о свирепости и искренности

Волосы у Чуи торчащие во все стороны, кудряшки поломаны жёсткой отельной подушкой и их же расчёской с частым гребнем. Одежда чистая, но мятая, сигарета пресная, и бетон набережной ледяной. Дазай стоит рядом, на его внешний вид смотреть больно, а в руках он сжимает сумку, перекидную через плечо. Он улыбается — нагло и при этом очень трогательно, и у Накахары все внутри сопротивляется странному, весеннему порыву, хотя сейчас середина октября. У Чуи есть вставные лезвия в подошве берцев. И они, сука, абсолютно бесполезны. У Дазая, максимум, пластиковый ножик из фастфуда и какая-нибудь захудалая отсыревшая зажигалка. Но из них двоих совершенно беззащитен Чуя.

***

Накахара Чуя отбивает мяч с такой силой, что тот улетает в другой конец поля, и трибуны взлетают под потолок восторгом и свистом. Накахара сует два пальца в рот и свистит им в ответ. Накахара Чуя щерится акульим оскалом, карим взглядом иссушая противника, и фыркает, когда тот бежит в страхе. Накахара Чуя один из самых ценных игроков экси штата Пальметто. Он ебанная легенда, выступившая достойной заменой ушедшему в большой спорт Джостену. Все околоигровое медиапространство волнами облизывает новую сенсацию, явившуюся на интервью с как будто бы даже заготовленными подъебами в сторону других команд; и теперь неутомимо слышащую про параллели с другим игроком Лисов, имеющим большие, даже можно сказать неебические, проблемы с агрессией. Он задрал высокую планку, когда на первом, в каком-то смысле, пилотном интервью, высказался об оппонентах так, что на телевидении его ответ пришлось вырезать полностью. И это при том, что по изначальному сценарию он должен был сидеть в зале, а не отвечать на сцене. Он знал, что делает. Его научили защищать свои границы, поэтому Чуя, которого не смогли удержать сокомандники, рычал в петличку микрофона, сорванного с рубашки их голкипера, что основам субординации учатся либо в детстве, либо через насилие со стороны власть имущих, раз матери у тебя не было. И это хорошо ещё, что он был одет прилично, костюмы ему хотя бы шли, и если смотреть без звука и субтитров в виде рыжего злого лица, было довольно сносно. Жаль, что звук Накахаре, в отличие от телевизора, нихуя не отключить. В кратчайшие сроки Чуя добился той репутации, которая смутно, но, сука, так болезненно, напоминала некоторых прошлых выпускников лисов. Так, буквально парочку. Можно сказать одного конкретного. И только Ваймак, стиснув зубы, твердит (в основном, самому себе), что отличий у этих полторашек больше, чем кажется. Особо ничего не делая — распоряжаясь природой данными фичами лица и иногда кулаками — Накахара стал способен доносить свою мысль одним тяжёлым взглядом. Знаете, таким тяжёлым, что съебать хочется сразу на другую планету, и, желательно, последним существующим рейсом. У однокурсников холодело внутри, соперники скулили в страхе, Ваймак безнадежно прикрывал рукой глаза. И только Чуе было заебись. У него был ярко-алый мотоцикл, компенсирующий недостаток роста, ебейший вкус в одежде, тяжёлые берцы с гвоздями в подошве, подвешенный язык и активная мимика лица, когда чтобы сообщить оппоненту «съеби нахуй» разжимать зубы было необязательно. Любимое слово у Чуи — «блядство», а эмоция — сконцентрированная рыжая ярость. Неудивительно, что они врываются в открытие сезона с отрывом в 5 голов, хриплым визгом трибун и семью травмами. Две у Накахары, ещё одна у Лисов, одно растяжение противника и три столкновения непутевых «бурых медведей» с запертой во плоти свирепостью с терпким жгучим шлейфом превосходства. Ваймак отрицает, что у него есть типаж в детях, которых он подбирает. И, естественно, отрицает, что задуматься стоило ещё тогда, когда подобрал Чую под мостом, в мае, где тот собирался драться с шестью отморозками. Взъерошенного и дрожащего от адреналина запер в джипе, заблокировав двери, когда гений попытался вырваться на волю, и стал уговаривать поступить в университет. Накахара и так проходил по верху возрастных ограничений вступления в команду. Возможно, надо было уже тогда трезво оценить все шансы, вспомнить, болезненно, но вспомнить, что даже не одно чучело уже однажды врывалось в его жизнь примерно с тем же количеством шрамов на теле и ненависти во взгляде. Возможно, поступать рационально смысл был. Но момент проебан. Теперь Ваймак разбирался с последствиями — взлетевшей популярностью в прессе, повысившимся интересом блюстителей порядка, постоянно сбитыми костяшками