Высшая инстанция для решения жизненных вопросов

Москва, 1958 год.

«Театр начинался, конечно, в протесте — как и всё настоящее» © В.С. Высоцкий

За окном пели птички, благоухала весна, врываясь в открытые окна запахом черёмухи и сирени. По двору с визгами и улюлюканьем носилась детвора, предвкушая близкие и столь желанные летние каникулы. Но Владимиру Шарапову эта радостная кутерьма была не интересна. Куда сильнее его сейчас занимал конверт без обратного адреса, наспех вскрытый им, и потому немного мятый. Внутри не было ни словечка, ни записочки — только два билета на балет «Жизель». Первым его порывом было тут же расследовать столь неожиданную находку и непременно выяснить, кто же её подкинул в его комнату в коммуналке. Посидев немного в раздумьях, он сразу исключил из адресантов Глеба. Совершенно не в его духе, да и вкусе — тоже. Балеты эти все… «Тоже мне, театрал выискался», поддакнул в памяти его голос. Володя вздохнул. Жеглов если и пригласит на какое-нибудь изощренное свидание, то это будет городской субботник или огород с картошкой. Повертев в пальцах мягкие билетики, пахнущие свежей типографской краской, понюхав их, Володя вспомнил Амалию. Взбалмошную четвероюродную не то тетку, не то бабку Жеглова, которая провернула с ними своë тёмное дельце и вышла сухой из воды. Впрочем, пообещав ему на прощание, что Шарапов о ней больше никогда не услышит. Прислать ему такое подношение она вполне могла, если конечно ещё была жива. В их последнюю встречу ей уже было около ста лет — а прошла ещё пара. Володя опять вздохнул и прикрыл глаза. Вторым его побуждением, которое у нормального, не профдеформированного человека оказалось бы на первом месте, было просто плюнуть на эти загадки — и сходить в театр. В Большой! Это же так просто. Возьми — да пойди. Да, он о нём мечтал с тех самых пор, как клятый Ручечник не дал посмотреть «Лебединое озеро»! Володя в десятый раз посмотрел на билеты. Не бельэтаж это или партер. А ложа. Прямо у самой сцены. Вечер субботы… А потом домой по тёмным улицам в свете фонарей, чуть захмелев от водочки в буфете… Нет, ну кто ему это подкинул?! — Шура! — позвал он соседку, высовываясь из двери комнаты. — А ты не видела, ко мне никто приходил, пока меня не было? — Да где мне следить за всеми! — отозвалась прачка. — Я, вон, детей своих вечером по головам пересчитываю, чтобы понять, все ли на месте. Она вышла в коридор, утерла рукой потный лоб. — Один раз на одного больше было — из третьего подъезда чей-то прибился. А что случилось? — Да вот… — Володя махнул билетами. — Под дверь сунули — и ищи-свищи теперь. — А чё это? Билеты? — взгляд у Шуры загорелся, приобрёл смысл. — Ой, а на что? У Володи засосало под ложечкой от нехорошего предчувствия, что сейчас он соврет. — Да не мне это. Вернуть надо. «Жеглова надо позвать. В ложу. Со шторкой», — отрапортовала совесть и тут же задохнулась, сгорая от стыда. — А, — погрустнела Шура, взгляд потух. — Ну возвращай. И хлестнув воздух влажным полотенцем, отвернулась, намекая, по какому адресу ему идти вместе со своими билетами. Володя прикрыл свою дверь и подпëр её лопатками. Пригласить Жеглова в театр? Пожалуй, проще было расследовать анонимное подношение… И на всё про всё у него осталось два дня. *** Остаток этого дня и весь следующий он честно пытался работать. И даже зашел к криминалистам с этим мятым конвертом — вдруг будет зацепка? Но конверт был ничем не примечательным. Отпечатков на нём была уйма и бóльшая часть принадлежала самому Шарапову. Бумага обычная, похоже, вырвана из альбома для рисования — такие по десять копеек в каждом книжном продают. Конверт вырезан обычными прямыми