Великий замысел
21 июня 2025 г., 16:19
Тяжелый фолиант, казалось, вобрал в себя всю пыль веков и тяжесть невыполненных обещаний. Его кожаный переплет, когда-то роскошный, ныне был потерт до матовости по углам, обнажая грубую тканевую основу, а позолоченные буквы названия, почти стертые временем и чьими-то небрежными пальцами, едва угадывались под слоем воска и жира. Он лежал на грубо сколоченном столе Оророна не просто книгой, а настоящим обвинением в его адрес, громоздким и неумолимым. Края страниц, некогда аккуратно обрезанные, теперь представляли собой неровную бахрому, а на форзаце красовалось подозрительное фиолетово-ржавое пятно, безошибочно напоминавшее о давно высохшей лужице дешевого вина – немой свидетель чьей-то неудачной попытки романтики или просто пьяного вечера.
Оророн сидел напротив этого монстра из пергамента и чернил. Его взгляд, обычно ясный и практичный, как лопата, был устремлен на раскрытую страницу с глубочайшей, почти болезненной концентрацией. Такой же фокус он применял, лишь выпалывая особенно живучие корни колючепуха, способные за неделю оккупировать грядку с морковью, или вступая в изнурительные переговоры с капризным заврианом-подростком, который облюбовал для ночлега именно ту грядку, где только что взошли свеженькие луковицы. Казалось, Оророн пытался силой воли проникнуть в самую суть нарисованного идеала.
На пожелтевшем листе красовалась гравюра, исполненная с изяществом, чуждым его миру. На ней были изображены двое: мужчина в камзоле, стянутом так туго, что, казалось, он вот-вот лишится дыхания, и женщина в платье, чьи оборки и рюши могли бы укрыть от дождя небольшой табун заврианов. Они восседали за столом, ломившимся от яств невообразимой роскоши. Пирамиды фруктов, диковинные птицы в перьях и соусах, хрустальные графины с темным, как ночь, вином. Стол освещался не просто свечами – это был целый лес восковых столпов, мерцающих в изысканных подсвечниках. Их руки – его в белоснежной перчатке, ее в кружевной митенке – лежали на скатерти так близко, что мизинец мужчины почти касался кончика безымянного пальца женщины. Фоном служил не просто бальный зал – это был храм светской роскоши. Высокие зеркала в золоченых рамах множили отражения, мраморные колонны терялись где-то в дымке нарисованных теней, а с потолка, словно застывшие водопады света, ниспадали хрустальные люстры невероятной сложности, каждая подвеска которых искрилась даже на плоской картинке. И над всем этим великолепием, выведенным витиеватым шрифтом, красовалась подпись, звучавшая для Оророна как приговор: "Идеальное начало: Ужин при свечах".
В груди Оророна знакомо, холодно кольнуло. Это была не просто тревога – это был целый рой осознанных проблем, поднявшийся жужжащим роем и требовавший немедленного решения. Мысленно он уже начал сверять несоответствия, и список рос, как сорняк после дождя:
Локация: Бальный зал? У Оророна был его скромный, но надежный дом. Дом с утоптанным земляным полом, по которому так приятно было ходить босиком после долгого дня в огороде. Дом с массивной кирпичной печкой, чье тепло было душой жилища, согревающей и тело, и скромную еду. Дом, где каждую свободную поверхность – от крепких дубовых полок до подоконников – занимали банки, мешочки и коробочки с семенами, аккуратно подписанные, пакетики с удобрениями собственного приготовления, засушенные образцы растений для будущих настоек. Хрусталь? Единственное, что могло хоть как-то претендовать на этот титул – стакан с трещиной, найденный прошлой весной у ручья, когда он искал особый вид мха. Он служил Оророну для кисточек или иногда для питья воды. Люстры? Их заменяло одно небольшое закопченное окно и тусклый свет сального огарка по вечерам.
Следущая проблема — меню: "Фазан, фаршированный трюфелями под соусом из шампанского"? Оророн мысленно перебрал содержимое своих запасов. Капуста – да, ее было в избытке, разных сортов и степеней твердости. Коренья – морковь, пастернак, репа, некоторые уже начали проявлять признаки увядшей мудрости, но все еще были съедобны. Яйца – появлялись с переменным успехом, если кто-то из бабушек или дедушек решит принести ему корзинку в благодарность за частое снабжение чужих домов овощами. И, как неприкосновенный запас, аккуратно завернутый в холстину в дальнем угру, лежал "фатуйский сухпай" – любезно одолженный путешественником, благодарным за помощь. Эта неаппетитная на вид смесь зерен, сушеного мяса и жира предназначалась для самых черных дней. А шампанское? Мысль об этом вызвала у Оророна почти нервную усмешку. Даже его бабушка, женщина суровая и практичная, предпочитала крепкое пиво местной варки или настойку из кореньев по особым случаям. Самые изысканные напитки в его доме – это травяной чай и чистая вода из родника.
Атмосфера... Сотни свечей? Оророн чуть не содрогнулся. Пожароопасно! Одно дело – одинокий огарок на столе, освещающий вечерние листочки с небрежными рисунками. Но десятки, сотни открытых пламеней в его деревянном доме, где сушатся травы, лежат мешки с соломой и бумага с семенами? Это был прямой путь к катастрофе, сравнимой разве что с нашествием огнедышащих садовых слизней. Да и где взять столько? Он порылся в памяти и нашел лишь полдюжины сальных огарков. Их он приобрел у того самого хмурого торговца из Фонтейна, который всегда выглядел так, будто несет на плечах все беды мира. Тот, вручая заветный сверток, что-то бормотал про "отчаяние", "последний товар" и "беспросветную тьму", что Оророн тогда счел просто особенностью местного красноречия.
Но главная, самая мучительная нестыковка: Ифа. Его Ифа. Прекрасный, смуглый, вечно пропахший едкими лекарствами, горьковатым потом после долгой смены и теплым, пыльно-шерстяным запахом заврианов, с которыми он работал. Ифа с грубыми мозолями под тонкой кожей перчаток, которые он забывал снять даже дома. Ифа с усталыми морщинками, лучами расходящимися от уголков глаз – следами бессонных ночей у постели больного ящера или сложной операции. Он не носил стесняющих движений камзолов или дурацких напудренных париков. Его гардероб состоял из практичных темных рубашек из прочной ткани, которые чаще всего были украшены пятнами целебных микстур, перьями от пациентов или зеленью от случайно принесенных из клиники растений. И одного-единственного потрепанного врачебного халата, висевшего на гвозде у двери. Его "утонченный взгляд", который книга, видимо, подразумевала как томный и страстный, на самом деле чаще всего выражал глубокую сосредоточенность на сломанном крыле молодого кукузавра или озабоченность нехваткой редкого корня для бальзама. И Оророн любил его именно таким – настоящим, земным, живым, с мозолями и запахом лекарств, с усталостью и бесконечным состраданием в глазах. Любил всей душой, как любит солнце после долгой зимы или первый урожай. Но книга настаивала на Идеале. На картонном совершенстве, лишенном тепла настоящей жизни.
Взгляд Оророна, еще мгновение назад полный растерянности перед монументальностью задачи, внезапно зажегся изнутри. Губы сжались в тонкую, решительную линию. В его позе появилась твердость, как у дуба, укоренившегося в скале.
"Нет, — прорвалось у него в голове, и мысль эта была тяжелой, как валун, но и несокрушимой. — Я сделаю это."
Это был не ответ книге, а вызов всему несовершенству мира, обещание, данное самому себе и тому, кто был ему дороже всех сокровищ.
"Он заслуживает Идеала."
Заслуживает всего света, всей красоты, всего волшебства, что только можно выжать из этой упрямой реальности. Заслуживает, чтобы хоть на миг почувствовать себя не просто ветеринаром в потертой рубашке, а принцем из сказки. Хотя бы на одну ночь. Одна ночь. Один вечер. Это было все, на что он мог замахнуться. Но для этой одной ночи Оророн был готов сражаться с драконами несуразности, штурмовать крепости невозможного и перепахать весь свой огород в поисках капли волшебства. Он встал, отбрасывая тень, в которой уже не было сомнений, а только упрямая решимость героя, шагающего навстречу собственной Бездне несоответствий. Идеал будет. Любой ценой.
