Любить жизнь

Вегас узнавал эти движения, эту суету и эту дрожь. Позже он узнавал расчерченные параллельными царапинами запястья и черные круги под глазами. Узнавал перемотанные телесным - чтобы было незаметно - бинтом руки. Его отец был ублюдком - и для этого ему не нужно было ни чье стороннее мнение. Выбивающий из него весь дух и самооценку, Кан замыкал Вегаса в какой-то запретный круг, из которого было не сделать ни шагу прочь. Вегас, словно цирковая лошадь, привлеченная, как морковкой, скупой похвалой и потребностью быть для отца лучшим, лучше кого бы то ни было, лучше кузена Кинна, не мог вырваться из этой замкнутой цепи, где одно тянуло другое. Он понимал, что нормального в этом довольно мало. Нисколько, честно говоря. Но, черт возьми, у него был тот, ради которого он готов был терпеть любые странные вещи, творимые отцом, чтобы только его карающая длань не обращалась в сторону другого беззащитного человека. Что же было у кузена Танкхуна, ради чего он мог терпеть? Вегас не обольщался - Кан и Корн были одного поля ягоды, он не сомневался, что именно отец что-то творит со своим наследником - что-то, выходящее дальше грани допустимого, даже с поправкой на всеобщие мафиозные корни. Однако по Танкхуну ничего невозможно было сказать определенно. Справивший двадцатилетие, изящный, даже строгий, всегда затянутый в искристое синее, алое, изумрудное, с уложенными волосок к волоску причёсками - айдолы обзавидуются, Танкхун производил впечатление звёзды, упавшей в подставленные ладони реальности, оказавшиеся острыми, игольчатыми, усеянными осколками опасного тонкого стекла. А теперь великолепные обшлага дизайнерских строгих костюмов скрывали исполосованные запястья, и Вегасу становилось не по себе. Ким бунтует, шляется в клепаных кожаных куртках сделавших бы честь пункту сбора металлолома - вся недельная выручка ушла бы на один припанкованный костюмчик младшего кузена. На приеме в Главной Семье Макао смотрит на него, едва ли не раскрыв рот, - Вегасу приходится шипеть на младшего брата, чтобы вел себя прилично, но этот маленький десятилетний монстр прячется от него за гремящего и наверняка звенящего на рамках металлодетектора младшего кузена, а Ким шкодливо смеётся и убегает, утаскивая с собой Макао. За это Вегас получит свое дома. Он чувствует на своих плечах ремень заранее, но подсознательно рад, что хотя бы Макао сейчас весело. Сам же он умирает от скуки. Отцы общаются, словно не обращая внимания на проделки сыновей, так что Кинн ускользает к чаше алкогольного пунша, и Вегас, последовав его примеру, технично сливается с тенями в углах зала приема, скрывается за спинами и декольте всеобщих тётушек, невесток, чьим-то дальним развязным родственником, отвлекающим на себя всеобщее внимание, и вместе со своими внушительным бокалом вваливается в первую же пустую и незапертую гостевую комнату выше этажом. И едва не роняет бокал, из которого не успел сделать ни одного глотка. Тишина и темнота пустой комнаты оказываются миражом, фикцией, когда чей-то тонкий всхлип слышится из самого темного угла. Вегас залпом выпивает свой бокал и чувствует, как в мозгу начинает слегка шуметь: он не готов выносить Танкхуна на трезвую голову. А он точно уверен, что это старший кузен... Конечно. Он. Стоит у открытого окна и очерчивает острым ногтем край оконной рамы. Кажется, ревёт, Вегас не уверен. -Как ты думаешь... - вдруг слышит он от окна и тут же подбирается. - Как думаешь, если стекло будет тонким, оно останется достаточно крепким, чтобы вонзить его человеку в горло? -Хрена у тебя философские вопросы, конечно, - тянет Вегас. Ему немного интересно самому, ведь таким образом он ещё не убивал людей. В свои семнадцать у него были только ножевые и пулевые, а вот такие тонкости... -А просто надо проверить... - бешено улыбается Танкхун и делает быстрое, молниеносное движение, разбивая оконное стекло. Если бы Вегас просто так разбил окно в Особняке Второстепенной семьи, ему бы здорово влетело. Танкхуна разве что пожурят за подобный поступок, если он, конечно, ни в кого свой кусок стекла сейчас не воткнет - вон какой