ножницами и склеен канцелярским клеем, вот и все «улики». Билеты тоже «чистые». Не подделка. Позвонил в ГАБТ. Ответ был: куплены в кассе, серия и номер совпадают с текущим тиражом театра. Шарапов, чувствуя себя законченным кретином, доехал до касс и пристал к моложавой тётке в окошке: в какой день они продали эту серию и кто из кассиров тогда работал? — Девушка, это дело государственной важности! — повышая голос и краснея от неловкости, хотя со стороны казалось, что от злости, насел на тётку Шарапов. — Да у вас тут у всех важность! — вякнула она в ответ, встряхнув копной крашеных до бела волос. — Вас много — я одна. — Ну, пожалуйста, миленькая, — Володя вспомнил заповедь Жеглова и с самой своей обаятельной улыбкой головой и плечами втиснулся в окошко, полностью заслоняя кассиршу от очереди. — Красавица, умоляю. Тётка чуть отстранилась и кокетливо ухмыльнулась, наматывая на палец прядь волос. — Красавица сходила бы чайку попила, — томным голосом сообщила она. — Да вот не с чем. Володя тоже улыбнулся. В эти игры он играть умел. Иногда он прикидывался не очень добропорядочным гражданином и фланировал в таком виде по городу. Было полезно не терять сноровку, полученную в разведке. К тому же с ним в таком виде куда охотнее шли на контакт асоциальные элементы и иногда приносили действительно полезные сведения… конечно, понятия не имея, что перед ними подполковник МУРа. — А что красавица любит? Может, конфетки? — М-м-м… — тётка поджала губы, провоцируя продолжать. — Шоколад? — М. — Нет? А, не говори. Я угадаю. Пусть будет сюрприз. Я мигом — одна нога здесь, другая там. Будь ласка, родная, уважь меня с билетиками. Тётка глубоко вздохнула, как бы невзначай показывая, насколько богато её декольте, и вытащила на стол довольно увесистую учетную книгу. По страницам забегали её пухлые пальцы с длинными ногтями. — Вот. Месяц назад эту серию продали. А вот и дата. Клавкина смена была. Я в гардеробе дежурила. — А где мне подружку твою найти? — Пф! — тётка с презрением захлопнула книгу. — Подружка. Таких подруг даром не надо. — Адресочек бы ейный, — сладко улыбнулся Шарапов. — Утром деньги — вечером стулья, — усмехнулась она и с неожиданной силой вытолкнула Шарапова из окошка. — Я кстати трюфели люблю. Следующий! Володя окинул предупреждающим взглядом зароптавшую было очередь и повёл плечами, скидывая с себя чужую личину. Трюфели, значит. Он усмехнулся. Клубочек стал разматываться, а настроение — улучшаться. *** Когда Жеглову пришла в голову эта идея, он даже захохотал от удовольствия — так она ему понравилась. Во-первых, — и это главное, — Шарапов никогда и ни за что не подумает на него. Во-вторых, никаким образом он на него выйти не сможет. Билеты по его просьбе покупал мальчишка, пойманный им на рынке, а у мальчишки был от него наказ в случае провала молчать, как партизан — иначе за то, что он по чужим карманам шарил, небо у него будет в клеточку, а друзья в полосочку. О том, что Амалии не стало, он узнал не сразу. На похороны его никто не звал — да и звать было некому. Не знал даже, где и кто её похоронил. Письмо пришло заказное, официальное, с нотариальной печатью. Ещё не открывая его, он сразу всё понял. Конечно, никакого завещания старая язва не оставила. Всё, что у неё было при жизни ценного — ненависть к советской власти, — она унесла в могилу. Квартира ещё с довоенных времён перестала быть её собственностью, а барахлом она никогда особо не дорожила. Хвасталась — это да. В конверте было короткое письмо, написанное её витиеватым почерком с дореволюционными буквами. Специально так написала, конечно. Позлить его, когда он ответить уже не может.