План А: Ужин при Свечах
Ифа, получивший загадочное, скрученное в трубочку приглашение, выведенное корявым почерком Оророна ("Приглашение на важное мереприятие в моем доме сегодня вечером. Форма одежды: ЧИСТАЯ. Оч. важно. Не опаздывай."), переступил знакомый порог – и замер как вкопанный, словно наткнулся на невидимую стену из чистого изумления и легкой паники. Его бирюзовые глаза, обычно такие спокойные и наблюдательные, как лесные озера в безветрие, расширились до размеров перепелиных яиц, отражая хаос, развернувшийся перед ним. Первый же вдох заставил его резко закашляться, а в горле запершило, как от дыма костра из сырых веток. — Бро... – выдавил он хрипло, голос срываясь на первой же ноте. – Ты... ты что, поджег хижину?! Намеренно? Или это новый метод... дезинфекции? Вопрос повис в воздухе, тут же поглощенный клубящейся субстанцией. Дым. Его было не просто много – он был вездесущ, всеобъемлющ, тотален. Он висел под потолком густыми, сизыми, почти осязаемыми клубами, напоминавшими грозовые тучи перед ливнем, только гораздо более зловещими и пахнущими горелым салом. Он стелился по земляному полу ленивыми, ядовитыми реками, выбивался из-под двери настойчивыми струйками, и Ифа был абсолютно уверен, что эта дымовая сигнализация уже привлекла настороженное внимание не только проходящих мимо заврианов, но и, возможно, лесных духов, а то и патруля стражи до самого клана Цветочного Пера, озабоченного пожарной безопасностью. Воздух был густым, липким, обволакивающим, с отчетливым ароматом апокалипсиса в миниатюре. Источником этого дымопоточного бедствия были те самые шесть сальных огарков, приобретенные у меланхоличного фонтейнского торговца. Но сейчас они были не просто огарками – они были яростными, чадящими мини-вулканами, установленными прямо на столе. Их хилые, коптящие язычки пламени отчаянно боролись за жизнь в насыщенной углекислотой атмосфере, освещая окружающее пространство не романтическим мерцанием, а в стиле "заброшенная серная шахта после особенно удачного обвала". Тени плясали на стенах гротескными, пугающими силуэтами, превращая знакомые очертания полок с семенами и мешков с удобрениями в декорации к спектаклю ужасов. — Свечи! – объявил Оророн с непоколебимой, почти героической гордостью, словно он только что открыл новый континент или вывел морозоустойчивый сорт капусты. Он стоял в эпицентре дымовой завесы у стола, вытирая ладонью широкую полосу сажи, украшавшую его лоб как боевая раскраска. На нем была его самая нарядная (и, похоже, единственная) рубашка. Она действительно была синего цвета – цвета незабудок или, возможно, глубокого пруда. Она была недавно выстиранной – на ней даже угадывались складки от сушки. Но воротник отчаянно мялся и топорщился, словно пытаясь сбежать от столь ответственного мероприятия, а рукава были закатаны до локтей, обнажая крепкие, запачканные землей предплечья. — Создают... атмосферу! – добавил он, махнув рукой в сторону дымящегося ада, и в его тоне звучала непоколебимая вера в успех предприятия, несмотря на все очевидные доказательства обратного. На столе, едва различимом сквозь пелену сизого марева, под этим самодельным куполом смога, с трудом проступали очертания кулинарного подвига: Шедевр Кулинарии: Скромно именуемый "Рагу Цветоперого Феникса". На деле же это была глубокая миска, доверху наполненная тушеной капустой. Капуста была разной степени увядшести и разваристости, от бледно-салатовых до темно-оливковых лоскутов. Среди этого моря зелени яростно выделялись вкрапления ярко-оранжевой мякоти. Оророн клялся с пылом первооткрывателя, что это редчайший сорт "солнечной тыквы", чудом найденный им у ручья во время поисков целебного мха. Вкус, однако, при ближайшем рассмотрении (и дегустации, которую Ифа пока лишь предвкушал с тревогой), как впоследствии выяснилось, напоминал комбинацию старой, выгоревшей на солнце кожи, дорожной пыли и легкой горечи. Ни намека на солнце или феникса. Гарнир Достоинства: С гордым названием "Корни Жизни, Отваренные в Росе Рассвета". Реальность представляла собой тарелку переваренных кореньев пастернака. Они лежали вяло, утратив всякую форму и индивидуальность, слившись в единую массу бледно-желтого цвета. Их консистенция была слегка слизистой, а общий вид наводил на мысли о не самых удачных экспериментах алхимиков. Рассветная роса, судя по всему, испарилась еще на этапе кипячения. Напиток Искренности: Вода. Чистая, прозрачная, кристально-честная родниковая вода. Налитая в две простые глиняные кружки. Одна из них украшалась элегантной паутинкой трещин, недавно скрепленных сосновой смолой – напоминание о прошлой встрече кружки с каменным полом. Ифа мысленно отметил, что это, пожалуй, самый безопасный и предсказуемый пункт меню. Центр Композиции и Гордость Вечера: Величественный кочан капусты. Не просто кочан, а сорт "Изумрудный Глаз Дракона"! Он был идеально круглым, плотным, с глянцевыми, темно-зелеными, почти синеватыми наружными листьями, действительно напоминавшими чешую мифического чудовища. Оророн водрузил его на лучшую, слегка поцарапанную тарелку не как еду, а как главный эстетический аккорд вечера. Это была дань местному колориту, садоводческому гению Оророна и его неугасимой вере в то, что капуста может быть прекрасна. По смыслу это должно было соответствовать книжному "эстетическому акценту, подчеркивающему связь с землей". Связь с землей была несомненной – кочан пах свежевыкопанным корнеплодом. Какуку, пришедший вместе с Ифой и до сих пор сидевший у него на плече, вдруг резко дернулся и взлетел, пытаясь огородить себя от дымового ужаса. Его яркие перышки взъерошились от ужаса и раздражения. Он громко, надсадно кашлянул – звук, очень человеческий и полный страдания. Затем он выкрикнул своим скрипучим голоском то, что явно витало в воздухе: "О Архонты! Вот дерьмище!" И, не дожидаясь реакции, поспешно забрался под воротник своего спутника, пытаясь укрыть мордочку. Ифа, героически подавив смех (который все же вырвался наружу не веселым гоготом, а легким, надтреснутым хрипом, больше похожим на предсмертный хрип задушенного кукузавра), махнул рукой перед лицом, словно отмахиваясь от назойливой мошкары. Но вместо насекомых его движение лишь взбудоражило сизые клубы дыма, заставив их закружиться в новом, еще более удушливом вихре. — Атмосфера... – прокашлялся он, глаза слезились от едкого чада, – огнеопасная, бро. В прямом смысле слова. Буквально дышит угрозой... Он осторожно, как сапер на минном поле, присел на краешек табурета, стараясь сохранить шаткое равновесие и одновременно максимально отодвинуться от самого яростно коптящего огарка, чье пламя лизало воздух с мстительным шипением. — Па... пахнет интенсивно, – добавил он, снова шмыгнув носом и морщась, – Очень... землянисто. Прямо как... свежевскопанная грядка после дождя. Очень... натурально... Ужин, вопреки всем законам физики и здравого смысла, начался. Оророн, нервно сглотнув комок тревоги, размером с тот самый "Изумрудный Глаз", подал Ифе массивную деревянную ложку – единственную, не считая помешивальной палки для удобрений. — Попробуй... – голос его звучал напряженно-надеющим, как тетива лука перед выстрелом, – Это... это должно быть похоже на фазана. Только... вегетарианское. И... экологичное. С тыквой. В его глазах горел немой вопрос: "Хоть немного? Хоть отдаленно?" Ифа, взяв ложку с видом конкистадора, принимающего яд из рук вождя туземцев, мужественно зачерпнул порцию "Рагу Цветоперого Феникса". Он поднес ее ко рту с величавой медлительностью жреца, совершающего жертвоприношение. Ифа закрыл глаза – то ли для концентрации, то ли