Капитан ненавидит море

А скорбящий капитан на дне

ненавидит море за толщу воды, Которая отделяет его от солнца

и от глотка драгоценного воздуха.

Стерильные коридоры забивают носоглотку ядовитым запахом дезинфектантов, которыми рабочие регулярно с маниакальным рвением драят все поверхности, даже те, которые, по мнению Субона, можно было бы и не драить. С другой стороны, он больше и не рабочий, чтобы париться на этот счет – свои трупы он уже давно сжег, а бессознательных игроков переодел лет на десять вперед. Через его руки прошло столько немощных тел, что теперь можно хоть откликаться на вакансию нянечки со стажем: за отработанные смены в качестве кружка он и не такому научился. Когда-то для него все было таким ярким. Свежим. Когда-то от неоновых стен, разъедающих сетчатку, голова болела каждый вечер. Тогда он стал как никогда близко к тому, чтобы навсегда возненавидеть блевотный, горячечный оттенок розового, выжженный у него на изнанке век. Не просто девчачий – такой, словно мясо вывернуло наизнанку. Не поймите неправильно, Субон крайне против гендерных стереотипов – сам в свое время выступал то в юбке, то в чем похуже, но этот оттенок снится ему почти каждую ночь. Каждый выстрел тогда отдавался эхом, каждый крик отзывался где-то во внутренностях, где-то у убитой печени. Звук проходил через сосуды, пронизывал органы, раскаленной иглой впивался в черепную коробку. Теперь все иначе. Тусклее. Склизче. Не от крови – к ней Субон давно привык. И не от криков игроков – он давно убил в себе ту часть, что отзывалась на чужие мольбы, и теперь они не более, чем фон. Просто все стало вязким. Однообразным. Даже воздух здесь пропитался извечным разложением. Сплошная блевота. Сон не приносит облегчения. Таблетки, пронесенные тайком, тоже. Кажется, Субон и сам разлагается заживо. Клево, ему всегда нравилось гнить.

***

Первый сезон пал металлом. Не кровью – потому что он был слишком напуган для того, чтобы о ней думать. Легче было диссоциироваться. Поэтому все пахло именно металлом: горячим рядом с не успевшими остыть телами, раскаленным в крематории. Металл оседал в горле, когда Субон вдыхал запах горячей, свежей крови, потроша податливые трупы перед сожжением, мерзкой крошкой скрипел на зубах, пока он заново пытался научиться засыпать. Тогда Субон еще протирал руки после трупов минимум по два раза – не по инструкции, а потому что надо было как-то скрыть брезгливую дрожь. Игрока, которого он впервые накачал усыпляющим газом и переодел, он тоже запомнил. Челкастый парень с долгом в несколько миллионов вон бездарно проебал свою жизнь, когда не успел спрятаться во время ежесезонной ночной бойни. Запаниковал, остался стоять на месте оленем в свете фар. Пока ему не свернули шею. Было немного обидно. Не только за него, конечно: Субон тогда проспорил сто двадцать четвертому заныканную под матрасом пачку сигарет. А после долго блевал желчью в своем номере, вцепившись побелевшими костяшками в стерильный умывальник. Ночью он не спал. Лежал, уставившись в потолок, пока за стенкой методично всхлипывали. Кажется, к утру эти всхлипы надоели кому-то из начальства, потому что на смену двести двадцать девятый не вышел. Никто не задавал вопросов. Субону тогда еще выдали новый комплект формы – вместо замызганного чужой кровью накануне. В тот день он носил гробы.