осколок отхватил, радуется... - У тебя кровь... - икает Вегас. Крови он не боится, наоборот, но смотреть за тянущимися с чужой ладони на пол каплями ему тяжело и муторно. А Танкхун не останавливается. Только смеётся - и выглядит совершенно сумасшедшим. - Да что ты... - вкрадчиво шепчет он, сжимая в руке осколок стекла все сильнее. - Думаешь, я слеп?! Вегас не понимает, как это происходит, но в один далеко не прекрасный момент он сидит на полу, сжимая руку кузена изо всех сил - ту самую руку, которая едва не забила стеклянный «кинжал» под подбородок своему хозяину... Танкхун воет, раздирая свободной рукой запястье, которое держит Вегас, а тот только молится Деве Марии и Будде одновременно, чтобы сил хватило: кузен старше, сильнее, ловчее... Это все оказывается неважно, когда Вегас, ведомый каким-то внутренним голосом, прижимает кузена ближе и начинает медленно раскачиваться с ним из стороны в сторону, уже не просто удерживая, а обнимая всем собой - черт возьми, откуда в таком хрупком человеке, как Танкхун, столько острых углов и дьявольски длинных рук и ног?! Кузен прислушивается к глубокому голосу Корнвита, которым тот мычит без слов, переводит дыхание и начинает тихо плакать, обмякая в руках Вегаса. Тот только дыхание переводит - и продолжает обнимать, качаться из стороны в сторону, а главное - не задает идиотских вопросов. Танкхун все рассказывает сам. Заикаясь, икая и откашливаясь, пережидая приступы тошноты, он выкладывает своему невольному слушателю, как так - почему из изящной смертоносной статуэтки он превращается в дерганого неврастеника с разодранными запястьями. Вегас выигрывает - бинго! - сам у себя, предполагая, что дело в дядюшке Корне, который так усердно пытается остаться чистым на  фоне Побочной семьи, что довел собственного наследника до нервного срыва. Никто не знал о похищении - Корн так обставил дело, что Танкхуна не искали почти неделю. Потрясающие умения, точнейший расчет - и вот старший сын, надежда и опора отца в будущей старости, проводит свой досуг в лесу, заваленный камнями в пещере, наедине с несколькими головорезами, якобы - из итальянского синдиката, которым - опять же якобы - очень был нужен хороший контракт с Терапаньякулами. Целую неделю Танкхун пытался не сойти с ума рядом с ублюдками, которых в Побочной семье и на порог бы не пустили, хоть теневая часть  Клана и славилась своими спорными связями в бандитском мире Бангкока. Нет, его даже не били, но все способы унижения были перепробованы ими от  и до. Вегаса едва самого не стошнило, пока он слушал историю, рассказываемую бесстрастным и равнодушным голосом. Танкхун не скупился на подробности - но лучше бы он не имел столь яркого ораторского таланта. Или у Вегаса просто все было в порядке с фантазией, кто знает, но Корнвит предчувствовал ряд неприятных кошмаров после данного рассказа... ...К концу пребывания в пещере Танкхун окончательно потерял веру в то, что будет спасен... и именно в этот момент его «нашли» люди отца. Для всех остальных - друзей, знакомых, братьев - Танкхун поправлял пошатнувшееся здоровье в загородном особняке Семьи. Вот только из своей «поездки» тот вернулся еще более нервным и беспокойным, чем обычно.  Начались тики и ночные кошмары, а запястья Танкхун теперь раздирал перманентно и бессознательно. ...Пока кузен безэмоциональным голосом рассказывал все свои перипетии, у Вегаса в голове созрело как минимум пять разного рода способов, как найти этих ублюдков, а еще - заставить их пожалеть о том, что они вообще согласились на эту авантюру. Неожиданно его осенило, и Вегас подал голос в первый раз с момента, как Танкхун пытался перерезать себе горло: - А как ты узнал обо всем этом?! Ну, что это твой отец и все такое. Танкхун посмотрел на него в упор - благо что стараться для этого ему совершенно не приходилось, они сидели на полу одним крепко стиснутым клубком неподалеку от разбитого окна, и осколки все еще призывно блестели в свете ночного города снаружи Комплекса. - Он сам рассказал мне об этом. Голос кузена был страшен, и Вегасу показалось... - Он вызвал меня  и сначала спросил, как я себя