чтобы не видеть оранжевых вкраплений. И отправил ложку в рот. Что произошло дальше, было шедевром немого кино. Его лицо, обычно столь сдержанное, на миг исказила гримаса чистейшего, первозданного изумления, немедленно смешавшегося с бездонным ужасом. Брови взлетели к волосам, а губы сжались в тонкую белую ниточку. Он прожевал. Медленно. Очень медленно. Казалось, он разбирает вкус на молекулы, пытаясь найти хоть одну, знакомую по описанию "фазана". Глотание было мучительным, с заметным усилием, как будто он проталкивал в горло комок влажной глины. Наконец, он открыл глаза, в них читалась глубокая, философская скорбь. — Ммм... – произнес он, голос звучал приглушенно и с легкой хрипотцой, – Уникальный вкус. Очень... грунтовый. Напоминает... геологический разрез. — Он сделал паузу, глядя прямо на Оророна, — а ты уверен, бро, что этот твоя тыква... не была случайно частью фундамента твоей хижины? — Она росла у ручья! На солнечном месте! – горячо защищался Оророн, его щеки вспыхнули румянцем обиды под слоем сажи. Он сам решил попробовать свое творение, отчаянно надеясь, что Ифа просто не понимает высокой кухни. Зачерпнув полную ложку, он сунул ее в рот. Его лицо скривилось с такой силой, что казалось, вот-вот останется в таком положении навсегда. "Книга врала." — Пронеслось у него в голове с горечью разочарования, граничащего с предательством.ли тыквы. Он выплюнуть не мог – это было бы признанием полного краха. Он проглотил комок с выражением человека, принявшего яд ради науки. — Может, ручей был радиоактивный? – пробормотал Ифа, уже не пытаясь скрыть сарказм, и схватил свою глиняную кружку, сделав огромный, спасительный глоток воды. Но судьба, казалось, решила добить этот вечер окончательно. Треснутая кружка, не выдержав напора и, возможно, агрессивной среды "рагу", дала течь. Холодная струйка полилась Ифе прямо на уже пострадавшую от дыма и "фазана" рубашку. Этим мгновением слабости и отвлечения тут же воспользовался Какуку. Пернатый проказник, до этого лишь дрожащий под воротом одежды Ифы, словно почувствовав ослабление бдительности, совершил молниеносный бросок. Он стремительно прыгнул на стол, его коготки цокнули по дереву, и устремился прямиком к сияющему "Изумрудному Глазу Дракона" – единственному объекту на столе, сохранившему достоинство и аппетитный вид. — Нет-нет-нет, не смей! Какуку! — завопил Оророн с отчаянной тоской защитника святыни, забыв про приличия. Он ринулся наперерез, широко раскинув руки, чтобы заслонить объект садоводческого культа. — Хе-ей, бро, стой! – крикнул Ифа, инстинктивно вскинув руку, чтобы перехватить завриана, но лишь расплескал остатки воды из протекающей кружки. Хаос наступил мгновенно и с апломбом финального аккорда симфонии разрушения. Какуку, испуганный резким движением Ифы и грозным видом наступающего Оророна, отчаянно взмахнул крыльями. Первое мощное взмахивание пришлось прямо по самому яростно чадящему огарку. Тот, словно обиженный гоблин, кувыркнулся с подсвечника и шлепнулся прямо в миску с "Корнями Жизни, Отваренными в Росе Рассвета". Раздалось громкое, злобное шипение – пламя встретилось с переваренным пастернаком и слизью. Поднялось густое облако пара, смешанное с новыми клубами сажи, и в воздухе повис отвратительный, сладковато-горький запах горелого корнеплода и воска. Второй, не менее энергичный взмах крыла Какуку пришелся по кружке Ифы. Та, и без того пострадавшая, опрокинулась окончательно, выплеснув остатки воды прямо в миску с "Рагу Цветоперого Феникса". Раздалось жалобное бульканье. И без того сомнительное блюдо превратилось в унылое, залитое водой месиво, напоминающее болотные отложения. "Романтический центр" вечера, величественный кочан капусты сорта "Изумрудный Глаз Дракона", подкошенный паникой Какуку, с грохотом свалился с тарелки и покатился по неровному земляному полу, как мяч, пущенный нерадивым ребенком. Какуку, ликуя и оглашая хижину победными криками, пустился вдогонку за своим блестящим трофеем, превратив капусту в импровизированный мяч. Ифа, забыв про мокрую рубашку и вкус геологического разреза во рту, инстинктивно схватил ближайшую тряпку (оказавшуюся, к несчастью, промасленной тряпицей для чистки инструментов) и бросился тушить тлеющие, шипящие остатки "Корней Жизни" и пропитанный воском стол. Его движения были резкими, паническими. Оророн же, забыв про огонь и дым, ринулся в погоню за Какуку, безуспешно пытаясь отобрать у ликующего завриана его блестящую добычу. — Отдай! Нечестивая птица! Это искусство! – кричал он, спотыкаясь о табуреты в дымной мгле, пока Какуку, гордо восседая на покатившемся кочане, как на драгоценном троне, заливисто высмеивал всю эту ужасную ситуацию. В центре хижины, среди клубов дыма и пара, шипения тлеющей органики и ликующих воплей Какуку, стоял стол. Стол, покрытый водой, горелым пастернаком, размокшей капустой, расплавленным воском и слезами несбывшихся надежд. Планы Оророна на Идеальный Вечер лежали в руинах, разбитые крыльями одного маленького, но очень эффективного завриана. Идеал оказался хрупким, как треснувшая глиняная кружка. Но где-то сквозь чад и хаос, сквозь запах гари и горечи, едва уловимо, витал другой аромат – смешанный запах земли, лекарств, пота и чего-то неуловимо своего, родного... Романтическая атмосфера, та самая, которую Оророн пытался выковать из сальных огарков, капусты и слепой веры в пыльный фолиант, испарилась. Она растворилась в задымленном воздухе хижины с такой стремительностью, что даже дым от свечей показался ей ленивым. Не растаяла, не ушла тихо – она была буквально сметена, растоптана, развеяна в прах хаотичным вихрем перьев Какуку, шипением горелого пастернака и ледяным потоком воды из треснутой кружки и оставила после себя не эфирное послевкусие, а тяжелое, осязаемое наследие катастрофы. Воздух был теперь густым коктейлем ароматов, каждый из которых кричал о провале. Едкий, въедливый запах гари: Горелого воска, обугленных кусочков "Корней Жизни", тлеющей древесины стола, пропитанной жиром и сажей. Он щипал глаза, першил в горле, навязчиво цеплялся за одежду и волосы, напоминая о пламени, вышедшем из-под контроля. Тошнотворно-сладковатый дух горелого овоща: Пастернак, переваренный до состояния слизи, а затем поджаренный открытым пламенем, излучал амбре, напоминающее подгоревшую патоку, смешанную с запахом сырого подвала. Это был памятник кулинарной авантюре, возведенный на костях "вегетарианского фазана". Тяжелый, влажный смрад размокшей капусты и земли: "Рагу Цветоперого Феникса", превратившееся в болотную жижу после атаки кружки Ифы, испускало запах сырого компоста и гниющих водорослей. Этот аромат смешивался с пылью, поднятой с земляного пола катающимся кочаном, создавая ощущение, будто ужин происходил не в хижине, а на дне пересохшего пруда. И, наконец, самый неосязаемый, но самый гнетущий – запах Поражения. Он не имел конкретного физического источника. Он витал в самой тишине, наступившей после краткого хаоса. Он был в потухшем, беспомощном взгляде Оророна, остановившегося посреди погони за Какуку и смотрящего на залитый, закопченный стол. Он был в усталом вздохе Ифы, вытиравшего тряпкой уже не только стол, но и мокрое пятно на рубашке. Он был в ликующем, но одиноком крике Какуку из дальнего угла, где завриан торжествующе восседал на своем зеленом троне. Это был аромат пыльных грез, растоптанных когтистой лапой реальности; запах титанических усилий, обращенных в комический фарс; тяжелое, горьковатое благоухание разбитых надежд на Идеал. Оророн стоял, опустив руки. Его синяя рубашка была испачкана сажей, пеплом и какими-то непонятными зелеными разводами. Взгляд его скользил по апокалиптическому пейзажу стола: луже воды с плавающими обломками капусты, черной, дымящейся массе бывших "корней жизни", опрокинутым и окончательно потухшим огаркам, похожим на обгоревшие кости, и одинокой ложке, торчащей из размокшего "рагу" как надгробный памятник. Где-то в глубине души еще тлел уголек упрямства ("Я все равно сделаю! План Б!"). Но сейчас он был подавлен грузом стыда и абсурдности происшедшего. Его пышные мечты о хрустальных люстрах и фазанах под соусом из шампанского окончательно рухнули, осев слоем пепла на поверхности унылой реальности в виде глиняных кружек и тушеной капусты...План Б: Закат на Утесе Вечности