и обиженным бурчанием «все в порядке». Сука. Это даже не воспоминание, это полноценный триггер, сработавший спусковым крючком. Но Чуя знать об этом не может, поэтому лишь заинтересовано склоняет голову на бок, когда тренер резко перестает бинтовать его веснушчатую руку. — А у вас… все в порядке? Вопиющее отличие, соломинка, за которую держался Ваймак, было умение Накахары соблюдать субординацию. Да, он много сделал, чтобы его репутация сохраняла его личное пространство дистанцированным, и, в первую очередь, сам соблюдал свои личные границы, но жалоб со стороны профессоров на него ни разу еще не поступало. В отличие от других-иных-неких игроков в экси, которые обладали тем же мертвым взглядом акулы, но не умели приглушить локаторы ненависти в нужный момент. Дрался Накахара честно, благородно, и, как и соответствует его статусу, до глупого справедливо. Без всяких хитровыебанных приблуд, в виде, к примеру, ножей, спрятанных в рукавах, или кастетов. Чуе сполна хватало собственной силы и ярости, чтобы отхаркивать кровь в положении победителя. Шатаясь, возвращаясь в общежитие, он выкуривал пачку, и лишь стесанные об асфальт костяшки выдавали его манерность, постоянно сцепляя их с капитаном. Чуя был ахуевшим до той крайности, что дружбой с ним стоило дорожить в первую очередь в соображениях безопасности. Он маскировал нервные тики от боли, имитировал любезность за секунду до того, как вслух пошлёт нахуй, и любил щуриться, когда скалится. Накахара огрызался по делу, реже по настроению, и его железно выстроенные личные границы обломали не одного лезущего на рожон. Место нападающего в команде было единственным, что могло ему подойти. Его хлещущая через край агрессия, ревущая, как горный ветер, и ослепительная, как солнце, находила себе выход только на поле. Играть против него было невыносимой пыткой, поэтому на тренировках его постоянно ставили против слабых, чтобы натаскать их скакать по всему полю за мячом и уворачиваться от него же, когда ловить было бессмысленно. Разумеется, подобная рецензия не вмещала в себя его иные, человеческие качества. Что было удивительным, и, иногда единственным, что утешало Ваймака — Чуя обладал навыками социального взаимодействия. Соседи по комнате не страдали от него, не боялись его, и профессора университета были им довольны. Чуя не был изгоем. Он был достаточно умён и достаточно взбешён судьбой, чтобы сохранить баланс и не впасть в социопатию. Он слишком много хотел и его амбиции были слишком высоки, чтобы позволить себе затворничество. С соседями по комнате он был сдержан, но расслаблен, и Лисы считали это собственным достижением. С содроганием вспоминались первые два месяца Чуи в новой команде. Он больше крался, чем ходил, напрягался от любого взгляда, не засыпал, пока не был уверен, что спят остальные, и был невыносимо агрессивным, отстаивая свои личные границы с диким огнем в бешеных глазах. Казалось, он только и ждал повода уйти, перед этим как следует поломав чьи-нибудь кости об коленные чашечки. Его напряжение можно было почувствовать в воздухе, сыграть на его струнах Нирвану и услышать тихое шипение, когда Накахаре приходилось уступить. Но постепенно оковы недоверия спадали, и все чаще можно было увидеть, что в окружении команды его плечи в расслабленном состоянии. Чуя начал шутить, улыбаться без стылого ужаса в клыках и вскоре уже принципиально помогал девчонкам носить тяжёлые пакеты, копался в карбюраторе новенькой Тойоты Тайлера и, присвистывая сквозь сжатые зубы, готовил мясо по-французски, ароматом которого собирал всю стаю в их комнате. И если не забываться рядом с ним, держать тон и дистанцию, Накахара из яростно-мрачного нападающего превращался в довольно симпатичного веснушчатого юношу с прокуренным голосом, пронзительным взглядом и хриплым смехом. Чуя был галантен с девушками, вежлив со старшими и абсолютно безжалостен с теми, кто заслужил попасть в его черный список. Так же, как без задней мысли рассказал Реми, Накахара знает больше двадцати смертельных приемов рукопашного боя, умеет стрелять из винтовки и в подошве берцев у него выдвижное лезвие. Видит Бог, Ваймак не хотел этого делать, но столь безупречно выверенный стиль поведения не мог обойтись без дрессировки. Он приглашает Нила по телефону, для анализа, стараясь максимально сгладить углы, чтобы это не выглядело так, что Ваймак решил, что к нему второй (сука) раз попал в команду мафиозный синдикат. Джостен относится к делу серьезно, пускай и шутит