***

Субон запомнил его тогда не по лицу – лица он и не знал, не полагалось – и даже не по номеру, а по голосу. Ехидность, несвойственная большинству работающих здесь, скользила у сто двадцать четвертого в каждом слове. Вязла оскоминой во рту. Удивительно, что он еще не успел никому встрять поперек горла в этой богадельне – обычно попадало и за меньшее. Впервые они пересеклись в крематории – романтика, как она есть – когда Субон перетаскивал тяжеленные гробы к печам. Знойное марево мешалось с опиатами в крови и заставляло время то плясать, то тянуться без конца и края. – Пристрелить? – уточнил тогда сто двадцать четвертый бесцветно, и Субону пришлось выныривать из наркотического тумана, чтобы понять, что стрелять собираются не в него. В гробу кто-то монотонно мычал от боли, но Субон только мотнул головой. Все равно уже в печь пихают, начерта патрон тратить. Голова болела так, что лишнего грохота совершенно не хотелось. А от выстрела еще и затылок разнесет – потом отдраивать. Сто двадцать четвертый так же тихо пожал плечами. И молчал, пока остальные не ушли. Он почти не шевелился, прислонившись к стене, даже не крутил головой, хотя Субон отчетливо чувствовал его пристальный взгляд морозом по спине. Наконец, сто двадцать четвертый отвернулся к вентиляции, стягивая остопиздевшую за день пластмассовую маску и оставаясь в одной балаклаве. Достал пачку сигарет и протянул одну Субону. – Первый сезон самый дерьмовый. Все время кажется, что тебя так же расфасуют, – кивнул он на догорающие в печах гробы, – Бери. Субон помнил правила. Не снимать маску. Не показывать лица. Не заговаривать без разрешения. Но сто двадцать четвертый был, как-никак, вышестоящим начальством, так что в его системе координат, неподчинение было бы нарушением. А еще чужие кошачьи глаза выглядели так гипнотически, что он почти не думал перед тем, как стянуть собственную маску. – Нонконформист? – без удивления фыркнул сто двадцать четвертый, кивнув на прилипшие ко лбу в этой жаре фиолетовые пряди. Интерес в его голосе был специфическим – с таким интересом дети тыкают палками в мертвых животных. – Есть такое, – фыркнул Субон в ответ, беря предложенную сигарету. Наркотический туман в голове начинал потихоньку рассеиваться. – А я-то думал что все вы, новенькие, безголосые, – сто двадцать четвертый щелкнул зажигалкой. Огонек задрожал между ними, отражаясь в чужих кошачьих глазах, бликуя в темных зрачках. Прикурил снявшему балаклаву Субону. Пальцы задели чужой подбородок – мимолетно, машинально. Задержал на нем взгляд. Надолго. – Не нравишься ты мне, знаешь? – сказал он вдруг, – Что-то в тебе не по уставу. Хоть убей, но не пойму, что именно. – Во мне вообще мало чего по уставу, – пробормотал Субон, затягиваясь. Сто двадцать четвертый, кажется, улыбнулся. А может, показалось – под балаклавой все равно не было понятно. – Никому другому только не говори, – предупредил он, – а то будешь следующим, – кинул он взгляд в сторону печей. И они замолчали. Выкурили по паре сигарет, забив канализацию дешевым табачным дымом. Субон тогда лишь мельком взглянул на стянувшего свою плотную балаклаву Намгю – конечно, тогда он еще не знал, что он Намгю – но и за эти доли секунды он понял, что встрял знатно, а сердце в этой дыре заколотилось впервые не от страха, а от чего-то нового.

***

В том сезоне они больше не разговаривали нормально. Так, сделали пару ставок на особо забавных игроков – Намгю, как оказалось, неплохо разбирался в людях – обменялись парой незаметных кивков в кислотных коридорах. Несколько раз Субон чуть не повернул в сторону чужих комнат. Но больше они не выкурили ни одной сигареты из помятой пачки вдвоем. К следующему сезону Субон с гордостью сменил кружок на треугольник. Научился не промахиваться по движущимся мишеням. Спокойно спать, пока рабочие везут в крематорий еще теплые тела. Научился обесчеловечивать игроков. Плевать. Теперь у него был пистолет-пулемет, револьвер и привычка не задумываться ни о чем лишнем. А у сто двадцать четвертого тоже оказалась новая маска. С квадратом. Теперь он стал одним из старших. И приказы отдавал теперь тоже он.

***

Теперь Субон – один из тех, кто отправляется на ежесезонные ночные драки. Казалось бы, куда ненавидеть этот ночной гам еще сильнее, но сознание Субона каждый раз доходит до новых горизонтов отвращения. Особенно сейчас – когда один из игроков, притворившийся мертвым, вдруг выхватывает у него револьвер. Затуманенный опиатами мозг с трудом улавливает происходящее. Все происходит словно во сне – движения замедлены, звуки глухие, как под водой. Затем – ослепляющая вспышка в виске. Рукоять оружия впечатывается в череп с такой силой, что зрение дергается, как заевший слайд кинопленки. Он падает, но не на спину – как-то неудачно, боком, чувствуя, как собственная кровь мерзко хлюпает в пространстве между лицом и маской. В хаосе не понятно, откуда начинается стрельба, но когда Субон слышит грохот совсем близко, у него успевает скользнуть одна-единственная мысль. Пиздец. Не шибко умная, но какая есть. Это все, что его затуманенное сознание успевает выдать перед тем, как собственный ствол оказывается у него под ребрами. Выстрела, на удивление, не следует. Ну, во всяком случае того, к которому уже приготовился Субон. Игрок, державший его на мушке, вдруг падает с простреленным черепом, неловко подгибаясь в суставах. Расколотый череп похож на переспевший плод. Над Субоном – обезличенный силуэт в маске с квадратом. Повисает над ним, в запачканной форме. Намгю. Он стоит над телом игрока и, не глядя на Субона, говорит в рацию. Голос ровный. Даже в этой суматохе – почти без эмоций. Субон с трудом поднимается – зрение скачет вверх и вниз – кровь из носа начала заливаться уже в гортань, и он не может дождаться возвращения в номер, чтобы снять гребанную маску и нормально умыться. – С ума сошел, – бормочет он, надеясь, что никто посторонний его не услышит. Тошнит просто пиздецки. Когда Субона подхватывают за шкирку и волокут к выводу, он хочет обернуться, чтобы посмотреть, чем занимается Намгю, но его выводят из общежития раньше, чем он успевает это сделать.