Следующее утро застало хижину все еще пропахшей призраками вчерашнего апокалипсиса – но Оророн встретил его с подозрительным блеском в глазах и пыльным фолиантом в руках. Пепел на столе? Пятно от "рагу" на полу? Какуку, всё же доедающий капусту-искусство в углу? Все это было лишь фоном для нового Эпического Замысла. — Книга говорит, – заявил Оророн торжественно, с интонацией пророка, возвещающего истину, тыча пальцем в очередную страницу, где пыль веков смешалась с крошками вчерашних "крекеров для завриан". Он распахнул тяжелый том с таким треском, что Какуку вздрогнул и уронил капустный лист. — Вот! Смотри! Он поднес книгу чуть ли не к носу Ифы, демонстрируя новую, чуть менее потрепанную, но все же покрытую легкой паутиной времени страницу. На ней красовалась идиллическая гравюра, исполненная с таким мастерством, что казалось, вот-вот услышишь шелест нарисованного ветерка и почувствуешь тепло нарисованного солнца. Двое: он и она. Облаченные в струящиеся наряды, которые развевались на невидимом бризе. Они стояли на вершине Утеса Вечности (так гласила подпись) – гладкой, отполированной ветрами и временем скальной площадке, парящей над бескрайними, розовеющими в лучах заката просторами. Их силуэты были залиты золотым, почти божественным светом. Руки их были сплетены с такой нежностью, что казалось, они срослись в единое целое. Взгляды, полные немой глубины и понимания, были устремлены в бескрайние дали, где небо целовало землю в огненном поцелуе заходящего солнца. И подпись, выведенная тем же витиеватым шрифтом: "Созерцание заката вместе открывает сердца и укрепляет узы сильнее стали. Момент чистой гармонии с миром и друг с другом". Ифа, взглянув сначала на иллюстрацию, а затем на решительное, озаренное новой надеждой лицо Оророна, вздохнул. Вздохнул так глубоко, так полной грудью, что его грудь заметно поднялась, а воздух вышел долгим, почти стонущим звуком. Этот вздох был столь мощным, что Какуку на его шляпе едва удержался, отчаянно захлопав крыльями и вцепившись коготками в шляпу с силой. Молчание Ифы было красноречивее любой тирады. В его бирюзовых глазах промелькнула целая гамма чувств: глубокое сомнение (особенно после вчерашнего "фазана" и огненного финала), усталая покорность судьбе (или скорее, упрямству Оророна), острая тревога (Утес Вечности? Звучало... высоко. И ветрено), и крошечная искорка чего-то, что могло быть теплом или предчувствием нового кошмара. Но протестовать было бесполезно. Оророн смотрел на него с пылом крестоносца, увидевшего Святую Землю. Ифа просто молча повернулся и направился к своему походному рюкзаку – верному спутнику ветеринара, видавшему и не такие приключения. Процесс сборов был неспешным, методичным и исполненным глубокого практического пессимизма. Ифа вытряхнул из рюкзака остатки кореньев для больных ящеров и пустые флаконы от микстур. Затем начал укладывать вещи с тщательностью сапера, готовящегося к минному полю: 1. Вода: Не одна фляжка, а целых два больших, туго набитых бурдюка из толстой воловьей кожи. — Обезвоживание, – пробормотал он себе под нос, – это не романтично. Или если Какуку решит устроить фонтанаду от восторга или ужаса. 2. Съедобные крекеры для завриан: Три пачки. Хрустящие, серо-коричневые плитки, пахнущие сушеными водорослями и витаминами. Две из них Ифа положил в специальный наружный карман на молнии. "Чистый подкуп, – пояснил он мысленно, бросая взгляд на пернатого нарушителя спокойствия, который с интересом следил за процессом, – чтобы удержать его от попыток спрыгнуть с Утеса Вечности за "сияющим жучком" или утащить мои носки." Третья пачка – неприкосновенный запас на обратную дорогу или для приманивания сбежавшего Какуку. 3. Аптечка: Не просто маленькая коробочка с пластырем. Увеличенная. Набитая до отказа: бинты разной ширины, продезинфицирующая жгучая жидкость (пахнущая так, что слезятся глаза), мазь от ушибов и растяжений (и от раздражения после контакта с ядовитым плющом натланских утесов), эластичный бинт ("На случай если кто-то подвернет ногу, пытаясь принять поэтическую позу на скользком камне"), стимулирующие соли ("От солнечного удара или шока от "красоты""), пинцет ("Для заноз или если Какуку в нос засунет крекер"), и даже маленькая шина ("Надеюсь, не понадобится. Но Утес Вечности... звучит эпично. Эпично значит рискованно."). 4. Плотный плащ: Не просто от дождя. Прочный, промасленный, с капюшоном на шнурке. "На случай дождя, – мысленно перечислил Ифа, укладывая плащ сверху, – ...или пронизывающего ветра на высоте. Или внезапного града. Или падения с утеса... ну, чтобы не разбиться полностью." Практичность превыше эстетики. 5. Огнетушитель: Маленький, ручной, ярко-красный цилиндр. Ифа взял его с особым, почти ритуальным чувством. — На всякий пожарный, – пробормотал он, ловя недоуменный взгляд Оророна. – Ты же помнишь вчерашнюю... "атмосферу"? А тут открытое пламя заката, сухая трава на утесе, Какуку с его непредсказуемыми реакциями на красивое... Он не стал продолжать. Оророн все равно не понял бы, его взгляд снова был прикован к книжной гравюре. 6. Кусок прочной веревки: Длиной метра три, толщиной в палец, из крученого льна. Ифа аккуратно свернул ее бухтой и прикрепил сбоку рюкзака. — Для страховки, – объяснил он вслух, на этот раз обращаясь к Оророну, который оторвался от книги. – Если край утеса окажется скользким. Или если камни шаткие." Он сделал паузу, глядя на Какуку, который теперь пытался стащить уголок крекерной пачки из наружного кармана. — ...Или чтобы привязать Какуку к чему-нибудь тяжелому и нелетающему, если что. Рюкзак, набитый до отказа практицизмом и предчувствием беды, громоздился на полу. Оророн смотрел на него с легким недоумением (огнетушитель? веревка? две фляги воды на пару часов?), но энтузиазм его не угас. Он уверенно кивнул, как полководец, видящий, что войска снаряжены. — Отлично! – провозгласил он. — Красота ждет! Узы крепче стали! В его голосе звучала непоколебимая вера в книгу, закат и собственную способность подарить Идеал. Ифа лишь потяжелевший рюкзак взвалил на плечи, поправил Какуку (который теперь кричал: "Бро, не сходи с ума!") и взглянул на дверь, за которой маячил "Путь Героя к Красоте". Путь, судя по снаряжению, больше напоминал экспедицию по выживанию в диких землях безумия. Но что поделать? Любовь, как и героизм, требует жертв. Книга изображала путь к Идеалу как легкую прогулку по цветущему лугу, где влюбленные томно беседуют под пение птиц. Реальность же, как и следовало ожидать после вчерашнего "ужина при свечах", приготовила для Оророна, Ифы и их пернатого компаньона полноценный квест на выживание уровня "Экстрим". Каждый шаг был вызовом, каждое препятствие – насмешкой над гравюрой из фолианта. Крутой подъем начался сразу за пару десятков метров от дома. Тропинка, больше похожая на козью тропу, вилась серпантином вверх по голому, выжженному солнцем склону. Камни, нагретые до состояния