l’automne (осень)

      Осеннее обострение, кажется, подействовало на этих двоих даже не в двойной степени, а во всей миллионной. Хотя и Александр Пушкин, и Константин Данзас, если бы у них спросили, разом ответили бы, что разницы никакой. – Готов? – спрашивает у Данзаса Пушкин, останавливаясь на пороге лицея. Его глаза хитро блестят. – Сегодня я тебе не проиграю, – уверенно отзывается тот. Пушкин хмыкает, в чем читается «ну да, конечно», но вслух он этого не произносит - щадит чувства своего парня.       Задание, с которого начинается их сегодняшний день-спор, приходит Пушкину моментально – на первом же уроке алгебры, который они благополучно проводят в разговорах на задней парте. – Слабо, – произносит Пушкин, – белобрысому на спину повесить листок с надписью: «Сосу за 52»?       «Белобрысый» – это Корф, излишне надменный одноклассник, всегда осуждающий их поведение.       Данзас хмыкает. – И это все? Да я бы это и без задания сделал с удовольствием. – Не все. Выполни так, чтобы увидел препод.       Но даже это усложнение не кажется Данзасу чем-то жестким. Учитель алгебры, Куницын – добрейший души человек, который все восемь лет их обучения верил и продолжает верить в то, что когда-нибудь они двое возьмутся за ум.       Да ни за что.       Пушкин размашисто пишет на листке вышесказанные слова и протягивает его Данзасу. Тот поднимает руку. – Да, Костя? – спрашивает учитель. – Можно к доске? – К доске?! Ты?! Ну конечно!       Он так радуется, что Данзасу становится совестно перед ним. Ведь на самом деле он, Данзас, понятия не имеет даже какую тему они проходят.       Хотя, с другой стороны – Пущин, их общий друг, обязательно подскажет.       Данзас идет к доске и, задержавшись около парты Корфа, пересекается взглядом с учителем, демонстрируя ему листок. – Корф, ты такой классный. Мой братан, – говорит Данзас достаточно громко и с размаху опускает руку ему на спину. – Идиот! – восклицает Корф под смех одноклассников, уже успевших прочитать надпись, и отодвигается подальше от Данзаса.       Пока последний наконец встает у доски, учитель подходит к Корфу и, покачав головой, снимает листок с его спины. – Костя, ну что за детский сад? – Данзас, ты обалдел?! – вновь возмущается Корф, заметив, что было выведено на бумаге. – А что, цену слишком завысил? – спрашивает Данзас с напускной серьезностью в воцарившемся молчании. Все снова начинают смеяться, а громче и первее всех – Пушкин. – Ну тише, – вздыхает учитель. Данзасу вновь становится стыдно, так что пример он решает добросовестно.       На твердую тройку.       Зато честно. – Теперь моя очередь, – говорит он спустя еще два урока. – Слабо подойти к Пилецкому и сказать ему, что Кюхля… – Данзас, кивнув на Кюхельбекера, еще одного их общего товарища, наклоняется к Пушкину ближе и шепчет продолжение фразы едва слышно.       Пушкин прыскает со смеху. – А почему Кюхля? – А он идеально подходит.       Пилецкий – завуч, строжайший человек в их лицее. У учеников и учениц он сыскал лишь неприязненное отношение к собственной персоне.       Зато он ненавидит их в ответ – и, в частности, именно Пушкина и Данзаса. Не сосчитать, сколько они стояли в его кабинете, будучи отчитываемыми за ту или иную выходку.       А им наплевать – во-первых, из-за того, что остальные учителя, а главное, сам директор школы хорошо к ним относятся (потому что последний – отец очередного их товарища, Малиновского). А во-вторых, Пилецкий давал им нескончаемую почву для новых «очень» смешных шуток.       Мальчики находят Пилецкого на третьем этаже. – Черт, он с Бенкендорфом, – говорит Пушкин и вздыхает.       