I would rather not go back to the old house

and you never knew

how much I really liked you

because I never even told you

oh, but I meant to

•Back to the old house - the Smiths.

боль разлилась по всему телу от очередного удара. это было привычно, так уничижительно, но привычно. сколько он помнил себя, его место было в его личном аду. все будни украшались кровавой пеленой и сливались в одно месиво. все надежды были убиты и сожжены, пепел, что оставался от них, собирался в гору пережитых страданий. возможно, раньше в нем теплилась надежда на зарождение в этой куче чего-то, что причинит ему агонию, разорвет, но после, когда захочется просто умереть, она окутает теплым одеялом и расправит позади тебя твои собственные крылья. избавит от пытки длиною в жизнь, заберет все невзгоды и унесет беды бытия. он так устал тащить это бремя жизни, просто не было понятия почему именно он, за что с ним так поступают, как он оказался на дне пищевой цепи. как же хотелось закончить все в один момент, было столько неудачных попыток, столько бессмысленных потугов ухватиться за острую косу, но оставался единственный якорь, то, что каждый раз было неизбежно рядом. освещал эти бездонные пучины непроглядной тьмы своим холодно-голубым светом. был он. в очередной раз, когда холодный металл проходился по измученной коже, каждый момент соприкосновения с горячими кулаками, перед глазами стоял образ спасения. своеобразная фидуция с эскапизмом и прострацией, ведущая в никуда и отнимающая вид на реальность. угнетающая сделка с дьяволом его души. не смотря на нескончаемый поток истязаний, была причина оставаться на яву, стойкий шлейф мнимых надежд, решающий акт суда его жизни. он всегда стоял где-то на периферии зрения и выступал крючком глупых мечтаний. все раны приносили адскую боль, но когда он, будто в бреду, полушептал имя, все затуманивалось и приносило тягучую расслабленность. возможно, он умирал, ведь, как известно, когда после перечня ран ты чувствуешь блаженное спокойствие и растекающуюся свободу, можно вынести летальный вердикт. но он умирал не от боли или потери крови, что очень вероятно в его нынешнем состоянии, а от недосягаемости образа Христа-Мессия, что обволакивал тягой присущей только дьяволу. его личный грех, который он не сможет искупить не на одном из кругов ада. его запретный плод с секстильоном косточек, что не причиняют боль своими шипами, а плавно впиваются и встают на свои места, залечивая, задурманивая, отвлекая от муки. он так долго не мог сломаться под желанным только ему грехопадением, вкусить все невзгоды искушения, но он сделал это сам. припал своими припухлыми устами и забрал всю святость в один миг, соблазнил своим ликом и душою, окутав кандалами уговора, хлестал розгами несбыточных мечт, уволакивал все дальше под землю. но это не было так грешно в его глазах, ведь он сам отвечал губами на инициативу, позволил вгрызться в душу и присвоить ее себе. это было неумолимо нужно, это было сильнее угроз и мощнее устоев жизни. каждый раз после вторжения на его коже появлялись невесомые касания, такие любимые и ласковые, они залечивали и никогда не причиняли боли. потому что это были его руки. никто не должен был узнать, они нуждались в друг друге постоянно, но лицезрели обнаженные души друг друга только под покровом тайны и далеко закрытых замков. никто даже не догадывался, но на что можно было надеяться в этом месте, где тебя разрывали на кусочки, бросали на попечение судьбы, уничтожали до краев. отдаваться ему было чем то правильным и устойчивым, но всему приходит конец, неминуемый и отвратительный. - поганая шлюха! как ты мог уйти от меня, дорогой? - раскатистый смех пронесся по комнате в промозглом подвале. - я, конечно, знал, что Веснински тот еще мудак, но чтобы забирать мое? я крайне удивлен. - Рико растягивал слова в отвратительном хороводе гласных, они смешивались и изливались в чашу перемолотых внутренностей, которые он готов выплюнуть сейчас же. но эти слова привели его в ужас и отдались крупной дрожью. нет. только не он. - нет! не трогай его! ты не посмеешь! - собственный голос отдавался мерзкой вибрацией в гортани, он хрипел, шипел и зудел где-то изнутри. от бесконечного молчания голосовые связки перестали соединяться с нервами и отдавать нужные сигналы в мозг, не давая нужные звуковые волны. только булькающее нечто, лишь отдаленно напоминающее когда-то глубокий и низкий бас. он всегда любил и нахваливал мурлыкающий акцент, но для себя он мог услышать только подобие на мурлыкание, на самом деле, это было отвратительно. сейчас акцент превращал и так душераздирающую тираду в срывающуюся исповедь гремлина. - эх, Жан, а ты ведь так и не понял, что ты только мой. и играть с тобой могу только я. а ты двигаешь ноги перед этим скотом! - голос в мгновение ока поменялся и приобрел демонические нотки. в голове набатом крутилась только одна мысль. только не он. только не он. только не он. Рико не мог причинить боль смыслу его жизнь только из-за него, он итак получал за всех, а Жану постоянно приходилось лечить его душу и тело. но тогда они были друг у друга, а сейчас он не знал, как найти смысл жизни. глухой удар пришелся под ребра, они уже поломаны в нескольких местах, это можно было сказать с хирургической точностью, еще один удар просто заставил повалиться у ног Морияма. - я так хотел, чтобы мы понимали друг друга, чтобы ты был только мой, но нам помешали - предательская улыбка снова вернулось на серое лицо. - и поэтому, я научу тебя помнить своего хозяина. еще один удар пришелся пинком в живот, все органы перевернули в сотый раз, оставляя надеяться на их становление обратно. он понимал, что сейчас произойдет, вернее, оно уже происходило. миллиарды ран, синяков и кровоподтеков украшали кожу, как болезненные плоды расцветали не бледной коже, словно смертельно-ядовитые вредители. окутывали привычной липкостью и мерзостью, сковывали в путы смерти, угнетали своей настойчивостью. но после этого на тело ложились другие руки, они не причиняли боли или вреда, всегда утешали и привычным весом вылечивали, а после крепко сжимали в кольце объятий. что-то было не то, лезвие и кулаки пропали с тела, стало холодно, но в мгновение ока он покрылся испариной от холодного ужала. в слабо-освещенную комнату зашла вся линия нападения Воронов, на их лицах расцветал оскал и самодовольство. Рико отошел в сторону и глаза Жана округлились от осознания. все те нелепые угрозы, которые бросались одновременно с оскорблениями, стали не пустыми. приближение неминуемого отразилось на лице и мерзкий гогот раскат и грому покатился по комнате. а дальше только боль. боль. боль. боль. боль. боль. боль. боль. боль. боль. боль. боль. боль. боль. боль. боль!