сковородки, жгли подошвы даже через толстую кожу сапог. Натланское солнце висело в зените не диском, а раскаленным белым шаром, безжалостным и всевидящим. Оно выжигало все тени, превращая воздух над склоном в дрожащее марево. Оно било по голове физически ощутимыми волнами тепла. Пыль. Ее было не просто много – она была стихией. Поднимаемая их же шагами и редкими порывами горячего ветра, она висела рыжей пеленой. Она лезла в нос, забивая ноздри едкой смесью глины и перегноя. Она скрипела на зубах при каждом вдохе. Она оседала на ресницах, превращая мир в рыжую мглу. Оророн вытирал пот со лба рукой, оставляя грязные полосы, а его синяя рубашка (снова выстиранная!) прилипла к спине темным, мокрым пятном, напоминавшим контур рюкзака. Ифа шел молча, сосредоточенно, как шахтер, спускающийся в забой. Его лицо, обычно смуглое, приобрело насыщенный цвет спелого, чуть ли не перезревшего баклажана. Пот ручьями стекал по вискам и шее. Он выругался. Только четыре раза за весь подъем. Для Ифы, человека сдержанного, это был несомненный прогресс! Каждое ругательство было коротким, резким, как удар кинжалом, и адресованным исключительно солнцу, пыли и концепции "романтических прогулок" вообще. — Книга... врала... про... бриз... – выдохнул он на одном из особо крутых участков, цепляясь за выступ скалы. Какуку на плече Ифы был живым воплощением страдания. Его перья слиплись от пота и пыли. Он ныл непрерывно, монотонно, как заведенный: "Оророн бро... Придурок..." Периодически он тряс головой, пытаясь сбросить пыль, и безуспешно пытался спрятаться под воротник рубашки Ифы, который мгновенно промок насквозь.***
Они добрались до середины подъема, где тропа ненадолго выходила на небольшое плато, обещая передышку. Ифа уже начал ронять рюкзак, мечтая о глотке воды и минуте в тени. Небо почернело. Не постепенно, не с предупредительными тучами. Буквально за пару минут, как это бывает в июльский жаркий вечер. Густая, чернильная тьма накрыла склон, как будто кто-то вылил гигантскую бочку туши. Загрохотал гром, не предупреждающий, а злобный, прямо над головой. И хлынул ливень. Не дождь. Именно ливень библейских масштабов. Вода обрушилась стеной, крупные, холодные капли, размером с горошину, били по коже, как камни. Видимость упала до нуля. Тропа под ногами мгновенно превратилась в бурлящую реку грязи и мелких камней. Они поскользнулись. Одновременно. Оророн шлепнулся в грязь на спину с громким "Уф!". Ифа, пытаясь удержать равновесие и рюкзак, поехал вниз на колене и локте, измазавшись по пояс. Они вымокли до нитки за секунды. Вода холодными струями затекала за воротники, в рукава, в сапоги. Плащ Ифы, гордо уложенный сверху рюкзака, оказался полезен ровно настолько, чтобы прикрыть сам рюкзак от самого сильного потока. Ифа накинул его на рюкзак и затянул шнурки капюшона под ним, спасая хотя бы крекеры и аптечку. Сам он был предоставлен стихии. Какуку, промокший до последнего пера и совершенно недовольный, взвизгнул от ледяной воды и в панике забился прямо под рубашку Ифы, прижимаясь холодным, дрожащим комочком к его животу. Оттуда доносилось непрерывное, истеричное бормотание, которое различить было трудно.***
Почти у цели, когда Утес Вечности уже маячил в просвете туч как манящая, но мокрая громада, их путь решительно преградила стая. Не кроликов или безобидных птичек. Территориальные юмказавры. Зеленые, пушистые, размером на треть выше человека, с маленькими, но злыми глазками-бусинками. Они шипели, как неисправные паровозы, показывая ряды острых, конических зубов. Их мощные лапы били по мокрой земле, разбрызгивая грязь. Самец, крупнее других, с гребнем из колючих чешуй на спине, выступил вперед. Он фыркал и грозно бил лапой выбивая грязные брызги. Его взгляд был сосредоточен, оценивающ и явно недружелюбен. Книга, разумеется, умалчивала о романтике в столь тесном окружении агрессивных завров среднего калибра, и даже сам Ифа сейчас вряд ли мог задавить просто своим авторитетом, потому как эти ребята, казалось, были вообще не тронуты ветеринаром когда-либо. Оророн, вспомнив о своей славе Героя и прочитанном трактате по психологии заврианов, решил применить "Устрашающее Присутствие" (глава 7: "Доминирование через Осанку и Звук"). Он выпрямился во весь свой немалый рост (несмотря на грязь на спине), расправил плечи (с мокрой рубашкой, липнущей к телу), набрал побольше воздуха в грудь (вдохнув при этом изрядное количество дождевой воды) и **издал низкий, протяжный рык, вызвав у Ифы позднее зажигание и изумленное выражение лица — "придурок". Звук получился скорее хриплым и влажным, чем устрашающим, но Оророн вложил в него всю свою решимость. Юмказавры... замерли. На мгновение. Главный самец наклонил голову, его глаза сузились. Казалось, он внимательно изучает странное, мокрое, грязное и рычащее существо. Затем он сделал шаг вперед... фыркнул... и с явным любопытством подтянул морду к мокрым, глиняным сапогам Оророна! Как цыпленок клюет зерно. За ним потянулись и другие молодые особи, явно заинтересованные необычным "камнем". — Они... не впечатлены, – сухо констатировал Ифа, уже доставая из специального кармана рюкзака две заветные пачки крекеров для завриан. Он даже не стал ждать развития событий. — Дипломатия подкрепления, глава 1: "Отвлечение Лакомством", – пробормотал он, резко разорвав упаковку. Хруст был магическим. Головы юмказавров повернулись к источнику звука и запаха печенья синхронно. Главный самец забыл про сапог. Ифа подкинул горсть крекеров в сторону от тропы, подальше от Утеса. Серо-коричневые плитки рассыпались по мокрой траве. Рык, фырканье и шипение моментально сменились азартным визгом и топотом лап. юмказавры ринулись к угощению, сбивая друг друга с ног и огрызаясь. — Валим отсюда, бро, – шикнул Ифа, хватая за руку ошеломленного Оророна (все еще смотрящего на свой сапог с выражением глубокой обиды). Они бросились вперед, поскальзываясь в грязи, спотыкаясь о камни, теряя остатки достоинства и сухие участки одежды, но стремительно ретируясь в сторону спасительного Утеса, пока юмказавры выясняли, кому достанется больший кусок вкусного печенья. Какуку, высунув мордочку из-под рубашки на звук хруста, прокричал: "Нье-ех, Какуку любит печенье!" Но его голос потонул в гвалте драки заврианов и шуме дождя. "Утес Вечности", или то, что Оророн так называл, был перед ними. Мокрый, скользкий, окутанный туманом и холодным ветром. Никакого золотого света. Никаких парящих площадок. Только сырая скала и бескрайние серые просторы промокшего мира под хмурым небом. Оророн уставился на это величественное, но абсолютно не соответствующее гравюре зрелище. Его рубашка липла, сапог был в юмказавровой слюне, а сердце... сердце сжималось от предчувствия нового провала. Но отступать было поздно. Красота, как и узы крепче стали, ждала. Где-то там. Под дождем. Когда они, наконец, доползли до вершины Утеса Вечности, это был не триумфальный восход героев на Олимп, а жалкое, спотыкающееся, хлюпающее прибытие двух утомленных путников и одного вечно голодного завриана. Они оставили за собой след из грязевых брызг, размокших надежд и проклятий Какуку. Каждый шаг отдавался глухим хлюпаньем в промокших сапогах, а их одежда тяжело обвисала, насквозь пропитанная холодной влагой и глиной. Они рухнули на мокрые камни не из благоговения, а от полного истощения. А закат... Закат действительно был великолепен. Огненный шар, казалось, раскалился докрасна от последнего усилия перед погружением в ночь. Он тонул в безбрежном море облаков, раздутых, как паруса гигантских кораблей, окрашенных в неистовые оттенки: багрянец расплавленного