свои мерзкие шуточки относительно паранойи и ПТСР, но даже так Ваймак, скрепя сердце, доверяется его профессиональному взгляду. Нил под предлогом Хэллоуина заглядывает к ним в штат, интегрируется в их компанию, так как успел поиграть с большей частью из них в прошлом году, и украдкой следит за Накахарой. На сообщение Эндрю «ну как» Нил отправляет смайлик с высунутым языком, и хотя он в курсе, что Миньярд спрашивал про его протеже, у Нила челлендж отвечать самыми неуместными и идиотскими смайликами так долго, как только у Эндрю хватит терпения. Спойлер — тот на финишной прямой. На самом деле, единственное, что смутило Нила за первые часы наблюдения — то, что Чуя практически сразу почувствовал, что за ним следят. Он резко поднимал рыжую голову, мертвым взглядом осматривая переполненный клуб, и два раза он почти спалил Нила. На третий раз, когда Джостену пришлось силой возвращать себя в диалог, чтобы не привлекать внимание главной головной боли Ваймака, Чуя, размяв пальцы, аккуратно улыбается Микаэле, прерывая ее щебетание, поднимается из-за столика и уверенно направляется к барной стойке. Опирается локтями рядом с Нилом и, не смотря на него, ровно интересуется: — У нас какие-то проблемы? Едва ощутимый акцент на твердых согласных. Нил спокоен. Он знает, что Накахара не нападает без причины, не убийца и не имеет привычки тыкать в людей ножами. — Нет. Не хочешь переночевать у… меня дома? Это здесь, в Колумбии. Накахара удивленно поднимает рыжие брови, и его карие глаза косо сканируют Нила — его непринужденную позу, уверенный взгляд и спокойный тон. — У меня другие планы, — Нил с сожалением пожимает плечами, но Чуя почему-то напрягается всем телом, настороженно следя за реакцией. — Но спасибо за предложение. Позовешь, когда приедет твой парень. Нил, блять, не ожидал. Это было так неожиданно, что Джостен аж вздрогнул. Практически никто, даже из их собственной команды, не был в курсе их отношений. Но при этом Накахара говорил серьезно, смотря из-под рыжих ресниц едва ли не с вызовом. — У меня нет парня. Чуя усмехается и — этого Нил действительно не ожидал — делает глоток из его бокала. — Хорошо, кто бы не был этот вратарь из Высшей Лиги, который смотрит на тебя так, словно ты причина его, не знаю, жизни? Личных достижений? Чем сейчас модно выебываться? — Не путаешь меня со своим приятелем? — любопытствует Нил, впрочем, почти не обнаруживая злобы или искреннего желания угрожать. Скорее спортивный интерес. — Не больше твоего, когда ты зовешь меня в свой дом, с учётом того, что это первый наш диалог. — Я хочу познакомиться ближе, — с претензией отвечает Нил, и Чуя фыркает. — Ни за что не поверю, что ты летел через полстраны, чтобы познакомиться поближе с первокурсником своего бывшего университета. — Ты внушаешь поводы для беспокойства. — Тебе или Ваймаку? Чуя неожиданно поворачивается, заглядывая Нилу в глаза впервые за их беседу. Джостен был готов. — Ваймаку. — Ты? — Чуя прищуривается. — Пас. Ты не из мафии. Ты скорее шпана, был в какой-нибудь группировке из обиженных и брошенных, вероятнее всего просто маргиналы. Но, вижу, тебя предали — ты ни разу не сел спиной к людям или там, где не видел бы теней позади себя. — Нил решает не темнить — Чуя все равно почувствует ложь, это уже понятно. — У тебя все рефлексы отточены для отступления, и только потом конфликта. Ни одной связи с прошлым. Никаких человеческих привязанностей. И слишком много осторожности, когда дело касается кого-то, помимо тебя самого. Ты Мику на входе мимо тех наркоманов провел под руку, а сам въебал первому же, как только она отвернулась. Слишком уж опекающе. А то, как ты смотришь исподлобья, вообще жутко. — А то, как ты в любом новом помещении осматриваешься в поисках запасных выходов, странно. — дослушав, усмехается Чуя. — Вижу, мы подружимся, — протягивает руку. — Приятно познакомиться, мистер Детектив-не-парень-вратаря. Джостен сжимает зубы. Улыбка получается искренней. — Подружимся. Накахара все равно не едет в Колумбию. Он покидает клуб, когда еще нет часа ночи. Нил, прекративший притворяться, прямо говорит, что очень хотел бы проводить Чую и провести с ним побольше времени, чтобы убедиться, что не ошибся в выводах. Накахара лишь раскланивается, вежливый и непоколебимый, слишком манерный для лиловой дымки вокруг клуба, и уходит к мотоциклу, напоследок расчётливо бросив: — Меня ждут человеческие привязанности. Нилу этого ответа было достаточно, чтобы отпечатать Ваймаку «проверку прошел».

