Letum, часть вторая - Atropa

Это даже не бешенство, для этого уровня злости еще и названия, поди, не придумали - может, прямо в честь нее и назовут? Довели меня до Катаржины, звучит, чо. Они. Порешали. Ха. Пара вариантов у них есть. Да она разорвет их вдребезги и пополам! Маришка хватает ее под столом за ногу и сжимает, намекает, видать, чтоб так зубами не скрипела. Нет, в жопу, Катаржина больше никому ничего должна не будет. Похер, что теперь она нищая как мышь и бездомная как мышь же. Выдохнуть решается только на улице. Шмуэль смотрит с опаской, уматывается сумки забрать. Какие сумки, нахер, у нее из вещей только то, что на ней надето. И то не ее. - Пани - робко шепчет Маришка - вы не серчайте. Мы как лучше хотели. Сука, она что, тоже? Да что ж за проклятье-то, почему всем, всем, блять, лучше знать - чего ей хочется? Маришка говорит, захлебываясь словами. Про побег, про турнир, про общину. Про то, что ну они же, правда, беспокоятся и это же хороший вариант. Безопасный. - Хватит! Сколько можно! Я вам всем телок на верёвочке что-ли, чего вы меня тянете каждый в свою сторону? Я, может... - Хорош. - от сиплого голоса Маришка вздрагивает и вжимает голову в плечи - Мышка, свали, а ты уймись. Что, блять, за подростковый бунт, нахуй?! До тебя если не дошло еще, так я объясню: это не книжки твои ебучие, ты, блять, не умеешь нихрена и не знаешь ничего! Думаешь, нам хочется смотреть как тебя, дуру такую, на костре за твой идиотизм спалят?! От пинка Гинек уворачивается и щелкает Катаржину по лбу. - Ты, дурилка, вообще понимаешь, что тебе по факту четыре года от роду!? Вот как из леса выпала - так отсчет и веди. Да ладно, знает она. Тебя за одни штаны эти твои - приветливый палач дожидается! Жила бы в деревне, давно бы как ведьму камнями забили! Жижка, конечно, неправ был, да только вот и ты хуйню устроила. Взрослые люди, Птичка, обычно говорят друг с другом и, чаще всего, договариваются. Попробуй как-нибудь, вдруг понравится. Из нее словно воздух выпускают. Ну то-есть Гинек прав, да, Катаржина же видит - реакции у нее на реальность не те какие-то. Но в замкнутом мире Пиркштайна это как-то сглаживалось, а стае на все эти фокусы было поровну. Да только она-то собралась среди нормальных людей жить. - Попустило? - Немножко. - Тогда слушай. Вариант с общиной этой не самый плохой, я подузнал - там нормально. Живут себе, тетки как тетки. Хочешь - зелья свои вари, хочешь - торговлей занимайся, хочешь - распашонки шей. Но они не монахини, и так-то, по хорошему, ересь это - у нас всех или в монастыри перекидали или похуже чего сделали. - А если я не хочу в общину? - Вариант с университетом забудь навсегда, если тебя поймают, а тебя поймают, на костре из твоих же книжек спалят. Это не шутки, Птичка, почитай писание на досуге, если до сих пор не сподобилась. Можешь попробовать к лекарю этому заморскому в помощницы пойти, если он девку возьмёт, и с ним по городам и весям мотаться. - Ну то-есть, вариантов-то и нет, по сути? - Катаржина садится на землю прямо у конюшни - Это охренительно несправедливо. - А чего ты хотела? Жизнь вообще говно, ну чего ты... ну... Рыдает она от души, утыкается лбом в согнутые колени и, вгрызаясь в платье, почти воет. Примчавшаяся обратно Маришка причитает, пытается напоить ее водой, обнимает и твердит «все хорошо будет, пани, ну не убивайтесь вы так», на ее икающее « нет, блять, я буду!» ответа у служанки не находится. Слезы, как и все хорошее и дерьмовое в этом мире, заканчиваются. Катаржина икает. Всхлипывает, вытирает нос отобранным у Маришки платком. Ладно. Ладно. Могильщик сказал на погост - значит на погост. Чего она хотела?.. "Я хотела остаться с тобой!" не выговаривается. Катаржина не будет просить, есть в конце-концов вещи поважнее всяких.... влюбленостей. Самоуважение, например. Нужно вставать и уезжать. Она поднимается, отряхивая платье. Община так община. Теперь уже неважно. Умерла так умерла. - Вы, пани, ожерелье забыли, я принесу. - Оставь. Ничего не хочу забирать, прах к праху. К тому же, за лошадь я буду должна. - Нет, я все же схожу. Катаржина готова поклясться, что, проходя мимо, служанка пинает мужчину, сидящего на земле. Да нет, не может быть. Гинек поднимается молча. Надо, наверное, что-то ему сказать, хотя что тут скажешь? Я отдала тебе лучшие годы? Вранье. Как ты мог, псина такая? Ну вот как-то смог и все. Они положили сырой порох? Ой, это не из этой сказки. - Катаржина... А в пекло! Она шагает вперёд и обнимает его. Будет хоть это вспоминать долгими холодными вечерами. Гинек сжимает ее так, что, кажется, ребра сейчас прорвут легкие нахрен. - Останься. Птичка, я... да к черту! У меня нет ничего, кроме меча, дурного характера и отвратительной репутации. Думать обо мне лучше - глупо, но если ты попробуешь, то, возможно, мы сможем... Останься. Со мной. - Я не умею готовить! - Это не важно. - И, возможно, никогда не смогу... - И это неважно. - А если и смогу, то детей у меня не будет. - Усыновим чужого. Катаржину начинает разбирать смех. - Я мужчина. - У каждого свои... тьфу блять, шуточки твои. Это значит нет? - Это значит да, но мне нужно выпить. - И отлить? Она фыркает. Чувство юмора у них обоих поганое. - Пойдем, - Гинек тянет ее за руку.- тебе лучше в постель вернуться, лекарь сказал. Нет, блять, ты будешь! Да какого хрена, я не для того тебя из этой ебучей реки тащил, чтоб ты, по собственной дурости, опять угробилась! - Да в пекло катитесь вы оба. И ты и лекарь! Меня от этой постели тошнит уже! Ты вообще, ты... Просто... Поставь меня! От корчмы им аплодируют и свистят.