железа, золото королевской казны, пурпур спелых слив. Этот фантасмагорический свет заливал мокрые скалы, превращая их в рубины, аметисты и расплавленное золото. Казалось, сам воздух искрился и горел. Ветер, неистовый и холодный, выл между скал, словно разгневанный дух гор, выбивая последние капли дождя из их спутанных волос и заставляя одежду трепетать, как паруса в шторм. Вид действительно захватывал дух – бездна под ногами, уходящая в лиловые сумерки, бескрайнее небо, объятое огнем, и ощущение парения над всем миром. Если бы не одно "но". А точнее, целый вагон "но", начиная от промокшей до костей одежды и заканчивая непрекращающимся нытьем Какуку. Оророн, вдохновленный все тем же видом и отчаянно цепляясь за остатки Плана Б, вытер ладонью полосу грязи со щеки (оставив лишь размазанный след). Он вдохнул полной грудью (и немедленно закашлялся от холодного ветра). — Вот он!" – провозгласил он хрипло, срывающимся голосом. – — Момент! Момент истины! Он решительно шагнул к самому краю утеса, где камень обрывался в пугающую, залитую багрянцем бездну. Ифа инстинктивно впился пальцами в его пояс, крепко, как якорь. — Осторожно! – вырвалось у него, голос сорванный от напряжения и ветра. Оророн игнорировал предостережение и дискомфорт. Он попытался воспроизвести позу с заветной картинки: встал боком к Ифе, выпрямив спину, подняв подбородок (пытаясь придать лицу гордый, задумчивый профиль – получилось скорее напряженно-страдальческое из-за холода и крошек, которые вот-вот посыпятся). Его правая рука дрогнувшей кистью величественно простерлась к заходящему солнцу, как будто он собирался принять этот огненный шар в дар или благословить его уход. — Слияние душ! – прокричал он навстречу ветру, пытаясь перекрыть его вой. — Перед лицом вечности и... эээ... природного величия! Чистая гармония! Его голос, полный пафоса, внезапно сорвался на визгливую ноту, когда особенно сильный порыв ветра рванул его вперед, к краю. Он закачался, отчаянно замахал руками, пытаясь удержать равновесие. Ифа вцепился в его пояс мертвой хваткой, втягивая его назад с силой, достаточной, чтобы сдвинуть с места упрямого завриана. — Слияние с грязью и риском падения с высоты в триста локтей – это да, гармония полная, – пробурчал он сквозь стучащие зубы. Холод пронизывал его до костей, мурашки бежали по спине. Он одной рукой продолжал держать Оророна, а другой судорожно полез в боковой карман рюкзака, доставая помятые, слегка размокшие по углам крекеры. — Души, бро, подождут. А вот желудок... желудок требует немедленного слияния с калориями. Он сунул крекер себе в рот, с трудом разжевывая замерзшими челюстями. — И, пожалуйста, умоляю тебя всеми богами Натлана, отойди от края. Моя клиника сегодня не принимает пациентов с переломами позвоночника и размазанными по скалам амбициями. И у меня кончились обезболивающие. Какуку, почуяв знакомый, спасительный запах еды сквозь запах ветра и влаги, мгновенно оживился. Он выбрался из-под полу мокрой рубашки Ифы, где отсиживался, взгромоздился на мокрую, спутанную гриву волос Оророна (как на удобный, хотя и неустойчивый постамент) и с радостным клекотом "То-то, бро!" принялся с аппетитом поглощать предложенный Ифой крекер. Он откусывал большие куски, громко чавкая, а крошки сыпались дождем: застревали в мокрых прядях волос Оророна, прилипали к его вискам и щекам, скатывались за воротник мокрой рубашки, вызывая мурашки и нервные подергивания. Оророн опустил руку. Величественный жест увял, как подмороженный цветок. Величие момента испарилось с той же скоростью, с какой вода исчезает с раскаленных камней пустыни. Он стоял на краю величественного Утеса, залитый огнем заката, но чувствовал себя не героем гравюры, а... промокшим, перепачканным грязью и крошками, абсолютно глупым щенком. Щенком, которого только что окатили ледяной водой из ведра реальности и еще и обсыпали сухарями для всеобщего посмешища. Разочарование, горькое, острое, как укус морозного ветра, сжало его горло тугой, болезненной колючей лентой. Глаза непроизвольно защемило. Он отвернулся от ослепительного солнца, не в силах больше смотреть на этот недостижимый идеал. "Опять, – пронеслось в его голове, гулко и пусто. — всё испортил. Снова. До тла." Идеал оказался не просто хрупким. Он оказался несовместимым с реальностью, в которой существовали грязь, ветер, голодные заврианы и промокшие до нитки сапоги. Надежда, тлеющая с утра, погасла окончательно, оставив лишь пепел стыда и ощущение собственной нелепости. Багрянец на небе начал тускнеть, уступая место глубоким синим и фиолетовым тонам ночи. Ветер не стихал, а лишь набирал силу, вытягивая последнее тепло из их измученных тел. На вершине Утеса Вечности, среди величественной красоты заката, стояли двое промокших, замерзших, перепачканных людей и один довольный завриан с крошками на клюве. Гармония с миром? Пожалуй. Только гармония эта была холодной, мокрой и очень, очень далекой от книжной картинки.План В (?) Прозрение среди крошек
Молчание повисло над мокрым утесом. Оно было тяжелее самого мокрого плаща Ифы, гуще дыма от сальных огарков, плотнее натланской грязи. Его давило невидимой плитой на плечи, заставляя опускать головы. Только вой ветра, казалось, подчеркивал эту гнетущую тишину, завывая в расщелинах, как насмешливый хор духов. Оророн уставился на свои сапоги. Они были покрыты слоем липкой, густой натланской грязи цвета запекшейся ржавчины и заплесневелой охры. Грязь заполнила каждую складку кожи, каждую трещинку подошвы, намертво приклеив к ним травинки, мелкие камешки и, кажется, пару отчаянных муравьев. Он не смел поднять взгляд. Не смел встретиться глазами с Ифой. Стыд сжигал его изнутри, раскаленным шлаком, горячее любого закатного солнца. Он хотел подарить ему что-то прекрасное, возвышенное, незабываемое – сияющий миг из пыльного фолианта. А что получил?Фарс. Дымящиеся руины ужина, липкую грязь по колено, вонь горелых овощей, испуганного Какуку на голове как живой, пернатый символ провала. Книги врали. Все. До последней страницы. Он был безнадежен. Неуклюжий, нелепый мечтатель, пытающийся выжать романтику из капусты и сальных огарков. "Может, Ифа уже пожалел? – пронеслось в голове, холодной змейкой. — Пожалел, что связал жизнь с тем, кто не может отличить фазана от фундамента хижины и Утес Вечности от ловушки для промокших идиотов..." — Знаешь, Оророн... – голос Ифы прозвучал неожиданно. Не усталый, не раздраженный, не саркастичный. Мягко. Тепло, как мёд. Он перекрыл вой ветра, не повышая тона, просто наполнив звук тихой, неподдельной... нежностью? Оророн вздрогнул, но взгляда все еще не поднял. Перед ним появилась половинка крекера для завриан. Не целая, не свежая – помятая, чуть размокшая по краю. Ифа протягивал ее просто, без церемоний. Их пальцы, покрытые той же ржаво-охристой грязью, что и сапоги, коснулись на мгновение. Грязь была липкой, холодной, но прикосновение – неожиданно твердым и настоящим. — ...