***

Нил, было видно по лицу, об этом догадывался, но тактичности ему хватало, чтобы не спрашивать в лоб. Впрочем, это не страшно, так как трепло Реми с удовольствием рассказывает ему всё и в подробностях. Удивительно, что Микаэла, сидевшая рядом и, очевидно, все слышавшая, не ударила его. То есть, справедливости ради, в итоге Реми правда был отпизжен ее клатчем, но не сразу же. Даже с позиции Реми — отдаленной, прям последний ряд кинозала — видно было то растущее вязкое напряжение между Микаэлой и Накахарой, когда тот пришел в команду. Оба нападающие — должны были работать в связке, но их движения рядом друг с другом были скованные, отрывистые, а взгляды, особенно ее, пронзительно-огненные, кричащие. Неудивительно, что спустя месяц, как Чуя перестал вести себя так, словно его заперли в камере с мягкими стенами, «они потрахались». На этом моменте Реми потерял право быть рассказчиком и чувствительность правой руки. Нил больше не спрашивал, Микаэла закончила объяснения в двух словах без стеснения и смущения. Но в одном Реми он был прав, Микаэла своего добилась. Не сказать, что она обладала экспертным мнением или богатым опытом, но секс с Чуей она уверенно назвала «качественным». Они не были — да и не хотели быть — достаточно близки, чтобы доверить друг другу какие-нибудь кинки и фетиши, так что секс был чистым, насколько это слово употребимо относительно стонов Микаэлы на весь этаж, исцарапанной коготками спины Чуи и его сорванного дыхания. Тот ком напряжения, формировавшийся между ними неделями, взлетел на воздух за один вечер, и любые претензии и вопросы друг к другу у них пропали. Это было неизбежно, желанно и совершенно не нуждалось в перспективе. Несмотря на то, что все намеки, взгляды, вздохи и соблазнения принадлежали Микаэле и флеру ее миндальных духов, последний, главный и единственный шаг сделал Накахара. Ему надоело ударяться разрядом тока от любого взгляда, так что после тренировки он дождался Микаэлу у выхода с корта, выкурив сигарету, поинтересовался: «общежитие, отель или перестанем ебать друг другу мозг?» и на ответ нерастерявшейся Микаэлы «отель» усмехнулся краем губ, приглашая на байк позади себя. Это было спонтанно, как с гордостью говорила Микаэла «по-взрослому» и совершенно без обязательств. Им даже не потребовался реванш. Их тяга друг к другу, так естественно и бурно развившаяся, так же безболезненно и стремительно исчезла, оставив полусладкое послевкусие. Они перестали сверкать глазами в коридорах, искрить от прикосновений и тягостно-томно спорить, скрипя зубами и обжигаясь взглядами. Все прошло быстро, бесследно и гладко. (Иной вопрос, что Чуя в последствии вспоминал лишь «ну да, Мика смотрела на меня так, словно вот-вот сожрёт. Я лишь дал повод». И никаких искр, агонии и возбужденной дрожи. Боже, это неважно). У них остались очень мягкие и легкие отношения, хотя Чуя практически не выделял ее среди пятерых девушек их команды, но Микаэлу все устраивало. Как только обсессия на рыжем гангстере прошла, она наконец отозвалась на ухаживания парня с потока, лишь иногда тоскливо провожая глазами широкую спину Накахары, когда тот, уткнувшись в мобильник, под вечер выходил из общежития в сторону парковки. Куда он ездил, никто знать не мог, но Мика была уверена, что не куда-то, а к кому-то. На такое чутье у нее было, и пускай она не решилась спросить, (знаете, как-то не было времени между тем, как она захлебывалась сладкими стонами и затем мгновенно вырубилась, чувствуя сквозь дрему, как Чуя аккуратно отцепил ее руки от себя), она искренне была убеждена, что на момент их «интриги» Накахара был свободен. Возможно, свободен от противного, назло кому-то, намеренно одинокий и от всех отождествленный. Но с Микаэлой этой обиде и злости вырваться не дал, будучи до трепета нежен и аккуратен. Сука, эти его руки с венами… Она заходит в комнату к Накахаре и Тайлеру, где сейчас кантовался ещё и Нил — его приезд выглядел не совсем естественным, но Мика старалась лишний раз не придавать значение всем тем странностям, которые замечала. Спокойнее будет. Чуя — в армейской растянутой майке, обнажающей сильное бледное тело без грамма лишнего жира, полностью сплетенное из мышц и сухожилий, но не перекаченное — выглядывает из ванной, держа в одной руке банку кондиционера, а в другой спрей. Кивает Мике и находит глазами Нила, околачивающегося у двери. — Смотри, — Накахара