~\\//~

Здравствуй, дорагой плѣмяннiкъ! Ну вотъ и помѣрла я наконѣцъ. Надѣюсь, ты этому радъ. Из нѣпосильно нажитаго пѣрѣдаю тѣбѣ въ наслѣдство бѣзгранiчное тѣрпѣнiя и жѣлѣзную силу воли. Впрочемъ, послѣднаго у тѣбя ужѣ порядочно. Знаю, что въ политическихъ взглядахъ мы съ тобой нiкогда не сходились, а, впрочемъ, и во всѣмъ остальномъ тожѣ, но вотъ тѣбѣ совѣтъ от старой клячи, пѣрѣжившей трѣх царѣй и двухъ вождѣй: вѣрь только самымъ близкимъ людямъ. На этой нотѣ прощаюсь, черви ждутъ. P. S. Поцѣлуй от мѣня Володю и бѣрѣги аго.

Амѣлi

~\\//~

Жеглов долго сидел, вглядываясь в постскриптум. Показалось или нет? Да нет, не может быть. А впрочем… Какая теперь разница. На душе было как-то странно: не то, чтобы плохо, но и не сказать, чтобы хорошо. Вроде как провела она их ещё раз — и последнее слово уже навсегда за ней. «Поцелуй Володю». Это он завсегда готов. Дождаться бы только очередной встречи… И вот тут-то его и осенило. Всколыхнулось в памяти воспоминание, как они сидели у Амалии, пили чай с конфетами и сухарями, а старуха беспардонно клеила Володю, завлекая своими юношескими фото в балетной пачке. «Жизель» это была, точно! Он засмеялся, хлопнул себя по коленям. Сжёг письмо и конверт и, подхватив пиджак, побежал на рынок — выбирать жертву, которая за него поедет в кассу Большого театра. *** Решение пойти одному было логичным. Шарапов вечером второго дня сидел на лавочке у Патриарших и испытующим взглядом взирал на уже порядком замусоленные билеты. До спектакля оставалось полтора часа. Сюда, на эту лавочку, его привели поиски покупателя билетов, так ничем и не увенчавшиеся. Кассирша Клава, продавшая их, была большой поклонницей не только театра, но и алкоголя. И всё свободное время без остатка отдавалась своей второй любви. Получить от неё хоть пару связных предложений ему так и не удалось. Разозлившись на беспробудную пьянчугу, Шарапов пообещал, что без работы она наверняка останется, а если не кончит это безобразие — то и на сто первый уедет, как нечего делать. Та расплакалась, испугалась. Начала что-то мямлить про мальчишку, который хотел у неё билеты выменять на флакон портвейна. И что встречались они с ним у Патриарших: якобы, мальчишка сирота, и большую часть времени где-то у прудов слоняется. Шарапов сидел на дурацкой лавочке уже второй час, и ни одного мальчишки, хоть сколько-нибудь похожего на никому не нужного сироту или беспризорника, не видел. Гуляли тут в основном мамаши с колясками, бабушки с пухлощекими, закутанными не по погоде в пальтишки и шапочки внучатами. Иногда проходили мимо влюбленные парочки или пожилые граждане, похожие на профессоров или академиков на пенсии. Приличная публика, одним словом. То ли Клава, алкашня проклятая, обманула его, то ли мальчишка был не так прост, как она решила. Ну и раз поиски зашли в тупик, то значит, так тому и быть. Если бы таинственный аноним хотел, чтобы Шарапов составил ему компанию, то он наверняка как-то себя проявил? А тут как будто нарочно всё подстроено так, чтобы он концов не нашёл. Ну и пожалуйста. Не будет он ничего искать! И Жеглова звать не будет, ему эти театры до лампочки. И вообще они месяц назад поругались. Володя вздохнул, припоминая, какие глупости наговорил Глебу. Что-то понесло его вдруг. Прорвало, как говорится. И вывалил он на него все свои обиды про редкие встречи, про километры между ними, — а иногда казалось, что километры не только на карте, а как будто бы и в отношениях образовались. Будто сели они на разные поезда и катятся друг от друга в противоположные стороны. У