Ты помнишь прошлый вторник? – спросил Ифа, его бирюзовые глаза, казалось, ловят отблеск угасающего заката где-то в глубине отчаяния Оророна. Оророн мрачно кивнул, уставившись на эту помятую половинку крекера, как на ключ от загадки. Вторник. Обычный, ничем не примечательный вторник. Он принес Ифе баночку. Небольшую, стеклянную, тщательно запечатанную воском. Новый мед. С дикой тли, что гнездилась на дальнем склоне, где цвели незнакомые Оророну цветы. Он заметил, как Ифа потирает виски после долгой, изматывающей операции – пытался спасти новорожденного завриана с врожденным дефектом крыла. Лицо Ифы было серым от усталости, глаза запавшими. Ничего не сказав, Оророн просто пришел вечером и протянул баночку. — От тли, – пробормотал, — Говорят... согревает. Они сидели потом на скрипучих, неровных ступеньках хижины Оророна. Солнце клонилось к закату, но не багровое, не золотое – теплое, медовое. Оророн, волнуясь, рассказывал о нашествии жуков-листоедов на его капустные грядки. Жестикулировал, показывал размеры вредителей, ворчал на их наглость. Ифа... Ифа слушал. Не перебивая. Кивал. Иногда задавал вопрос: "И что ты сделал?" или "А тли твои тоже пострадали?" Его глаза, такие усталые еще час назад, постепенно смягчались. Уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке. А потом... потом его голова просто склонилась. Тихо. Незаметно. И легла на плечо Оророна. Теплая, тяжелая. Ифа заснул. Спокойно. Глубоко. С легким посапыванием. Сад вокруг них погружался в вечерние тени. Жуки-листоеды мирно жужжали в листве. Пахло землей, теплой древесиной ступенек, сладковатым дымком из печной трубы и тем самым медом из открытой баночки. Никаких сотен свечей. Никаких драматичных утесов. Никаких фазанов. Только скрип ступенек под их весом. Только тишина, нарушаемая жужжанием и ровным дыханием спящего. Только мед. И этот доверительный, невероятно важный вес головы Ифы на его плече. Вес доверия. Вес усталости, которую можно оставить здесь, в безопасности. Вес их обычной, простой, лишенной позолоты фолиантов жизни. Оророн замер. Дыхание перехватило. Он смотрел на помятую половинку крекера в своей грязной руке. На грязь на сапогах. На бескрайние сине-фиолетовые сумерки над Утесом Вечности. А в голове... в голове ярче любого заката горела картинка: теплые ступеньки, мед, скрип дерева, жужжание жуков, и мирно посапывающая голова самого важного человека в его мире на его плече. Романтика... Она была не в книжках. Она была здесь. В этом. В простом. В настоящем. В крекере, протянутом грязной рукой в холодном ветру на краю утеса. Какуку, воспользовавшись замешательством, ловко выхватил крекер из ослабевших пальцев Оророна и с торжествующим клекотом умчался его доедать. Но Оророн уже не обращал внимания. Он медленно поднял глаза. И встретился взглядом с Ифой. В бирюзовых глазах не было ни упрека, ни насмешки. Только тепло. Знакомое тепло. То самое, что согревало лучше любого меда. То самое, ради которого все и затевалось. — А?... – только и смог выдавить Оророн, голос сорвался на шепот. — Это, – Ифа сдвинулся ближе по мокрому камню. Их промокшие до нитки плечи соприкоснулись. Через слои мокрой ткани передалась дрожь от холода, но почти сразу – странным, упрямым образом – пробежала волна тепла. Глубже, чем от огня. Тепла близости. – Это и было идеально. Он сделал паузу, его слова падали четко, перекрывая завывания ветра, как камни в тихую воду. — Наше идеально. Не картинка из пыльного фолианта твоей бабки. Не фазан под соусом из шампанского, который мы все равно не смогли бы распробовать. Не вид с этого проклятого утеса, ради которого надо пройти квест выживания уровня "Бездна" Его рука нашла руку Оророна под слоем грязи и мокрой ткани, сжала ее крепко, уверенно. — Нам не нужны замки из воздуха, бро. Нам нужны...вот эти вот. — он качнул головой, взгляд его скользнул по грязным сапогам, по крошкам в волосах Оророна, по Какуку, вытирающему клюв о его штанину. — даже если "эти вот" – это грязь по самые уши, крекеры на голове вместо диадемы, и этот пернатый попрошайка, клянчащий "еще один". Какуку, услышав волшебное сочетание "еще один", взметнулся с ликующим криком "Еще один, бро!" и радостно клюнул Ифу в мочку уха, оставив легкую влажную отметину. Оророн поднял глаза. Медленно. Преодолевая последние сантиметры стыда. Ифа смотрел на него. Не с насмешкой. Не с той жалостью, от которой сжимается сердце. С теплотой, которая растапливала лед в жилах лучше любого огня. С нежностью, от которой перехватывало дыхание. С таким пониманием, что казалось – Ифа видит его расколотую душу всю, до самой сердцевины, со всеми нелепыми мечтами и провалами, и... принимает. В этих бирюзовых глубинах, подсвеченных последним багрянцем заката, не было и тени разочарования. Там было полное, безоговорочное принятие. И любовь. Настоящая. Живая. Не выдуманная писакой для фолиантов. Та, что дышит, пахнет грязью и лекарствами, смеется и ноет, как Какуку. — Но... но я хотел... – начал было Оророн, голос сорвался, комок в горле начал таять, сменяясь чем-то новым, теплым, незнакомо-радостным, что пульсировало где-то под ребрами. Он хотел сказать "сделать идеально", "подарить сказку", но слова казались вдруг пустыми и ненужными. — Ты хотел сделать мне приятно! — Ифа перебил его, легко, без раздражения. Усмешка тронула его губы, добрая, знакомая. Он поднял руку, аккуратно стряхнул с всклокоченных, мокрых волос Оророна застрявшую крошку крекера, — И ты сделал! – его голос зазвучал убежденно, весело. — Сегодня было... незабываемо! Честное слово. Весело. Хаотично. Настояще. Реально. Он ткнул пальцем в грудь Оророна. — Как и ты. Перестань пытаться быть кем-то другим, кем тебя нарисовали в книжках. Ты – мой чудаковатый, упрямый, помешанный на капусте герой. — Ифа засмеялся, и в смехе этом звенела нежность. — Который готов ради меня лезть на утесы, названные Вечностью, кормить меня подозрительной тыквой, пахнущей фундаментом, и тушить пожары, устроенные пернатым террористом. Он наклонился чуть ближе, глаза сияли. — И знаешь что? Мне это нравится. Безумно. Больше, чем самое дорогое шампанское во всем Фонтейне. Больше, чем все гравюры мира. Какуку, почувствовав прилив теплых эмоций (или просто решив напомнить о себе), громко, пронзительно выкрикнул: "Бро, ты не представляешь, как я люблю Оророна! Он придурок!" – и ткнулся теплым, чуть шершавым клювом в его мокрые виски, как будто ставя печать одобрения. Оророн посмотрел вниз. На их руки. Пальцы сплелись, неидеально, перепачканные натланской глиной цвета ржавчины, но – крепко. Он поднял взгляд. На Ифу. Улыбающегося, мокрого, с грязью, размазанной по скуле, как боевая раскраска жизнерадостного дикаря. На Какуку, с деловым видом выуживающего что-то невидимое у него за ухом. Он окинул взглядом багровеющие, угасающие полосы неба, свои сапоги, утопавшие в грязи, как памятники упорству, крошки крекера, украшавшие его колени, как звезды на ночном небе их личной вселенной. И внезапно рассмеялся. Громко. От души. От самого живота. Звонко и свободно, как давно не смеялся. Чувствуя, как тяжеленная плита нелепых ожиданий, навязанных позолоченными страницами, с грохотом спадает с его плеч. Разбиваясь вдребезги о мокрые камни "Утеса Вечности" и растворяясь в свисте ветра. На смену приходила легкость. Огромная, светлая, как это небо после дождя. — Значит... – продолжая смеяться, выдохнул он, – пикник с размокшими крекерами и реальной угрозой быть сброшенным стаей очарованных заврианов... это у нас нормально? Ифа рассмеялся в ответ. Его смех слился с оророновым, заполнив пространство между скал теплом и жизнью. Глаза его сияли ярче любого закатного светила, отражая последние алые лучи. — Это идеально, бро! – прокричал он навстречу ветру и надвигающейся ночи, — Особенно если в финале есть теплая хижина с печкой-кормилицей, куча сухих, хоть и помятых, одежд... Он снова сжал руку Оророна, его взгляд стал мягким, обещающим. — ...и возможность согреться. Вместе. Без свечей. Без фазанов. Без твоих тупых книг. Просто... мы. Грязные, усталые, счастливые.***