Бенкендорф – учитель старших классов и, по их словам, настоящий «смертельный файл». Если коротко – как Пилецкий, но только над Бенкендорфом, в отличие от завуча, шутить как-то нет желания. – Я тогда на следующей перемене подойду? – спрашивает Пушкин. Однако Данзас очень хочет выиграть. – Нет, сейчас. Это всего лишь усложнение. – Ничего себе усложнение! Хочешь, чтобы меня из лицея выгнали? А ничего, что мы договаривались поднимать жесткость на уровень «hard», а не «ultra hard»? – Тоже мне, «ultra hard», – пожимает плечами Данзас. – Забыл, что загадал мне в тот раз? А ведь я действительно нарисовал на снегу под окнами Пилецкого… – Ага, – усмехается Пушкин, с удовольствием предаваясь воспоминаниям. Но идти к учителям выполнять задание все же не торопится.       Данзас прибегает к решающему аргументу: – Сделаешь – я тебя поцелую.       Пушкин замирает, после чего расплывается в улыбке. – Только ты со мной пойдешь, – просит он, на секунду беря его за руку.       Ну, вот это – вообще без проблем.       Так что они подходят к учителям вдвоем. И Пилецкий, и Бенкендорф, увидев, кто перед ними, не сговариваясь, синхронно закатывают глаза. – Мартын Степанович, – говорит Пушкин с самым невинным из всех невиннейших видов, – а вы знали, что…       Он застопоривается. Данзас уже хочет праздновать победу, но тут встречается с ним глазами и, столкнувшись с хитрым взглядом, понимает, что просто так Пушкин не сдастся. – Ну, Пушкин? – с плохо скрываемой неприязнью осведомляется Пилецкий. –...что Костя – пассив? – Ты что?! – Данзас толкает его в плечо. – Пушкин! – резко выпрямляется Бенкендорф, но его перебивает Пилецкий. – А по-моему – и к моему великому сожалению – вполне себе активный. Был бы пассивом, да и вы тоже, я бы бога благодарил.       Воцаряется гробовая тишина. Пушкин и Данзас упорно смотрят в разные стороны, потому что знают, что посмотрят друг на друга – и засмеются на всю школу. Их лица и так уже сейчас треснут от едва сдерживаемой напускной серьезности. – Мартын Степанович… – качает головой Бенкендорф, прожигая двоих строгим взглядом, и шепчет ему что-то на ухо. – Валим? – едва слышно спрашивает Данзас у Пушкина. – Подожди чуть…       Бенкендорф отстраняется, и глаза завуча становятся такими круглыми, что вот-вот вывалятся. – Пушк… Данз… да вы… я сейчас… – Пилецкий не может даже сформулировать претензию. – А теперь – валим!       И двое, резко сорвавшись с места, бегут подальше от учителей. – С вами будет серьезный разговор! – кричит Бенкендорф им в спину – по всей видимости, Пилецкий так и не пришел в себя.       Они забегают под лестницу, одно из своих любимых мест в лицее. Восстанавливая дыхание, секунду оба молчат…       А потом глядят друг другу прямо в глаза – и взрываются таким громким и счастливым смехом, который бывает только у тех, кто до невозможности глупый оттого, что до невозможности влюблен.       И просто счастлив. – Пилецкий – идиот… – выдавливает из себя Пушкин и вновь начинает смеяться. – Скажи?! – вытирает выступившие слезы Данзас. – Как Бенкендорф от неловкости с ума не сошел, что ему пришлось объяснять, кто такой пассив? – Ну, может, это в личных интересах.       Новый взрыв смеха – многие из девочек-старшеклассниц действительно воспринимают общение Пилецкого с Бенкендорфом несколько… глубже. – Слушай, – произносит Данзас уже серьезно, – ты ведь должен был про Кюхлю сказать – откуда я там появился? – А ты идеально подходишь, – ехидно отвечает Пушкин. Данзас возмущенно выдыхает. – А ничего, что…       Но Пушкин привстает, обвивает руками его шею и целует, прерывая поток недовольства.       И Данзас действительно забывает, о чем говорил – в голове только ощущение теплых губ.       Отстранившись, Пушкин улыбается. – Я тебе как раз последнее задание придумал – выполнишь, и ты сегодня победил. – Ну? Только без Пилецкого. – Какой Пилецкий? Бери выше. Ты же знаешь, что наш директор после четвертого урока всегда на втором этаже, с биологом общается? – Да, – отвечает Данзас несколько настороженно. Над директором они обычно не шутят – что-то вроде учителя алгебры, только первого жалко сильнее. – Так вот, слабо меня перед ним поцеловать?       