одного — карьера, работа. У другого — быт, огород. Тишь, глушь, благодать. И не рвется ведь обратно в Москву! Значит, всё устраивает. Как будто так и надо. Жеглов слушал молча, с кривой ухмылочкой, а потом выдал ему короткую околоцензурную тираду и выставил за дверь. Мол, на улице иди ори, кот мартовский. Шарапов возвращаться не стал. Ушел гордо, как подполковник МУРа, а не как горе-любовник. Вот с тех пор они и не виделись. И Володя живо представил, как является с повинной пред грозны очи Жеглова с билетами на балет, и какими словами тот его встречает… Не, спасибо. Лучше он один втихаря сходит. Развеется. Придумает, как прощения просить будет. Потому что хотелось уже зверски, аж зубы сводило, — а Жеглов, конечно, первым к нему не пойдёт. *** Жеглову уже порядком наскучило стоять в тени под деревом на Патриарших. Да и папиросы почти кончились. Шарапов сидел на месте, как памятник, и только смотрел изредка по сторонам. Конечно, никакого мальчишки он тут не найдет. Пацан был свой, из Подлипок, и в Москве вообще впервые в жизни побывал. Но спектакль исполнил в лучшем виде, всё четко по сценарию Жеглова. С месяц назад они с Володей поцапались из-за какой-то ерунды. Он уже и вспомнить толком не мог, что, кто и кому сказал. Вроде как Володя орал, Глеб молчал. Потому что, если бы наоборот, не сносить Шарапову головы. Горько было не от того, как они по-идиотски вели себя. А от того, что Шарапов был прав. Нельзя было так жить, как они. Неправильно это. Или вместе, или врозь. А не перебежками, не редкими случками, как какие-то сорвавшиеся с цепи собаки. Но цепь была — здоровенная, государственная. Она давила на шею, понуждала, задыхаясь, повиноваться. И не было возможности от неё избавиться. Жеглову было стыдно, что они оказались в такой ситуации. Что он дал слабину со своим подчинённым, столкнул обоих в эту выгребную яму. А ведь зарекался уже однажды, стоя над запорошенной снегом могилкой: не любить сладкое. И вообще не любить… всяких, мать их, голубоглазых. Но против природы не попрешь. Даже если она такая, как у них, противоестественная. Он сплюнул под ноги последнюю папиросу, затоптал сапогом. Понаблюдал, как Шарапов сверился с часами и двинулся в сторону театра. И не спеша пошел следом. *** В театре было так красиво, что Володя даже отвлёкся от мыслей о Жеглове. В прошлый раз, который случился без малого 13 лет назад, ему толком не удалось ничего рассмотреть. Сначала они прессовали администратора, выбивая из него нужные для слежки места; потом, едва Володя уселся в зале, нарисовался Ручечник. Как говорится, по усам текло, а в рот не попало. Теперь Шарапов крутил головой по сторонам, стараясь впитать мозгом каждую деталь: каждую балясину, люстру и портьеру. В ложу он заходил почти на цыпочках, не до конца веря, что это действительно его место. Вдруг ошибка и его сейчас пошлют на пятый ярус балкона. Но пожилая тетенька в бордовой бархатной униформе и белой блузке приветливо улыбнулась ему и уточнила: — А где ваша пара? — Он…на опаздывает, — запнувшись, соврал Шарапов. — Давайте билетик, я подожду. Володя покорно отдал ей лишний билет. — Вообще-то, я не думаю, что она придет. — Ничего страшного, я тут на стульчике дежурю весь спектакль, — тетенька кивнула на свой пост и приоткрыла для него портьеру: — Прошу. Володя зашел и обомлел: здесь было всего лишь два места! Ах, какая досада его тут же взяла, что не позвал он Глеба. Какой напыщенный дурак! Тоже мне, гордость у него взыграла! Да ради таких мест за плотными шторами, которыми можно было полностью отгородиться