протягивает ему банку. — Это кондиционер, я его, обычно, после шампуня на кончики наношу. На влажные волосы, если что, да? Держим в голове. Смываешь его минут так 6 спустя, потом — следи за руками… Чуя наклоняется вперёд, собирая сильными руками кудри в кулак, «жамкая» волосы знакомым Мике методом. Несчастный Нил выглядел очень неуместно и неловко, наблюдая за Чуей, но, при этом, видно было, что инициатива этих мастер классов его. — Вот так, — Накахара откидывает волосы назад, и Мика вспоминает, что пришла за конспектами Тайлера. Она всего раз косится на них, когда Чуя поясняет за стрижку. Она у него называлась «медузой» или как-то так, Микаэла сама носила бы ее, не будь у нее волос до пояса. — А спрей когда? — слышно сдержанный вопрос Нила, и Микаэла пальцами зажимает себе рот, чтобы не улыбнуться на накахаровское «да когда хочешь, хули. В процессе сушки, Нил, после мытья». Мика успевает дойти до середины конспектов, когда богатый опыт ухода за волосами Чуи подходит к концу. Нил звучит едва ли не истощенным, когда спрашивает про очередную баночку с его ванной полки. — Ты уже спрашивал, — подчёркнуто мягко отвечает Чуя. — И, я больше скажу, на ней написано. Нет. Боже, нет, Нил, не спрашивай меня, что такое скраб, умоляю тебя, не спрашивай. Мне хватило идиотских вопросов за последние дни. Слышно грустный вздох Нила. За день проблематика идиотских вопросов к Чуе всплыла ещё раз — Тайлер на силовой тренировке жаловался ему на новые отношения. Точнее, он очень неумело просил совета, так как от Накахары за километр тянуло опытом, пускай этот аромат перебивало запахом железа и ярости. Микаэла, качающая икры на соседнем тренажёре, прекрасно слышит их диалог. Нил — о, как же она завидует его накачанным ногам — тоже был неподалеку. Она бы сказала, навязчиво неподалеку. — Понимаешь, бро, она никак не успокоится с этими… уточняющими бесполезными вопросами. Типа… она сегодня звонила, чтобы спросить, какого цвета ее глаза… Типа проверка, понял?.. Но вчера вечером мне пришлось доказывать, что я бы не смог… ее любить, будь она мужчиной, не потому, что я не люблю ее саму, а потому …что я не гей. Тип, как я вообще должен был объясняться. Чуя, страхующий его на жиме, фыркает и просит перерыв, чтобы завязать волосы в пучок. — Ну и еблан. Очевидно, что на вопросы типа «милый, ты бы любил меня, будь я червём?» надо отвечать «да». Это проверка самообладания. Я себе таких ошибок не позволяю. — Есть люди, зовущие тебя «милый»? — гоготнул Тайлер, берясь за штангу. — И они ходят на своих ногах? Накахара снисходительно глянул на него сверху вниз, наматывая на кисти бандаж. — Тебе в их число попасть на светит. Микаэле тоже. Она никак к этому не относится. Ей абсолютно всё равно.

***

Чуя сидит на бетоне, в пальцах незаженная сигарета, сил включить зажигалку в мышцах нет совсем. Он измождён ожиданием ответа. Устал тыкаться, как слепой котенок, искать в каждом вздохе второй смысл и заветный катарсис. Когда Дазай подходит, Чуя пристально и бездумно смотрит ему в лицо. Их глаза на одном уровне. Губы дёргаются, чтобы озвучить опостылевшее «заебал», но Дазай вдруг оказывается очень-очень близко и прижимается ртом к Чуиным губам. Чуя не шевелится, хотя разум пылает, а его взгляд совсем теряет фокус, как старая мыльница. Осаму отстраняется на миллиметр, но только для того, чтобы потом снова соединить их губы. Мирно, по-детски. Он тихонько сопит и совсем не торопится, все целует и целует, и после тринадцатого поцелуя хватается рукой за рукав чуиной куртки — устал стоять. Щеки, подбородок и в особенности губы все истыканы мягкими суховатыми губами. На двадцать шестом поцелуе в левую скулу Чуя медленно прикрывает глаза дрожащими ресницами, пока полностью не погружается в темноту обнаженной нежности. Ломано горбится, чтобы быть ближе, обжигающим ядом отпуская напряжение вниз по позвоночнику в землю. Прерывисто выдыхает. Дазай невесомо притирается щекой к его лицу, легко и как-то по-светлому скользнув гладкой кожей по Чуиной щеке, мягко-мягко. Он то целует, то трётся, нежится, едва не мурлыча ему в щеку. У Чуи из глотки вырывается рваное, надрывное: «Блять». Дазай в ответ мажет губами по его губам, ещё не закрытым, и жмется к щеке холодным носом. Аккуратно и словно неуверенно обхватывает нижнюю губу Чуи, и застывает, снова засопев. Ресницы плотно смыкаются и внутри всё отпускает. Ответ получен.