Спуск, как ни странно, прошел легче. Физически – вряд ли: тропа оставалась скользкой от дождя, камни – коварными, а темнота сгущалась синими бархатными волнами, пряча ямы и корни. Но души их были легче. Настолько легче, что каждая лужа казалась не препятствием, а поводом для дурацкого прыжка, каждое спотыкание – не катастрофой, а началом нового смешного воспоминания. Они шли рядом, рука в руке, не разжимая пальцев, сплетенных теперь не от страха падения, а от простого, теплого желания быть рядом. Их ладони, все еще липкие от грязи, передавали не дрожь, а спокойный, ровный ток понимания. Они спотыкались в темноте, то один, то другой, и вместо ругательств или стонов раздавался смех. Звонкий, заразительный, освобожденный. Смех над собственной неуклюжестью, над абсурдностью дня, над тем, как Оророн сел в лужу с королевским видом, а Ифа, пытаясь его поднять, поехал следом. Даже Какуку, летевший впереди как некий пернатый авангард, не освещал путь (его розовый пух был милым, но совершенно бесполезным в наступающей темноте), зато комментировал каждое их движение: "Ууупс! Ну и падение, бро!" Его писклявые реплики лишь подливали масла в огонь их веселья. Над ними, на темнеющем бархате неба, один за другим загорались звезды. Сначала робкие искорки, потом – целые россыпи холодного, чистого серебра. Они мерцали, подмигивая промокшим путникам, будто говоря: "Видели мы ваши "идеальные закаты". А вот это – настоящее. Тишина. Глубина. И ваши смеющиеся голоса внизу." Романтический Утес Вечности с его глянцевой, невозможной картинкой остался далеко позади и где-то высоко, погруженный в ночь и забвение. А впереди, внизу у подножия холма, маячила их цель. Уютная, скрипучая хижина Оророна. В ее маленьких запыленных окошках еще не горел свет, но они знали: там ждет настоящее. Их настоящее "первое свидание". То, что не требовало инструкций. То, что уже началось – в сплетенных руках, в общем смехе, в ощущении пути, пройденного вместе, пусть и через грязь. Там ждал простой ужин (наверное, яичница или просто хлеб с тем самым медом), треск дров в печке-кормилице, сухая, пусть и помятая одежда, тепло, пробивающееся сквозь промозглую сырость. Воздух будет пропахнуть родной землей с грядок, мокрой шерстью Какуку, который тут же устроится сушиться у огня, и чем-то неуловимо своим. Абсолютно, безнадежно их собственным. Оророн шел, чувствуя под ногами знакомую тропу к дому, а в груди – тихую, ясную радость. Он наконец понял. Лучшее, самое мудрое руководство к романтике не было написано вычурным пером Дамы Элоизы де Монфор на пожелтевших страницах позолоченного фолианта. Оно было написано жизнью. Их жизнью. Короткими строчками будней, длинными абзацами совместных испытаний, яркими восклицательными знаками смеха сквозь грязь и дождь. И главное правило в этом руководстве было до смешного простым: Будь собой. До конца. Со всей своей страстью, упрямством и готовностью лезть на утесы ради улыбки. И люби его таким, какой он есть. Неутомимым врачом с мозолями на руках, вечно пахнущим микстурами и заврианами. Даже если он притащит на свидание целый зверинец, огнетушитель "на всякий случай" и не выпустит твою руку, даже спотыкаясь в темноте. В этом, как обнаружилось, и скрывалась та самая "чистая гармония", которую так безуспешно искали книги. Гармония принятия. Гармония настоящего. Их личная гармония.***
Утро застало их не на хрустальном ложе под балдахином, а на скрипучей, узкой кровати Оророна, сбившихся в кучу под одним потертым, но теплым одеялом. Ночь стерла границы – Ифа мирно посапывал, прижавшись лбом к твердому плечу Оророна, его дыхание ровное, спокойное, как морской прибой в штиль. Какуку, насытившись вниманием и печеньем, свернулся теплым, розовым калачиком у их ног, тихонько похрапывая, его перышки вздрагивали в такт снам о великих завоеваниях. Грязь вчерашняя, высохшая за ночь, осыпалась тонкой пылью ржавчины и охры на простыни, оставив причудливые узоры их ночных перемещений. Навязчивый запах гари и горелого пастернака окончательно выветрился сквозь щели старых ставней, уступив место простым, чистым ароматам: сладковатому духу сена из матраса, смолистой ноте старого дерева кровати и стен... и запаху Ифы. Тому самому, уникальному, смеси лекарственных трав, еплой кожи, и чего-то неуловимо родного. Оророн осторожно приподнялся на локте, затаив дыхание, боясь разбудить драгоценный сон. Он смотрел. Смотрел на спящее лицо Ифы, лишенное обычной маски усталой напряженности. Расслабленное. Почти безмятежное. Длинные ресницы отбрасывали легкие, дрожащие тени на смуглые щеки. Губы, обычно плотно сжатые в концентрации или усталости, были сейчас слегка приоткрыты, дыхание ровное и тихое. Никакой иллюстрированный "ужин при свечах", никакие гравюры с утесами и позами вечной любви не могли сравниться с этой живой, дышащей картиной. С этим всепоглощающим чувством покоя, тишины, и абсолютной принадлежности друг другу в этом маленьком, скрипучем мире. Тихо, как вор, он потянулся к тумбочке из грубо отесанного дерева. Там, под слоем пыли и забытых семян, лежал источник всех вчерашних бед и нелепых надежд – злополучный фолиант "Искусство Утонченного Ухаживания". Оророн взял его в руки, ощутив знакомую, но теперь совершенно чужеродную тяжесть. Тяжесть написанной лжи, нелепых условностей, чужих фантазий о том, как "должно" быть. Потом, двигаясь с осторожностью разведчика на вражеской территории, он сполз с кровати, стараясь не заскрипеть пружинами. Какуку пробурчал что-то невнятное во сне, поджал лапку под себя, но не проснулся. Оророн вышел на крыльцо. Утреннее солнце, чистое, как слеза, ласково касалось верхушек деревьев, окрашивая их в золото. Воздух, промытый вчерашним ливнем, был свеж и прозрачен, пах влажной землей, хвоей и обещанием нового дня. Он посмотрел на книгу в своей руке – пыльную, позолоченную, абсурдную. Потом его взгляд скользнул к компостной куче у дальнего угла хижины – темной, бугристой, дышащей паром жизни, щедро удобренной вчерашними провалами и сегодняшними надеждами. Уголки его губ дрогнули, сложившись в легкую, освобождающую улыбку. Идеальное место для перерождения. С легким, почти музыкальным шелестом страниц (последний эстетический жест) и решительным взмахом руки, "Искусство Утонченного Ухаживания" совершило свой последний, самый осмысленный и элегантный полет. Прямиком и без пафоса. В самое сердце темного, плодородного царства компоста. Там, среди огрызков вчерашних "корней жизни", прошлогодней листвы, кочерыжек и прочих отходов их реальной, непричесанной жизни, ему предстояло тихо перегнить и стать чем-то полезным. Может быть, удобрением для новой партии капусты. Поэтическая справедливость. Оророн потянулся, расправляя плечи, чувствуя необычайную, почти физическую легкость, как будто сбросил невидимые оковы. За его спиной, из глубины хижины, донеслось сонное, разбитое мычание: — Бро?.. Где ты...? Оророн повернулся к двери. Его лицо, освещенное утренним солнцем, озарила широкая, искренняя, до ушей улыбка, в которой не осталось и тени вчерашнего стыда или сомнения. — Здесь, Ифа!**" – крикнул он, голос звонкий, ясный. — Иду греть воду! Завтрак будет... — Он сделал театральную паузу, — ...простым. Яичница? Или просто печенье с чаем? Из глубины хижины донесся смешок. Теплый, немного хриплый от сна, наполненный таким знакомым, домашним теплом. — И то, и другое, бро, – прозвучал ответ, ленивый и довольный, — И то, и другое. Оророн шагнул обратно в дом. В свой скрипучий, несовершенный, абсолютно, безупречно идеальный мир. К своему "идеалу", который не нуждался в позолоте и глянце. Книги, он понял окончательно, были чудовищно переоценены. Настоящая романтика, та, что согревает душу и заставляет сердце биться чаще, начиналась не на страницах пыльных фолиантов, а в журчании воды для чая и запахе печенья.
