Ветер с Востока

      В стольный Киев-град, под звон колокольный да под говор людской, вкатила пыльная свита. Впереди — мурза грозный, сажень в плечах, взор орлиный, чалма белая, как снег на вершине Святых Гор. Платье на нем — бархат да парча восточная, кинжал на поясе — ятаган золоченый. Голос — как медный гонг, враз умолкло вече перед теремом княжьим.       — Слушай, князь Владимир Красно Солнышко! — прогремел мурза, не кланяясь. — От Великого Хана Золотой Орды слово мое! Дань за двенадцать лет недоплаченую — золото, серебро, меха собольи — на стол! Да не сироткою жить девице Забаве Путятичне! В жены ее Хану требую! Не отдашь — конница крылатая степь подымлет, Киев дымом застолет!       Побледнел князь Владимир. Заколыхались бояре, словно тростник на ветру. Туга смертная легла на сердце. Дань — дело наживное, а отдать племянницу милую в полон басурманский? Сердце не камень.       Забава же, сокровище княжеское, из терема своего высокого глядела в щелочку. Глаз остёр у девицы. Видит: мурза грозен, речь тверда, а поступь… легка, не мужская тяжесть. А очи… очи под чалмой — не карие, ордынские, а словно омуты лесные, да синие-синие! И на руке, что на ятагане лежала, след тонкий белел — словно от тугой повязки. Сердце девичье встрепенулось, догадка змеёй проползла: «Не мужчина!»       Князь кинулся собирать казну. Звенело золото в мешках, шуршали меха, стонал народ, глядя, как добро княжеское плывет в Орду ненасытную. А Забава не плакала. Сидела в горнице своей, узор вышивала, а сама думала думу крепкую. Велела служанкам отойти, сказала — молиться будет.       А когда стемнело, и луна серебром залила терем, тихою тенью скользнула Забава в покои, где гостя ордынского поселили. Стража дремала — кто ж посмеет потревожить посла грозного?       Мурза стоял у окна, глядел на звезды чужие. Забава шагнула, дверь притворила. Звонко прозвучал её голос в тишине.       — Гость дорогой, мурза почтенный… Иль не мурза ты вовсе?       Тот обернулся быстро, рука на ятаган легла. Глаза сверкнули в полумраке — те самые синие омуты.       — Что за речи, девица? Не время бабьим сказкам!       Забава не отступила. Подошла ближе. Запахло не конём и степью, а чем-то тонким, знакомым — полевыми травами да воском.       — Косы русые под чалмой прячешь? — шепнула Забава, и рука её, смелая, легла на грудь мурзы поверх парчи. Не каменистая твердь встретила ладонь, а упругая выпуклость, туго перетянутая. — Грудь девичью перевязью сокрушаешь?       Тишина повисла густая. Потом мурза, а вернее, Василиса Микулишна, вздохнула, и грозный лик словно растаял. Голос изменился, стал низким, но женским, усталым:              — Ох, свет Забава Путятична… Остра ты, как стрела калёная. Князь же хотел посмотреть на мой ум и норов. Проницательная ты.       Забава рассмеялась тихо, звонко, как колокольчики.       — В пасть ко ты льву залезла! Узнай Владимир, головы не сносить!       Она шагнула вплотную. Пальцы её нашли застежку на вороте халата мурзы. Не отстранилась Василиса. Глаза её горели в лунном свете — тревогой, отвагой и чем-то ещё, что заставило Забаву сердце ёкнуть.       — Страшно? — прошептала Забава, касаясь кожи на шее Василисы, такой нежной под грубым нарядом.       — За Ставра страшно. За тебя… — голос Василисы дрогнул. — За тебя — стыдно. Обманом пришла.       — Обманом? — Забава медленно расстегнула верхнюю застежку. Парча разошлась, обнажив перевязь из грубого полотна, сковывавшую высокую грудь. — Ты спасенье принесла. Истинное. От ненавистного замужества. От тоски.       Её пальцы коснулись кожи над перевязью. Василиса вздрогнула, но не отпрянула. Напряжение дней пути, страх, отчаяние — всё смешалось в ней с внезапным, запретным теплом от прикосновений смелой княжны. Забава чувствовала, как бьется под её ладонью сердце пленницы в обличье захватчика.       — Сними чалму, — попросила Забава, и голос её звучал как приказ и мольба вместе. — Дай взглянуть на тебя настоящую.       Василиса медленно, будто под гипнозом, размотала тугую белую ткань. Русые косы, хоть и обрезанные по-мужски коротко, упали на плечи, мягко обрамляя усталое, прекрасное лицо. В этом лице не было ничего от грозного мурзы — только мужественная нежность и глубокая усталость.       Забава ахнула, пораженная. Она прикоснулась к коротким прядям, затем провела ладонью по щеке Василисы, смывая дорожную пыль.       — Краше всех мурз, — прошептала она.       Их взгляды встретились и сплелись. Забава первой нарушила дистанцию, прижавшись губами к губам Василисы. Сначала робко, вопрошая. Потом — жадно, отвечая на внезапно вспыхнувший ответ.       Одежды воина-мурзы, символ обмана и отчаяния, стали ненужной преградой. Руки Забавы, ловкие и нетерпеливые, развязывали застежки, сбрасывая грубый бархат и парчу. Василиса помогала, её движения были резкими, словно она сбрасывала оковы. Под ними оказалась простая, посконная сорочка, запахшая дорогой и потом, но для Забавы она была слаще любых благовоний. Она скользнула рукой под грубую ткань, касаясь теплой кожи живота, ребер, ощущая подъем груди, все еще стесненной тугой повязкой.       — Дай дышать, — простонала Василиса, и Забава с жадностью принялась разматывать ненавистные полосы грубого полотна. Каждый освобожденный дюйм кожи был победой. И когда наконец упругие, высокие груди, белеющие в лунном свете, освободились, Василиса выдохнула со стоном облегчения и слабости. Забава приникла к ним губами, целуя нежную кожу ореола, ощущая под ней бешеный стук сердца, слыша прерывистые вздохи над своей головой. Её руки скользили по сильной спине Василисы, чувствуя рельеф мышц, закаленных походами и боями, но сейчас дрожавших под её ладонью.       Василиса, вначале усталая, вдруг ожила. Её руки, привыкшие к мечу и луку, обрели нежность. Она вцепилась пальцами в роскошные косы Забавы, расплетая их, запутываясь в шелке. Её губы спустились с губ княжны на шею, на покатые плечи, срывая с них тонкую ткань сорочки. Забава откинула голову, подставляя горло горячим поцелуям, её собственные руки скользили вниз, по упругим бедрам Василисы, к подолу её длинной, простой рубахи. Она задрала её, открывая сильные, загорелые ноги, и поцелуи её стали опускаться ниже, следуя за линией живота, к самому лону.       Василиса вздрогнула всем телом, её пальцы впились в плечи Забавы. Стона, что вырвался из её груди, не было в арсенале грозного мурзы. Это был чистый, высокий звук женской страсти и отчаяния, смешанных воедино. Она не пыталась остановить. Она впитывала каждое прикосновение, каждое движение языка, как умирающий от жажды впитывает влагу. Её тело выгибалось навстречу, забыв про осторожность, про стены княжьего терема, про весь мир кроме этих жгучих, влажных ласк, что разрывали её на части и собирали заново, уже не воительницей, а просто женщиной.       Забава вела её к вершине упорно, как опытный лоцман в бурю, чувствуя каждой клеточкой ответную волну нарастающего напряжения в теле Василисы. И когда та наконец вскрикнула, тихо и надрывно, закусив губу до крови, чтобы не выдать себя стражникам, её тело содрогнулось в мощных судорогах. Кончила. Она рухнула на ложе, дрожащая, покрытая испариной, глаза ее были широко открыты и полны слез от стыда.       Забава прильнула к ней, обнимая, чувствуя под ладонью бешеный стук сердца, целуя соленые от пота веки, шепча что-то нежное, бессвязное. Они лежали, сплетенные, в лунном свете, среди сброшенных одежд мурзы и княжны. Грубая ткань ордынского наряда валялась на полу рядом с тонким шелком девичьей рубашки — символы двух миров, на миг переставших существовать.       Василиса обняла Забаву в ответ, крепко, по-мужски, но голос ее был слаб.       — Что ж ты наделала, свет Забава… Теперь… теперь я пропала.       Забава приподнялась, глядя ей в синие очи.       — Пропала? — усмехнулась она, и в глазах её горел огонь, смелый и дерзкий. — Или спаслась? Мы обе. Дань собрана. Завтра ты поедешь, мурза грозный, домой… А с тобой — моя грамота «Хану», что Забава Путятична… недужна. Смертельно.       Василиса смотрела на нее, пораженная простотой и дерзостью плана. Усталость отступала, сменяясь искоркой надежды.       — А Ставр? — прошептала она.       — Ставра вызволим иначе, — твердо сказала Забава. Её пальцы снова заиграли в коротких русых волосах Василисы. — Ты одна в поле не воин. Теперь у тебя… сообщница есть.       Она наклонилась и снова поцеловала Василису. Лунный свет лился на их сплетенные тела — воительницу в обличье мурзы и княжну, нашедшую нежданное спасение и силу в запретных ласках. Ветер гулял за стенами терема, но здесь, в этой горнице, пахло теперь не степью и угрозой, а женщиной. Рассвет был не за горами.