***

Ваймак как раз включил запись игры Черных Медведей, когда краем глаза заметил, что его нерадивый ученик пялит в экран мобильника. При дальнейшем рассмотрении стало видно, как неестественно напряжены его плечи, а пальцы сжимают корпус телефона так, что белеют костяшки. Поэтому у Ваймака даже не дёргается мускул, когда Чуя резко поднимает голову и вскакивает с дивана, быстрым шагом уходя в раздевалку. Никто не успевает отреагировать, как Накахара уже выходит с косухой через плечо. Его глаза горят ледяным огнем, лицо непроницаемое, как мрачная маска, значит, Чуя по-настоящему зол. Ваймак думает, что не завидует тем, к кому тот направляется. Понимая, что остановить эту машину вряд ли получится, но так же помня о репутации в глазах новичков, Ваймак интересуется: — Куда собрался, Накахара? Чуя не тормозит, кинув острый взгляд на тренера. У того на секунду замирает все внутри, так как появляется ощущение, что на него взглянула сама чистая ярость, закованная в карих глазах. Но Накахара мгновенно взял себя в руки, и его голос едва вибрировал от сдерживаемых эмоций: — Я нужен. Человеку. Без меня ему пизда. Ой, извините, тренер, я хотел сказать, без меня он ебнется. И закрыл за собой дверь. Команда загудела, а Ваймак лишь устало потер переносицу, включая повтор. В этих вопросах он был абсолютно бессилен. Он старается держаться подальше от всего, связанного с личной жизнью его подопечных. Он готов принять их объебанных, заблеванных, обкуренных и избитых, но совершенно не представляет, как справляться с разбитыми сердцами. Он боится лезть туда, где не помогут бинты, договоры, взятки и покупка индивидуального автобуса. А Накахара выглядел достаточно крепким и сильным, чтобы вынести проблемы личностных отношений на собственных плечах. Но это не отменяет того факта, что Ваймак аккуратно просит Тайлера проконтролировать когда и каким вернётся Накахара. Это все равно оказалось бесполезным, так как ночевать в кампус Чуя не пришел. Его не было и на утренней тренировке — капитану команды прилетела смска «im so f srry», и у Ваймака не нашлось даже крепкого слова для такой ситуации. У Накахары всегда всё было под контролем, и Дэвид уже не в первый раз с тоской встретил мысль, что опыт у Чуи едва ли не больше, чем у самого Ваймака. Жизнь потрепала каждого из Лисов, слишком рано сделав их них настороженных взрослых, и в Накахаре, казалось, была уничтожена любая инфантильность или подростковая дурашливость. Он был собран, напряжен и суров, а его карие глаза лишены любого блеска детского любопытства. Накахара приезжает к вечерней тренировке, и сразу идёт на корт, минуя раздевалки. Ваймаку кажется, что на Чуе чужая одежда — что-то совсем спокойное, однотонное и… длинное. Накахара подходит к нему, поджав губы, и несколько секунд молчит, собираясь с мыслями. Он выглядит уставшим, даже заебанным, и у левой половины его тела попеременный нервный тик. Ваймак догадывается, что накахаровскому сменщику придется попотеть ближайшую неделю. — Тренер, мне очень жаль это говорить, и, видит Бог, я не хотел, чтобы так вышло, но мне нужно около пяти дней. — Я не удивлен. — это правда. — Я могу как-то помочь? Взгляд Чуи, сосредоточенный, больше привязанный к оставленному где-то за границами университета, чем к этой беседе, едва заметно смягчается и брови жалобно поднимаются. Он поднимает карие глаза, неожиданно полные такой благодарности, что Ваймаку становится не по себе. «Мы в ответе за тех, кого приручили». Накахара напомнил преданного пса. — Спасибо, тренер. Вы и так много для меня сделали. Ваймаку, наверное, кажется — нет — но рука Чуи словно дёргается к груди, складываясь в кулак, но путается в несуразно длинном рукаве черной водолазки и только это отрезвляет Накахару. Что-то сильно взбередило раны этому парню, раз он перестал контролировать свое прошлое. — Я буду на связи. До свидания. Ваймак зачем-то провожает глазами его спину с вьющимися по ней кудрями и только вздыхает, стараясь абстрагироваться. Не думает о сбитых костяшках его протеже, как и его лиловых подглазинах или шалящих нервах, или той собачьей преданности в его взгляде. У Чуи всё под контролем, и пока это не мафия, Ваймак спокоен.