***

- Жан! - резкий шепот разрезал тягучую тишину. он слышал его, но слова обретали тембр низкого гогота. он вздрогнул, но не смог повернуться и посмотреть в глаза, глянуть и показать всю грязь, которой он был на фарширован с ног до головы. дофенизм пропитал душу и принизив достоинство, присвоил ему звание ренегата. острый ток пронзил плечо от прикосновения. фантомные руки облепили, словно щупальца и непроизвольное вздрагиваете не скрылось от чужих глаз. - Жан! mon soleil! что же эти мудаки с тобой сделали. - убили во мне все. крутилось на кончике языка, опаляя желание разрыдаться и пасть в желанные объятия, но он не мог, уже не мог. послышался шорох вещей и еле слышная реплика. - я заберу тебя отсюда. что это могла значить, он не знал, но слепой огонек надежды теплился на окраине души. может, они и вправду смогут быть счастливы?

***

он распахнул глаза и почувствовал себя в цепких оковах, вздрогнул, но сильные руки начали поглаживать его запутанные, словно мысли, кудри, и Жан понял, что он может быть в безопасности. они сбежали. все воспоминания всплывали отрывками и были затуманены неясностью сущности бытия. он мог вспомнить как он упаковывал вещи, взял его за руку и вел по нескончаемым вереницам коридоров, как в ноздри ударил редкий запах ночи. они оказались за стенами замка и судорожно напитывались кислородом за версту, как в последний раз. но он знал, что он сможет вытащить их раз и навсегда. а сейчас, трясясь в пустом междугородном автобусе, с новыми удостоверениями личности, они отправлялись на встречу свободы. да, возможно, бега назвать свободой нельзя, но тут они могли быть вместе. вместе.

***

их поймали. в международном аэропорту Южной Каролины из засекли и усыпили. а после была только кровь. кровь. кровь. кровь. кровь. кровь. кровь. кровь. кровь. кровь. Жан видел, как изуродованное тело Натаниэля свисало с огромного крюка, на котором обычно вещали туши свиней в мясном отделе. кончик крюка пронизывал его шею и выходил через рот, а тело было изрублено в фарш на костях. по середине груди было коряво вырезано «fucking butcher's son and a whore» клеймо, что так уродливо смотрелось на подобии когда-то любимого тела. его заставляли смотреть на все это. он рыдал, умолял, разрывался, просил быть на его месте, но его никто не слушал, только мерзкие смешки раздавались в редкие моменты. все это время Натаниэль был в сознании. он все чувствовал и улыбался, самой нежной улыбкой, на которую только был способен, она была предназначена Жану. когда он испустил последний вздох, все звуки закончились, он мог только безвольно содрогаться в конвульсиях и беззвучно рыдать без слез.

***

в тот день его отправили не тренировку. со сломанными костями и без пары. без него.