И скучно, и грустно, и некому руку подать...

      Был свежий летний вечер — утром моросило, и только к сумеркам дождь перестал и в облачной завесе прорезались широкие лазурные прогалины. Солнце реяло в золотистой дымке, и над ним узкой ладьей плыла темная туча. Края ее были обрамлены легким сиянием. В беседке было прохладно, веяло сыростью, листья сирени влажным, густым блеском посверкивали в уходящем свете. Вдруг громко проскрежетала трава, вздрогнул свет и тяжело, с натугой скрипнула ступень.       — И вам не скучно? Я после обеда вас здесь видел, а сейчас почти семь. Павел Петрович поднял голову от La Confession d'un enfant du siècle и чуть нахмурился. Базаров стоял в проеме беседки. По лицу, по белой рубашке его быстро переливались свет и тень, широкими волнами бежавшие от куста сирени. Он разрумянился, в растегнутом вороте рубашки кожа блестела от пота. Губы Павла Петровича тронула легкая улыбка.       — А вам? — спросил он своим красивым, ровным голосом. — Я не замечал раннее, чтобы вы были любителем прогулок по саду.       Базаров скривил губы.       — Человеку, занятому делом, не может быть скучно, — бросил он, оглядывая беседку быстрым взглядом, и добавил: — Я был у пруда, смотрел червей. Их всегда после дождя много.       — И это вы называете делом? По мне, и лягушки этого лучше.       Базаров хмыкнул, сверкнул на Павла Петровича глазами и развернулся, размашисто шагнув на ступени беседки.       — Постойте! — окликнул его Павел Петрович. — Сделайте милость, задержитесь немного.       Базаров замер. Затем чуть повернулся и прислонился к столбику, вскинув на Кирсанова поблескивающие в полусвете серые глаза.       — А что так? У вас до меня дело есть какое-то?       Павел Петрович отложил книгу и покачал головой.       — Нет, отнюдь. Просто вы правы: мне действительно скучно.       — И что же, я вас должен развлекать? — с удивлением (amusement, подумал Кирсанов, так вернее) поинтересовался Базаров.       — Нет, почему же должны... Мне только кажется, что вам тоже скучно.       Базаров хмыкнул.       — И отчего же вам так кажется?       — Просто Аркадий уехал, а у вас здесь нет другого собеседника.       — Ваш брат составляет чудесную…       Улыбка, легко скользнувшая по губам Павла Петровича, отчего-то заставила Базарова замолчать, не договорив. Пару мгновение они молчали. Кирсанов, намеренно придав своему взгляду рассеянное выражение, разглядывал молодого человека, откинувшегося на побеленную колонну беседки сильным, точеным разворотом плечей. Базаров чуть отворотил голову, словно нарочно придавая себе вид явной антипатии, но не уходил. Павлу Петровичу это было на руку: юноша кого-то напоминал ему, но он всё не мог доискаться, кого. Так и не поняв, он лениво поинтересовался:       — Между вами кошка пробежала, не так ли?       — Это вы о ком? — спросил Базаров, вдруг насторожившись. Глаза его блеснули и прямо взглянули в лицо Кирсанова.       — О вас и Аркадии, конечно.       — А вам какое дело?       Павел Петрович чуть приподнял брови, желая принять оскорбленное выражение, но глаза его против его воли улыбнулись, и он почувствовал это и только пожал плечами.       — Прошу меня извинить, но зачем вы грубите?       — А зачем вы лезете, куда вас не просят?       — Он мой пле…       Базаров перебил его:       — И, позвольте, с чего вы так решили?       — Он теперь больше проводит времени с отцом, ездит с ним по хозяйству, вечером к вам не заходит поболтать и за столом словно боится, что вы говорить начнете. Вам довольно?       Базаров побледнел. Гнев быстрым отблеском сверкнул в его глазах, но он промолчал — и, что удивительнее всего, даже не выразил желание уйти.       — Мне кажется, он вам не рад здесь больше.       — Это вас не касается, — глухо ответил Базаров и, скользнув серыми зрачками, встретил чужой взгляд.       — Возможно, и так, — согласился Павел Петрович. — Но почему вас так это задевает?       Дрогнули золотистые ресницы, словно движением этим заперли вздрогнувший гнев, и Базаров отвел глаза. Павел Петрович пристально всмотрелся в его профиль: горделиво изогнутые губы, острый росчерк носа, впадинка переносицы, высокая дуга лба… Вдруг дрогнула излучина губ, вздулись презрительно ноздри, и Кирсанов, озаренный внезапной догадкой, коротко хмыкнул, закинул ногу на ногу и вновь взялся за книгу, отыскивая оставленную страницу и быстро шелестя листами. Базаров обернулся. Увидел, как скользнула по тонким губам усмешка, с неожиданной верностью прозрения понял чужую мысль и задохнулся. Волна гнева, глухо рокоча и взрываясь, скрутила сердце, вывернула челюсть, и лишь спустя мгновение совладала с собой и улеглась, устилая сердце. Он с силой сжал колонну. Она скрипнула, и Павел поднял глаза.       — Бросьте, не изводитесь так — я не осуждаю, — бросил он, весело сверкнув глазами.       — Что… — начал Базаров, оборвал, вздрогнув всем телом, и процедил с отвращением:       — Вы по себе не судите!       — И что: разве я не прав? Скажете, между вами…       Лицо Базарова на мгновение исказила судорога, и вдруг страшный, стальной блеск мелькнул в его глазах и лицо жутко, жутко похолодело.       — Ах, ты ж… — процедил он, стиснув губы, и вышел вон.       