***

Эко кажется, что он никогда не видел Ваймака таким напряжённым. Правда, Эко знает его всего второй год, но тренер никогда не позволял себе выражаться при подопечных. Сейчас же, сидя на переднем сидении его джипа, Эко второй или третий раз слышит проклятия в сторону тех, кто «покупал права, расплачиваясь чужими годами жизни». Наверное, это связано с Накахарой. Наверняка. Вздохнув, Эко отворачивается к окну, подпирая кулаком щеку. Накахара обычно не приносил проблем. Он был замкнутым, раздражительным и очень чутким, когда дело касалось его границ, но он не был хулиганом. Не держи Эко волосы Реми, пока тот плевался кровью, то и не узнал бы, что Чуя реально связан с криминалом. Это было и так очевидно, учитывая его повадки, но Реми дознался до правды, о чем очень пожалел. Сначала Накахара въебал ему за упоминание какого-то не того имени, а потом, спустя недели две, случилось это. — Приехали, — отрывисто говорит Ваймак, тормозя перед полицейским участком. Неслышно вздохнув, Эко выходит, следуя за тренером по ступеням. Сует в рот мятную конфету и старается не думать, что выйти отсюда втроём может оказаться непосильной задачей даже для Ваймака. Пока Ваймак переговаривает с копами, Эко неуютно ежится, засовывая руки в карманы широких штанов, оглядываясь по сторонам. На дежурстве только двое — ночь, как никак, и в приемной было пусто, не считая какого-то долговязого парня, который сидел без движения на диванчике, запрокинув голову на его спинку. Его руки были расслабленно сложены на животе и, судя по всему, он спал. До Эко отрывками долетают слова «избил», «госпитализация», «повезло, что без ножевых» и «залог». И — это говорит уже силовик, который после проверки документов пропустил Эко к ИВС — «рыжий дьяволёнок». Эко находит Накахару в крайней камере и осторожно стучит по прутьям, прежде, чем шепнуть: — Хэй. Чуя, сидящий в углу, прислонившись спиной и затылком к стене, лениво открывает глаза. Улыбается разбитой губой. Голос хриплый, уставший. — Э-эй, Снежок. Быстро вы. Я уж думал, ночевать останусь. — Я тренеру так и предложил, — фыркает Эко, рассматривая Чую в полумраке клеток стражей порядка. — Он тебя пожалел. — Зря, — тихо буркнул Накахара и поднялся на ноги, сладко потянувшись. Его ленивый образ, палантином укрывающий его усталость и звенящее на всю камеру напряжение, не вязался с его обычной гиперактивностью. Эко хотел просунуть ему леденец через прутья и тут же получил окрик от смотрителя. Чуя усмехнулся, закатывая глаза. — Это не так делается, наивный. Смотри. Накахара, приблизившись к решетке, аккуратно просунул носок берц между прутьями. Ударил себя по пятке другой ногой, и из носка выскользнуло лезвие. — Кидай. Эко разжимает пальцы, очарованный блеском бритвы, который так резонировал с темным царством в глазах его приятеля. Обычно они с Накахарой сплетничали, гаденько хихикая и мерзко шутя, (что не мешало Эко быть «питомцем» команды и тренера, как его звал Чуя. Без негатива, впрочем) и вместе ходили на шоппинги для всей команды — Чуя прямо говорил, что ему нравится непринуждённая компания Эко и «все мои знакомые хиппари не оказывались гандонами», а тот, резко посаженный жизнью в лужу, не торопился высовываться в мир амбиций. Понимал, что не сможет дать Накахаре отпор, если тот решит ему въебать, но так же знал, что ему нечего бояться, пока он не переходит границы. А пошутить черные шутки с человеком, обладающим интеллектом для них, всегда приятно. И как-то не попадали они в такую ситуацию за эти месяцы, когда Накахара молниеносным движением ступни отбивал конфетку носком ботинка себе в камеру, так ещё и бритвой. — Как он? Эко косится на тени в коридоре. — Напуган. — Я безвозвратно его разочаровал? Эко удивлённо поднимает глаза, услышав в голосе маргинала искреннее сожаление. Решает не врать. — Бывало и хуже. — А шансы у меня какие? — Если ты никого не убивал, до суда вряд ли дойдет. Из-за того, что Чуя молчит, Эко вынужден переспросить, не веря, что ему действительно приходится спрашивать это: — Ты же никого не убивал? — В жизни? У Эко неприятно надламывается лёд внутри. Он знал, что общается с раскаленным металлом, но не думал, что он смертельный. Опрометчиво, конечно. — Меня напрягает тот факт, что я должен уточнять… — Не убивал я никого, — Чуя отправляет мятную конфету в рот и хрустит шеей. — Он даже был в сознании. Эко безнадежно хмыкает. Нервный тик, сцепивший пальцы левой руки Чуи, неприятно замигал в свете жёлтых ламп. — Если он не подойдёт, скажи, что я не хотел его втягивать. — Может тебя ещё… Но надобность в словах пропала, так как в другом конце жёлтого коридора появилась плечистая фигура копа, показательно перебирающего связкой ключей в руке. Эко ощутил, как перестает тоскливо тянуть под ложечкой. На свету Чуя выглядит совсем… неважно. Из носа по подбородку была плохо вытерта полоска крови, костяшки пальцев были сбиты до слезшей кожи, а остальные повреждения, включая синюшный отпечаток чьих-то пальцев на его шее, были скрыты мешковатым черным худи с белыми вставками. Все вставки были с ржавыми пятнами на