Пушкин ухмыляется, явно воспринимая это легко. А Данзас… он перестает улыбаться. – Не знаю, Саш… – растерянно произносит он. – Может… что-то другое загадаешь? – Да ладно, ты серьезно? – искренне удивляется Пушкин. – Это же простое задание. Специально тебе дал поблажку, а то реально, Костя, пора бы выигрывать. Мы с тобой еще летом это все начали, а ты до сих пор ни разу…       Слова долетают словно в тумане - Данзас размышляет. Вроде Пушкин и прав – подумаешь, поцелуй! Хотя официально они о своих отношениях не объявляли и никогда ранее не демонстрировали, про них и так много кому известно. Возможно, даже самому директору – через сына. Да и победить, естественно, хочется.       Но почему-то Данзас все равно не желает этого делать. Стоит какой-то внутренний барьер, и он пытается понять, в чем же его причина. – Кость?.. – Ладно, – вдруг говорит Данзас решительно.       Пушкин хлопает его по плечу, улыбаясь. – Красавчик.       Раздается звонок, и мальчики направляются в кабинет – в этот раз литературы.       Литература вместе с русским языком – единственные предметы, на которых они работают. Поэтому в этом кабинете они сидят даже не на задней парте.       Пушкин литературу обожает – в частности, потому что сам пишет стихи, так что на уроке тут же включается в обсуждение произведения. Данзас слушает вполуха, глядя в окно.       Зарядил дождь – капли стучат по стеклу, а кажется, что прямо в мозг. – Погнали? – спрашивает Пушкин, когда урок заканчивается. Пролетел так быстро, словно и не было.       Данзас кивает, не произнося ничего вслух.       В коридоре они встают неподалеку от директора, находясь в поле зрения. Пушкин ждет, смотря с заговорщицким видом. А Данзас медлит.       Тоже смотрит ему в глаза…       Качает головой. – Я проиграл.       Пушкин вздыхает даже как-то разочарованно. Не радостно, как всегда при очередной своей победе.       Оставшиеся два урока проходят по какому-то автоматизму, без вовлеченности со стороны Данзаса. Однако изображает он ровно другое, чтобы они с Пушкиным в этот раз не проводили учебное время в разговорах друг с другом.       Из школы они выходят тоже молча. Дождь прекратился, но небо все также затянуто серыми тучами и явно готово в любой момент вернуться в типично-осеннее состояние.       Но как только они оказываются на достаточном расстоянии от здания лицея, Пушкин берет Данзаса за руку, останавливая. – Костя, все в порядке? Я… я тебя не обидел? – обеспокоенно спрашивает он.       Данзас улыбается, взяв его за вторую руку. – Нет, конечно, нет. Просто… я подумал и решил, что не хочу никакой показушности в таком смысле. Потому что ты только для меня. А мы только для нас. – И все?! – с облегчением произносит Пушкин. – А что же ты сразу не сказал? – Думал, что это ты на меня обидишься. – Да за что?       Где-то в отдалении слышится гром, и дождь вновь начинает идти, напоминая о времени года. Мальчики чертыхаются и заходят под ближайшее дерево – багрово-горящий клен.       От вездесущих капель, впрочем, это не особо спасает. – Унылая пора, очей очарование, – с усмешкой комментирует Пушкин. – Приятна мне твоя прощальная краса… – Это ты когда успел написать? – Да только что придумал. Посвящаю тебе. Так за что? – повторяет Пушкин.       Данзас вздыхает. – За то, что я хочу скрыть от других то, как я счастлив. – Костя, – Пушкин встает перед ним, кладя руки на плечи, и приподнимается, чтобы посмотреть в глаза, – да плевать я на других хотел. Мы с тобой только вдвоем, против всех – забыл?       В этот раз Данзас целует его первый. Очередного раската грома они и не слышат, зато чувствуют, когда несчастные кленовые листья не выдерживают и, прогнувшись под весом дождевых капель, заставляют волосы промокнуть едва ли не полностью. – Обожаю осень, – замечает Пушкин, отстраняясь. – Вот сейчас мы с тобой заболеем, и в школу ходить не надо. Данзас смотрит ему в глаза. – А я уже болен. – Чем? – Тобой…       Осень холодная, но вдвоем им тепло.       И вместе им ничего не страшно.