чувствую. А затем с потрясающей точностью перечислил все то, что делали со мной похитители... словно читал по своему собственному списку. А это он и был! Список Корна! Танкхун попытался вырваться, но Вегас держал крепко. - Он так меня закалял! Видите ли, будущий глава нашей корпорации должен пройти через ад, чтобы стать сильным лидером, - без этого посвящение невозможно! А я не хочу!!! Я не хочу принимать Клан! Танкхун вновь разрыдался, уродливо, неизящно, размазывая по лицу слезы и брызжа слюной, но Вегасу не было противно. - Вот только что скажет мой драгоценный батюшка, когда я перережу себе глотку или вены?! Возьмет своего драгоценного Кинна - о, я знаю, что отец любит его больше нас с Кимми! - и пропустит его через ту же самую мясорубку подложного похищения?! - Не перережешь, - внезапно жестко пресекает его Вегас, вытирая чужое совершенно мокрое лицо полой своей пижонской красной рубашки. - Ты слишком любишь жизнь. Если бы в этот момент в комнате раздался бы взрыв, ударила бы молния или прогремел бы гром на совершенно ясном небе, это не смогло  бы так ошарашить Танкхуна, как фраза, произнесенная жестким голосом кузена - нелюбимого кузена, общение с которым обычно сводилось к взаимным подколкам и неприятным шуткам. Замерев, словно птица в силках, он смотрит на Вегаса, вытирающего его слезы, и, почувствовав прикосновение к собственной щеке, окончательно прекращает дышать, словно это - последнее, что вообще интересует его в этой жизни. - Дыши, идиот! - рявкает Корнвит, встряхивая старшего за плечи, и Танкхун кашляет, задыхаясь невероятно сладким воздухом, который еще совсем недавно был для него больнее, чем наждачная бумага по открытой ране. - Если меня найдут тут с твоим хладным трупом на руках, фиг я отбрехаюсь! Но Танкхун молчит на эту откровенную провокацию, и, как понимает Вегас, совершенно по иной причине. Смотря на его ладонь, прижатую к откровенно пунцовой щеке, Вегас приходит к неутешительному выводу и матерится вслух. -Да ладно! Тебе двадцатник! - И что?! - рявкает в ответ Танкхун. Краснота его лица уже вышла за какие-то реальные рамки и, кажется, угрожает его здоровью. - Мне было неинтересно! - Как ты прожил тот возраст, когда встает даже на фонари??? - Отворачивался!!! - Идиот... - Вегас цепляет его за пряди волос на затылке и тянет к себе, стараясь не давить. - Столько упустил из гремучей смеси черт знает чего, что зовется нашей жизнью, что с тобой еще делать... Губы у Танкхуна тонкие и с совершенно соленые, до горечи. И он действительно ничего не умеет, лижется невпопад и ахает, когда Вегас заставляет его приоткрыть рот, впуская свой язык и показывая все, что он умеет. К счастью, Танкхун хорошо учится. К сожалению, в практике он великолепен. Да так, что Вегас сам едва не теряет голову, с трудом удерживая свои руки от незапланированных действий. - Вот видишь, - довольно облизывается он. - Ты и жизнь - созданы друг для друга. - Ты прав... - улыбается - наконец-то! - Танкхун. - Я люблю жизнь. Но больше я люблю ее кому-нибудь портить. Вегас отшатывается. - Мне - в последнюю очередь! - рявкает он, но Танкхун не впечатлен. - Посмотрим... Мне сейчас... - он слегка краснеет, прикасаясь к своим опухшим губам. - Много что пришло в голову. Должен тебя поблагодарить за это... но не буду. - Потому что мне самому прилетит, я уже понял... - сокрушается Вегас и чуть щурится от удовольствия, слушая звонкий смех. Танкхун легко касается его макушки и выскальзывает за дверь в состоянии гораздо более благодушном, нежели полчаса назад. Напоследок он одаряет Вегаса таким пылающим взглядом, что у того подгибаются ноги. ...Никто не готов к тому, как изменится старший сын, наследник империи, уже через каких-то шесть дней... Как изменится его гардероб и стиль общения с окружающими. Как будет сначала смеяться над ним Кинн - а потом осознает неприятную вещь: отец недоволен, отец размышляет, отец передает право на наследство ему, среднему сыну. И надо теперь как-то справляться с этой «радостью». Танкхун действительно любил жизнь. И планировал ее испортить окружающим настолько хорошо, насколько мог.