***

Когда Субон оказывается в комнате, ему не хватает сил даже на то, чтобы нормально повесить форму, поэтому он кидает ее на пол. Успевшая подсохнуть кровь все равно пачкает серую наволочку, когда он заваливается на узкий матрас. К этому времени свет уже не горит. Только цифровой циферблат подсвечивает эту конуру мертвецки-красными цифрами: 3:54. Он кряхтит, переворачиваясь на бок. Все болит, плывет, дергается. Он засыпает резко, будто падает в чернильную воду, не успев даже вдохнуть. Он не слышит, как заходит Намгю. Закрывает за собой. Застывает у порога, не двигаясь. Все смотрит, как мерно вздымается чужая грудная клетка. Субон дергается во сне, морщится, резко просыпаясь, словно чувствует чужой взгляд даже сквозь сон. Оборачивается. Взгляд все еще немного затуманенный. – Ты что, – сипит, – заблудился? – Ха-ха, – глухо отвечает Намгю, – рассмешил. Подходит рядом и легонько пихает чужие длинные ноги, чтобы сесть. Субон переворачивается на спину, чтобы получше его рассмотреть. В темноте видны лишь смутные очертания, но ему достаточно и этого. Рука Намгю опирается на постель как-то неловко, неуверенно, когда он вдруг выдыхает: – Мне страшно стало. Субон подслеповато моргает. – Когда? – Когда увидел, что ты не двигаешься. Подумал.. может, не успел. Он не ждет ответа, когда Субон нащупывает в темноте чужую прохладную ладонь, переплетая пальцы. – Ну, успел же, – бормочет он. – Знаю. Намгю смотрит на него нечитаемым взглядом. Несмело касается слипшихся от крови волос, убирая пряди со лба. Субон так и не нашел в себе сил даже чтобы нормально умыться. – Я хочу быть с тобой, – говорит он вдруг. Как-то странно по-детски. Слишком искренне. Субон ухмыляется в темноте, тянет его на себя. – А ты там чуть не откинулся, придурок. Теплый смешок Субона щекочет чужое ухо, когда он ложится рядом. Намгю сухими губами касается чужого разбитого виска. Так аккуратно, словно боится спугнуть. Словно мертвое животное вот-вот оживет и оскалится. Субон закрывает глаза. Его руки обвивают Намгю за плечи, притягивая ближе, переплетаясь конечностями. – Давай спать, – бормочет он, – меня тошнит. Намгю зарывается лицом в чужое плечо, кивает. – Спи. Утром Субон просыпается в пустой комнате.

***

– Что мы будем делать, когда сезон закончится? – спрашивает Субон, свисая с матраса вниз головой, волосы почти касаются пола. Сколько не говори, что так нельзя делать, он никогда не слушает. Намгю фыркает, не отводя взгляда от потолка, и делает глубокую затяжку. – Будем жить спокойно целый год. – отвечает он, – А потом вернемся. Наверное. – Ты хочешь вернуться? – Не знаю, – честно бормочет Намгю, – Нет. Не знаю. Я не умею ничего нормального. Не уверен, что из меня выйдет что-то толковое. Субон переворачивается, наконец, на живот. Подкладывает ладони под подбородок, смотрит на Намгю. На то, как у того поджаты губы, а пальцы сжимают косяк. – Мы научимся жить, как нормальные люди? – полуспрашивает, полупредлагает он. – Думаешь? Субон не совсем уверенно кивает. Подтягивается ближе, кладет голову Намгю на плечо. – Что ты хочешь сделать, когда выйдешь? – Не знаю, – пожимает плечами Намгю, – Накоплю еще. Куплю старый дом у моря. Такой, знаешь, облезлый. – Собираешься сам чинить? – Нет, конечно, – Намгю фыркает, – у меня же ты есть. Субон цокает языком, улыбается совсем влюбленно. – Аа, спасибо. – Заведу кошку. Намгю на мгновение замирает. – Как ты думаешь, у нас правда получится как у нормальных? – Конечно, – Субон переплетает их пальцы вместе, – Хочешь, поклянусь на мизинчиках? Это глупо. Это очень глупо. Где-то за стенами трясется от страха горстка переживших эти дни игроков, а рабочие отмывают игровые от крови и сжигают очередную партию трупов. В соседних помещениях сегодняшняя смена готовит помещения для ВИП-ов, которые вот-вот прибудут. Где-то еще дальше – море, а за ним скрывается земля, с которой они так старательно бежали, скрываясь от собственных проблем. А здесь Намгю пристально смотрит Субону в глаза, протягивая ему мизинец.