от зрительного зала, можно было бы на коленях за ним по дому ползать и умолять. Неужто не согласился бы в итоге? Помрачневший, он занял один из шикарных мягких стульев. Вокруг всё было также в красном бархате и позолоте, и оркестр уже заканчивал свою последнюю репетицию, но настроение было теперь ни к чёрту. Вот наконец шелохнулся и побежал в сторону занавес, вступили музыканты. По сцене забегали стройные фигурки в пачках и трико. Он так ждал этого момента, что сможет насладиться чем-то вечным и прекрасным, но никак не мог выкинуть из головы свой глупый поступок. Как в тот раз, когда он выгнал Жеглова из дома, и даже долгожданная близость с Варей не смогла перебить эту горечь. И как он был рад, когда… — На мужиков в колготках пялишься? — пророкотал над ухом вкрадчивый голос. Володя упал бы со стула, если бы не горячие руки, сжавшие его за плечи. — Глеб! — Я. — Жеглов подался вперёд и посмотрел на него сбоку. — А ты кого-то ещё ждал? Шарапов встретил его смеющийся взгляд — и простонал. Он всё понял. — Это просто уму непостижимо, — прошипел он громко, пытаясь замаскировать за возмущением всю мешанину чувств, разом обрушившихся на него: радость, стыд, возбуждение и досаду. — И зачем весь этот цирк?! Жеглов, ухмыляясь одним краем рта, уселся рядом, тут же устроив свою лапищу на его ноге, повыше колена. — Ну ты же любишь всякие представления, — с самым невинным выражением лица шепнул он. Шарапов замолчал, пытаясь сконцентрироваться и сказать что-то осмысленное. В голове метались обрывки мыслей про то, что: во-первых, Жеглов над ним просто глумится; во-вторых, его рука слишком далеко от того места, где её так давно не хватает. В-третьих, он совершенно не смотрит балет, даже на солиста в бессовестно облегающих колготках. И, в-четвертых, они в Большом, мать его, театре, с очень большой и растущей в свободных брюках проблемой. — Тогда устрой для меня еще одно, — потеряв остатки страха и совести, также шепотом попросил Володя, перемещая его руку выше. — И задерни чертову штору! … Балет был наверное хорош. Шарапов не мог дать ему полноценный отзыв. Он потихоньку собирал свой мозг по частям после сокрушительного оргазма, испытанного в самом неподходящем для этого акта месте. В брюках было противно, липко. Ему хотелось поскорее избавиться от улик, пока они не склеили всё насмерть, но голодный взгляд Жеглова намекал ему, что главная партия ещё впереди. — Пошли, — скомандовал он, и Володя молча повиновался. Без разницы — куда. Если Глеб что-то придумал, спорить без толку. В один момент Шарапов было решил, что Жеглов ведёт его в туалет, и так ошалел от этой идеи, что чуть туда и не ушёл, пропустив поворот. Только негромкий оклик Глеба вернул его на путь истинный. — Ты это серьезно? — спросил Жеглов, поняв его ошибочный манёвр. — А что нам после ложи терять? — выпалил Володя, всё ещё не веря до конца, что они действительно сделали это там. — Ты псих, Жеглов. Настоящий псих. Глеб сверкнул на него глазами, быстро затолкал в какую-то неприметную нишу между двух тяжёлых портьер и крепко поцеловал. Володя ответил, сильно прикусывая ему губу. — Спектакль из-за тебя опять не посмотрел! — Шевели поршнями, Шарапов. А то покажу такой спектакль, который тут точно не поставят. *** — Чего не написал, что билеты от тебя? Чего просто не пригласил? Я бы с радостью согласился. Они лежали рядом на матрасе, потные и довольные, и лениво курили в потолок. — Написать — и испортить себе представление? — хмыкнул Жеглов. — Ты, помнится, крайний раз по-свински ушёл от меня. Наорал, дверью