Павел Петрович, побледнев от гнева, сделал движение, словно желая встать (и броситься, и ударить, и со всей силы хлестнуть по лицу…), но почувствовал внезапную слабость и опустился на скамью. Руки его отяжелели. Он поглядел туда, где минуту назад стоял, развернув плечи, этот насмешливый, усталый и гордый юноша, но лишь сирень шумела там, бросая причудливые тени. Словно жаждая испить ушедший след, странно замерли зрачки и похолодели. И тяжело, тяжело было в груди у Павла Петровича. ***       В комнате было жарко и светло, окна были распахнуты. Николай Кирсанов вышел, наконец, от брата, и Павел Петрович и Базаров остались одни. Павел лежал на постели, обложенный белыми, свежими подушками, ноги его были укрыты пледом. Он листал свежий выпуск Галиньяни, который ему на днях доставили почтой, и порой рассеянно проводил указательным пальцем по верхней губе, задумываясь. Базаров сидел подле, на гамбсовом кресле, разглядывал свои руки и отчего-то не уходил.       — Так глупо! — вдруг сказал, словно очнувшись, Павел Петрович. Базаров вопросительно поглядел на него, и тот, вдруг смутившись, улыбнулся и с улыбкой в голосе проговорил: — Я вам скажу, будет еще глупее, право. Я вдруг осознал, что более всего жалею… поверите ли вы? что теперь вынужден обойтись без своего утреннего какао, а у меня оттого разболится голова: я знаю.       Базаров только хмыкнул. Вновь легла тишина. Спустя несколько томительных минут Павел Петрович отложил газету и поглядел на юношу, машинально правой рукой снимая и складывая очки. Он словно чего-то ждал, чего-то спрашивал своими красивыми, спокойными, продолговатыми темными глазами. Базаров сглотнул и медленно, вешая слова на гулкую тишину, проговорил:       — Вы тогда… вы меня…       Базаров вдруг вспомнил записку той и чуть не рассмеялся, но с усилием продолжил:       — Вы меня не поняли.       Павел Петрович чуть поднял брови:       — Неужели? И что вы хотите…       Базаров перебил его:       — Я вас не хотел оскорбить. Тогда. В беседке.       — Это все, что вы хотели сказать?       Базаров кивнул.       — Благодарю, — произнес Павел Петрович, стиснув зубы, и с усилием улыбнулся. — Боюсь, я больше не вправе отвлекать вас от ваших дел. Признателен за составленную вами компанию.       — Вы желаете, чтобы я ушёл? — спросил Базаров, приподнимаясь с кресла.       Павел Петрович устало улыбнулся.       — Вам обязательно задавать такие пустые вопросы, молодой человек?       Базаров не ответил, помолчал, остановившись у чужой постели, и вдруг проговорил с рассеянностью:       — Знаете, езжали бы вы в Петербург.       — Ха! это еще почему?       — А что вам здесь делать?       — А что нам, нам, всем людям, вообще делать на этой земле? Скажите мне, господин нигилист.       — Не знаю, — серьезно ответил юноша и вдруг опустился на журнальный столик, придвинутый утром, после дуэли, к постели. Посмотрел долго-долго и скривил губы в усмешке: — Вам одиноко здесь… я вижу.       — Прошу меня простить, но я в советах не нуждаюсь.       Они помолчали. На солнце набежала тень, в кабинете стало темно.       — А всё-таки, почему вы меня вызвали?       Ресницы Павла Петровича вздрогнули в полумраке.       — Я вам сказал тогда правду. Сделайте любезность, оставьте меня одного. Я устал.       Базаров легко усмехнулся.       — И почему вы, аристократ, со мной так грубы?       — Господи! потому что вы несносны, вот и всё.       Базаров сглотнул и сказал с едва заметной, нарочитой развязностью:       — Мне казалось, я вам нравлюсь.       В лицо Павлу Петровичу бросилась краска, и он тотчас понял, что это не осталось незамеченным его vis-à-vis, но всё же проговорил, стараясь казаться небрежным:       — Кажется — креститься надо, уважаемый.       Базаров в шутку перекрестился и, опершись рукой о резной столбик кровати, склонился над чужим лицом.       — Кажется (он усмехнулся), ваш метод не помог. Хотя…       Он сщурился и нагнул свое красивое, загорелое и смутно видневшееся в полусвете лицо ближе. Павел Петрович мельком взглянул на него и вздохнул.       — Боже, когда же черт возьмет меня… — пробормотал он, делая движение, чтобы       поправить подушку, и неловко ворочаясь руками.       Базаров опередил его, расправил сбившуюся подушку, случайно коснувшись плечей, помедлил мгновение и пронзительно-сладким, медленным движением подался вперед и вниз и слил, накрывая своим теплым ртом, чужие губы со своими. Грудь Павла Петровича коротко дернулась, словно он хотел и передумал вздохнуть, и он рукой накрыл чужое плечо и властно вернул поцелуй. Базаров отпрянул. Они поглядели друг на друга.       — И зачем? — спросил Павел Петрович с лукавой и снисходительной улыбкой.       Базаров весело сверкнул глазами:       — Да так, лукавый дернул.       — И что же дальше? — с такой же улыбкой спросил Павел Петрович.       — Дальше?       — Да, дальше.       — Как что? Завтра уеду, как хотел. Посетить забытое селенье моих дражайших родителей.       Павел Петрович усмехнулся.       — А вы не так необразованны, как стараетесь себя показать.       Базаров вновь поцеловал его, тронул губами его сухие, теплые губы, и насмешливо посмотрел, как серые, — выточенные белыми белками на уходящем во мрак лице — глаза медленно вздрагивают ресницами и гладят, гладят безразличным взором. Базаров поднялся, пересек комнату и, остановившись у дверей, весело бросил:       — А вы не такой ханжа, какого стараетесь из себя сделать.       И вышел вон.