Letum, часть третья - Amanita

Она сидит здесь уже три дня. Осталось еще пять и тогда, наверное, можно будет надеяться. Дверь дергают, раз-другой, запор с трудом но удерживает. - Иди своей дорогой путник. В окрестностях чума. - Я, блять, знаю. Открывай уже. Сука, чуть ума не лишился - пока тебя нашел. От ужаса она задыхается. Отползает от двери подальше. - Птичка, какого хера. Открывай давай. - Нет. Нет! Это, блять, не шутки, я, может быть, заразна. Тишина за дверью обволакивает как саван. Она закрывает глаза и вспоминает. Началось все буднично - в соседней деревне чума, ворота города закрывают. Черти унесли его на очередную вылазку очень вовремя, есть шанс что никто из них не заболел. А к тому моменту, как он вернется, все закончится - или хорошо, или как обычно. Деревня потихоньку вымирает, дома сжигают, запах паленого мяса повсюду. Первым в городе заболевает трактирщик. За ним, по цепочке, самые частые гости. Когда заболевает соседка, тянуть уже нет смысла. Она собирает вещи и уходит ночью. Побольше сухой еды, кинжал, бурдюки с вином и водой. До заброшенной избы травницы пешком пол-дня пути. Из города ее выпускают, но предупреждают что вернуться она не сможет. Не то чтобы она собиралась. Если она больна, через неделю-две все закончится. Если нет, ну она, пожалуй, поверит во всех богов скопом. На дорогах пусто, мир пахнет смертью, пеплом, тлеющей плотью и отчаянием. Дверь дергают так, что запор просто выламывается. Он отпинывает с дороги пустое ведро и шагает к ней. - Что за "может быть", блять? Я думал... Господи, так ты не больна? - Не знаю я, не подходи ближе. Болезнь видно не сразу, нужно подождать. Не подходи! Домик крошечный, ему достаточно сделать шаг чтоб оказаться к ней вплотную и обнять. Ну что такое-то, вот дурак. - Ты не слышишь меня что ли? Соседи болеют, трактирщик помер, вдруг я тоже больна? - Похуй. Ты жива и... и похуй вообще. Он садится на пол не разжимая рук, сопит ей в ухо и, если не ослабит хватку, она задохнется нахрен. - Я узнал еще неделю назад. Быстрее добраться не мог. В город не пустили, дом, говорят, пуст. Пекло, я думал... Хорошо эта твоя Бета подсказала. Ну какого хера, Птичка? Говорить вообще не хочется, хочется глаза закрыть и просто чувствовать его тепло и знакомый, острый как порох и перец, запах. Теперь-то уже без разницы. Если с ней что-то не так, он скорее всего тоже уже болен. - Когда я умру... - Заткнись, а. - Нет послушай. Когда я умру, к черту погост, там уныло как на кладбище. Закопай меня в лесу, пусть жирные зайки бегают по траве. - Ты не умрешь, - рычит он - не в мою смену, блять. - Так-то мы все умрем, хотелось бы в разное время и по разным причинам, но тут как пойдет. Так что, сделаешь? Ты учти, если ты первый помрешь - я тебя вообще хоронить не буду. Дуру такую мне вовек не закопать. Ну чего ты смеешься, ай Гинек, руки убер...хммммм нет уж, теперь оставь. Он сползает на пол все еще хихикая как безумный, удерживает ее не давая скатиться вниз. - Рассказывай, какого черта ты удумала сбежать? Ага вот прям щаз - ты молчишь, я останавливаюсь. Так что долгий, подробный рассказ в твоих интересах. - Ссссс собака ты сутулая, ооох. Ну когда все заболели, стало немного некомф - аааах - некомфортно в городе. Я вспомнила, что Марта - бляяяяять Гинек- что Марта уехалааа и дом пустой стоит. Собрала вещиииииии, - мммммм - вещи и вот я здесь. Ну хорош уже дразниться... - Хрена с два, вот уж сегодня я буду делать что хочу. Я, блять, пол страны проехал, чтоб услышать от стражи «прости мастер, ее нет» Ты хоть понимаешь.... Он отпускает ее и тянет за волосы, вынуждая развернуться. Лицо у него не злое, скорее потерянное и отчаянное. Она рада, что он здесь, просто до безумия, но от мысли, что все усилия пошли прахом, слезятся глаза. Нужно было дальше уходить, тупо идти пока или не станет ясно что она больна или... - Ты правда собиралась умирать здесь в одиночестве? Ох, Птичка. Его «что хочу» оказывается прикосновениями нежными до боли, последний раз так трепетно он касался ее, наверное, только в самый первый раз. Ну если последний окажется так же хорош, ничего против она не имеет. Утром они все еще живы. Умирать вдвоем оказывается не так и страшно. С ним ей вообще не бывает страшно, Ну и не совсем они умирают, признаков чумы она пока не