хлопнул. — Не хлопал, — выпалил Володя, краснея. — Ты меня сам за неё выставил. — Да? И почему же? Он повернулся боком и испытующе уставился на него. И неожиданно сказал: — Ты прости меня, Володь. Я был не прав. Шарапов открыл рот и уставился на него. Сел, чтобы собраться с мыслями. — Подожди. За что это ты извиняешься? Всё по-моему наоборот должно быть. — Да нет, всё правильно. — Жеглов тоже сел, сложил ноги по-турецки. — Мы не должны видеться раз в месяц или реже, если у нас действительно отношения. И твоя правда, я слишком часто препятствую более частым встречам. Просто я не знаю, как сделать так, чтобы и ты был счастлив, и не раскрыли нас. Такая вот вилка, понимаешь. — Понимаю, — ответил Шарапов, хотя это был не вопрос. — Ты меня тоже прости, что я вспылил тогда. Мне так стыдно за всё. И что в театр тебя не позвал — тоже. Ты ведь не просто так мне два билета прислал. И… черт побери, ты сколько денег на них потратил?! — О, — Жеглов закатил глаза. — Жену мне тут не включай. Захочу таких бесед — уйду к Любе. Он поднялся на ноги и пошел за новой пачкой папирос к столу. — Ага, заливай, — фыркнул Шарапов, чувствуя, как целый бетонный завод испарился с его плеч. И хищно усмехнулся: — Сможет твоя Люба вот так?! Он подскочил, перехватил его за талию и, оторвав от пола, со страшным грохотом повалил на старый диван. Шум получился такой, что они в шоке уставились друг на друга, а Жеглов ещё ему рот ладонью зажал. Предусмотрительно, кстати, потому что Шарапова начал душить хохот. После всего пережитого за один день у него, похоже, окончательно съехала крыша. — Володя, что случилось? — донесся до них голос Шуры. Также послышались голоса других жильцов. Жеглов сделал страшные глаза. Шарапов зажмурился, выдыхая носом, и кивнул, мол, отпускай. — Всё в порядке, это у меня книжная полка упала! Они не сговариваясь посмотрели на прекрасно держашуюся на стене полку, и выражение лица Жеглова, не предвещавшее для мебели ничего хорошего, снова пробило Шарапова на «ха-ха». Заткнув его уже привычным жестом, Глеб, тоже улыбаясь, другой рукой показал Володе кулак. Тот вскинул руки, принимая поражение. — Может плотника вызвать? — послышался голос Шуры рядом с дверью. Ручка дернулась — и они вместе с ней, — но крючок в петле скрыл их преступление. — Спасибо, я утром сам повешу. Сейчас уже сплю, устал очень, — самым ленивым голосом ответил Шарапов и, услышав её удаляющиеся шаги, выдохнул. Странно, но диван ещё был жив. Он устроился у Жеглова под боком, обвив его ногами и руками. — Володь, тебе может в отпуск сходить? — неуверенным шепотом предложил Глеб. — Я просто не совсем понял, что сейчас было. — Это у меня пробки вышибло, — ответил Володя, которого уже попустило. — Больше не повторится. Жеглов посмотрел внимательно на человека, который страшно боялся разоблачения, всегда был предельно осторожен и даже в Подлипки ездил несколькими маршрутами и обязательно переодетый, чтобы никто ни сном, ни духом. Пригладил его растрепанные волосы и крепко поцеловал в висок. — Ты в следующий раз через неделю приезжай. Ладно? За грибами в лес пойдём. — Угу. — Там полянка одна есть, на ней сморчков всегда — завались! А местные, знаешь, что? — Что? — Они, дураки, и грибов таких не знают. Так что будет полянка только нашей, без лишних глаз и ушей. — Это здорово. Только давай мы любиться в кровати будем, а то меня опять комары съедят. Глеб тихо засмеялся и ещё раз чмокнул его в висок. — Уговорил. И вот еще что. Сходим с тобой в театр? — Ты это серьезно? На что? — На «Идиота». Думаю, это как раз про нас!