Сегодня — идет снег

      Одинокий светильник парил над столом, отражаясь в широком окне. Шел снег. В библиотеке почти никого не осталось. Близилась воскресная ночь.       «Еще полчаса» — пообещала себе Гермиона, перелистывая «Продвинутый курс Заклинаний Защиты» Слинкхарда.       Война витала в воздухе — не слухами, не статьями в Пророке, а холодом под кожей, напряжением в спинах и взглядах учеников, которые все реже смеялись в коридорах. Даже слизеринцы выглядели опустошенными, иссушенными до предела.       Скоро это случится.       Им нужно было быть готовыми. Каждый день Гермиона повторяла это себе, как мантру. Она должна была быть готова. Хоть что-то сделать.       Слова Слинкхарда расплывались перед глазами — сухая теория, больше похожая на скучную лекцию о том, чего нельзя делать, чем на реальную защиту от Темных искусств.       Гермиона положила лоб на страницы, чувствуя, как мысли путаются под неровный вой ветра за окном.       Сколько она спала на этой неделе? Двадцать часов — от силы. Дни и ночи сплелись в единый снежный ком. Ей хотелось отдохнуть, она знала, что это необходимо. Но, боже мой, что, если все, кого она видит в этих коридорах, скоро начнут умирать на бессмысленной бойне? Если она может хоть чем-то помочь — она должна это сделать.       Тишину прорезал тихий шелест. Гермиона замерла.       Сначала подумала, что показалось, может, прошуршала старая бумага или кралась чья-то кошка. Но звук повторился чуть громче, надрывнее, где-то за дальним стеллажом с древними свитками, у самой стены, куда почти никто никогда не доходит.       Кто-то плакал. Но пытался сдержаться.       Гермиона плакала редко, но в последнее время… Она знала, каково это — проглатывать горячие слезы, боясь, что тебя не поймут.       Она была старостой. Она должна была пойти и проверить.       Она медленно встала, поправила мантию и шагнула в сумрак между рядами.       В глубокой тени под стеллажами стоял небольшой диванчик и стол, но кто-то сидел прямо на полу.       Это была она.       Панси Паркинсон.       Сжавшись в комок, обхватив колени руками, она мелко дрожала. Каштановые волосы, всегда аккуратные, теперь растрепались и слиплись от слез. В этой полутьме ее фигура казалась еще меньше, будто тень, забытая в старой библиотеке.       Гермиона видела Панси злой, язвительной, высокомерной. Но никогда — такой... маленькой.       Нужно было уходить. Это снова кончилось бы ненужными оскорблениями и колкой ненавистью. Ей это все не нужно.       Она попятилась. Старая половица предательски скрипнула под ногой.       Панси вздрогнула и резко подняла голову. Ее глаза были красными, опухшими, на щеках блестели мокрые дорожки.       — Чего приперлась, грязнокровка? — прошептала она, нахмурившись, но в голосе слышалась только бесконечная, всепоглощающая усталость.       Гермиона проглотила оскорбление. Она знала это выражение лица — так выглядят люди, почти сломленные, но не позволяющие себе упасть.       — Ты… плачешь… — удивленно выдохнула она. Ей больше не хотелось уходить, словно что-то держало ее здесь, в этом холодном углу. Она встала у стеллажа — хотела казаться выше, сильнее. Малодушно, но иначе она не могла.       Панси злобно фыркнула.       Гермиона опустила глаза. Все внутри сжалось от того, сколько боли слышалось в этом фырканье.       — По-твоему мы не умеем?       — Я не это имела в виду, — тихо ответила она.       Панси криво усмехнулась, губы дрогнули. В полумраке ее мокрые болотные глаза казались почти черными.       — Конечно. Ты понятия не имеешь, что значит быть одной из нас. — Она ткнула пальцем куда-то за Гермиону. — Для всех мы — чудовища. Может, так и есть. Но сейчас... — Она резко вдохнула и смолкла. — Просто… уходи, Грейнджер.       Гермиона не двинулась. Слышала, как у Панси дрожит дыхание.       — Ты… — начала она осторожно.       — Ничего не говори! — рявкнула Панси, но голос сорвался. — я не понимаю, что делать, ясно?       «Вот оно», — подумала Гермиона. — «Война ломает всех. Мы всего лишь дети…»       Она старалась сохранить на лице холодное безразличие. Но, кажется, получалось плохо.       — Только не вздумай жалеть меня, Грейнджер, — прошипела Панси, зло вытирая слезы рукавом. — Мне не нужна твоя жалость…       Ее руки опустились, бессильно упали на колени.       — Я не жалею тебя, Паркинсон.       — Черт. Черт побери всех их. — Голос дрожал так, что от него кольнуло и Гермиону. — Я не могу все время быть идеальной Панси Паркинсон. Все эти ожидания тяжело нести, понимаешь?       — Понимаю.       Панси резко подняла глаза. В них — горечь.       — Только сегодня… — едва слышно прошептала она и отвернулась, будто стыдилась собственных слов. — Только этой ночью я хочу вспомнить, каким я мечтала видеть этот мир, когда была маленькой дурочкой.       Гермиона стояла, чувствуя, как обрушиваются стены ненависти, выстроенные между ними за годы.       Она подошла ближе, так, что видела дрожь в тонких плечах Панси.       — Только сегодня, — сказала Гермиона почти шепотом. — Я притворюсь, что мы не враги. Что ты — просто Панси. Живая. Искренняя.       Панси молчала. Потом медленно улыбнулась — слабой, вымученной улыбкой без привычного яда. И так неуверенно, будто предавала саму себя, подтянула Гермиону ближе. Потом вдруг опустила голову ей на плечо.       Волосы Панси были мягкими, чуть влажными. От нее пахло горьковатым цитрусом и сырой древесиной — как Рождество, смешанное с инеем на окне. Гермиона не знала, что делать, кроме как не шевелиться.       Завтра все вернется на круги своя.       А сегодня...       Сегодня — идет снег.