видит ни у себя ни у него. И вообще, это все больше похоже на ту жизнь, какой она мечтала жить. Тихо, одиноко и странно. Он охотится на зайцев, ворчит, что вина взял мало, а пива и вовсе не взял. Она бездельничает целыми днями. Смотрит на облака, ищет грибы, собирает травы. - А где твои книжки? Ты тут вроде как неделю помирать собиралась, и ни одной не взяла? - Ну я подумала... Неизвестно же как чума передается. А вдруг они заразные станут? Ты бы нашел и вдруг заболел бы. Он отвлекается от потрошения заячьей туши. - Серьезно? - Ну заметь, я не сомневаюсь, что ты бы меня искал и нашел. И даже не подозреваю в том, что ты мог бы сжечь дом, вместе с трупом и книгами. - А если бы не умерла? В город вернуться бы не получилось. - Какой ты пессимист. Не умерла... ну я прикинула, что ты как раз недели через две вернешься. И если я буду здорова, то мы уедем. Они все еще живы к концу недели. Без необходимости вписываться в общество она расслабляется, рисует какие-то вирши прямо на земле, меньше огрызается. Вообще становится подозрительно мягкой и спокойной. Тот яростный огонь, что он привык видеть в ней каждый день, теперь не похож на пожар, скорее на тепло очага. - Почему ты никогда не зовёшь меня по имени? Ммм? - Ох...это... у меня была жена... ее звали, так же. Я не хотел... - Катаржиной? Серьезно? - Анна-Катаржина из Деблина. Она умерла. Давно. Она молчит задумчиво. Не то чтоб ее не заботило его прошлое, но что-то есть... хрупкое в том как он избегает, видимо даже мысленно, сравнивать своих одинаково именуемых жен. Умершую и еще живую. Это не то, что хочется трогать без разрешения. - Мне стоило сказать раньше? - Что? О, нет, это логично, что ты был женат. Ты же не священник. Это не то, что как-то может... я вот тоже была замужем, если ты вдруг забыл. Усмехается криво. Вообще, если по закону, она все еще замужем за Птачеком. То кольцо, что он ей надел не значит ничего, кроме того, что они хотят чтоб оно значило. Ни перед богом ни перед людьми они не супруги. - Я бы забыл, пожалуй, если бы ты разрешила мне прирезать этого павлина. Но эта твоя сентиментальность: ах Индро расстроится... А так расстроен я. - он замолкает уткнувшись носом ей в шею - Ты так и не расскажешь? - Ммммм? - она почти спит - Что? - Что этот ублюдок сделал. - Ооох. Давай так, я спрошу - кое что. Ты подумаешь над ответом и может сам поймешь. Раз уж ты был женат - ты закрепил брак верно? И, скорее всего, пытался обзавестись наследником, так? Сколько раз из тех, что ты лег с женой она этого хотела? Сколько раз тебе пришло в голову об этом спросить? Быть женщиной - дерьмово. Мы должны всем и за все. А когда говорим «нет», то попадаем или в монастырь, или на костер. Никто из мужчин не думает об этом, пока не столкнется. И даже тогда - отговаривается законами божьими. Нас, наверное, учат в детстве смиряться и терпеть, да вот только я этого... не помню. Информация одновременно и хуже, и безопаснее чем он ожидал. Как-то не прикладывался его жизненный опыт к этой ситуации. В памяти всплывают те, немногие если уж честно, ночи проведенные с законной супругой. Черт. - Хей, - она аккуратно тянет его за волосы - выбирайся из пучины самоуничижения. Раз уж ты меня разбудил, давай займемся чем-то поинтереснее разговоров. Еще неделю спустя до них добираются новости - новых заболевших в городе нет. Ворота открыты - можно возвращаться. Оставлять хижину травницы странно. Но дома ждут книги, Клара и Бета - боже они же живы, правда? Толпа кошек, что она прикармливала - эти-то точно живы. Стража на воротах встречает их как с того света вернувшихся. Возникают подозрения: не сочли ли их мертвыми, дом-то цел вообще? Дом цел, на пороге сидит Клара с вилами в руках, кидается к ней с объятьями и слезами. - Госпожа, вы живы, славно-то как. А я говорила этой кошелке - не бывать такому, чтоб пани от какой-то чумы померла. А она говорит - одалживались вы у нее. И в дом тащится. Конечно не пустила, вон - девушка трясет вилами - оборону держим. С улицы раздается визгливый голос жены аптекаря. Катаржина хмыкает, поддергивает рукава и идет нести добро и справедливость отдельно взятым скандалисткам. Очаг снова пылает лесным пожаром. Служанка идет следом, как почетный караул. Они дома. Они живы. Судя по воплям с улицы, об этом уже активно жалеют.