаёт собственный голос. - Эндрю, мы не можем- Пошли вон из этой палаты. - его крик, наверное, слышит вся больница. Истошный вой души, который он не мог сдерживать. Дверь закрывается едва слышно — с тихим щелчком, отгораживающим их от целого мира. Их с Нилом. Для него это и не звук толком — скорее спусковой крючок. Эндрю закрывает глаза и чувствует, как все его тело сдувается, будто воздушный шарик, а на плечи опускается груз абсолютной апатии. Он падает на колени перед больничной койкой, слушая крик прибора, поддерживающего жизнь Нила. - Я скоро приду к тебе, подожди ещё совсем чуть-чуть.