них. Чуя напоминал хищника, почему-то тигра, вышедшего из драки победителем. Только хвостом себя по бокам не хлестал. Накахара, шагающий уверенно всю дорогу, несмотря на хромоту, вдруг резко меняет стиль поведения, сжимаясь в размере. Ваймак стоит в вестибюле, подписывая очередной документ. Он поднимает глаза, и Эко видит, что в них почти не осталось гнева, только усталость. — Простите, тренер, — первым подаёт голос Чуя, хрипло и пристыженно. — Я сделаю все, чтобы этого не повторилось. Эко зачем-то думает, что Накахара выглядит куда старше своего возраста. Что Ваймак не имеет над ним никакой власти, кроме уважения, которое заслужил. Каждый раз, когда Чуя смотрит тебе в глаза, кажется, что у него очень взрослая и не по годам свирепая душа. — В машине поговорим, — спокойно отвечает Ваймак, и Чуя склоняет голову в согласии. Хрустит пальцами, отчего две костяшки начинают кровоточить. — Есть покурить? А то ревностные пассии законопорядка все отняли. Эко кивает, вытаскивая из заднего кармана пачку. Накахара безупречно ловит ее (а как ещё) и вдруг подходит к уснувшему на диванчике парню, осторожно касаясь его плеча. Тот вздрагивает, резко поднимая голову, и Эко видит, как Чуино лицо — обычно дергающее мускулами только от напряжения и ярости — вдруг смягчается. Пропадает морщинка между его рыжих бровей, губы едва приподнимают уголки, взгляд перестает излучать ледяную темноту, и в нем возникает какое-то мягкое свечение. Парень тянется к руке Чуи длинными пальцами, но сам себя останавливает, замечая Эко. Ему приходится отвернуться, так как немигающий, акулий взгляд этого парня был достаточно успешно скопирован с мертвого взора Накахары, чтобы поселить липкий страх в желудке. Чуя с парнем выходят наружу, притом долговязый прощается с копами кивком, а Накахара показательным игнорированием. На спине шатена изображены оперенные крылья, и как-то очень гармонично укладывается в голове, что косуха у него Чуина. Эко решает остаться с Ваймаком, чувствуя, что не хочет мешать Чуе и его ангелу. Когда Ваймак с Эко входят в стрекочущую ночь, Накахару с ангелом видно на лавочке около шоссе. Чуя сидит на спинке, упираясь пятками в сидение, припадая к сигарете, высокий парень прислонился к спинке с другой стороны. Их профили повернуты друг к другу, они о чем-то негромко переговариваются. Накахара тянется лицом к парню, и тот отодвигается, помахав длинной рукой между их носами. Чуя нахохлился, как обиженная ворона. Ваймак вздыхает. — Кто это с ним? — Друг? — предполагает Эко, и сразу же очень четко понимает, что ангел Накахаре кто угодно, кроме друга. Даже враг будет уместнее. — Партнёр. — Партнёр… — повторяет Ваймак, потирая глаза сгорбленной ладонью, и открывает джип. На звук сигнализации партнёры одновременно поворачивают головы, и Чуя спрыгивает с лавочки, пружинистой походкой направляясь к ним. Его ангел поплыл следом, спокойный, уверенный, почему-то — пугающий Эко. — Куда везти? — спрашивает Ваймак первым делом, смотря на безэмоциональное лицо шатена. Тот косится на Чую, и рыжий, затушив окурок о подошву берца, пожимает плечами. — В башню можно приводить посторонних? — Тебе нет. — Тогда к башне. Чего он вообще ожидал. Эко благоразумно садится на переднее сидение и старается забыть о существовании зеркала заднего вида, чтобы не встретиться глазами с кем-то из фурий позади. Да, он ценит компанию Накахары, но его напряжение за километр разило озоном, скрипом рваной кожи и сыростью земли. — Что произошло, Накахара? В машине повисает удивительная тишина, слышно только шорох гравия под колесами. И нервный тик Чуи. Эко случайно смотрит на задние сидения, где застаёт бессловесный диалог двух пар глаз. Лицо Чуи вопросительное. Эко, наверное, впервые видит, чтобы тот просил у кого-то разрешение. Лицо ангела — такое непроницаемо-жуткое — для Накахары остывает в мягкий карий прищур. Чуя резко поворачивает голову к неподвижному затылку Ваймака, вцепившись руками в рваные коленки, и хрипло произносит: — Обычная драка. Встретили старых знакомых в супермаркете. — В таком случае, почему старых знакомых не было с тобой в клетке? Действительно. Эко вспомнил, что Чуя был в камере один на весь ночной офис. Накахара презрительно фыркает. — Съебались. — Ты или твой партнёр дали показания с описательной характеристикой? — Нет. Ваймак впервые за допрос хмурится. — Причина? — Я не стану жаловаться, как побитая шавка, копам. Найду их сам. — уставший голос Чуи лишён даже привычного раздражения, но мурашки, побежавшие по спине Эко от этой примитивной угрозы, стали только холоднее. В его интонациях слышалась стальная уверенность. — Ты со всеми своими старыми знакомыми устраиваешь драки? Силуэты за спиной Эко напрягаются, ему не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать. — Нет, тренер. — Драки нельзя было избежать? — Нет. — без единого колебания. — Тебя нельзя оставаться в команде и ввязываться в драки направо и налево без причины. — Причина была, тренер. — голос Чуи опасно накаляется, и Эко лезет в бардачок, шумно копаясь в нем. — Так постарайся, чтобы в следующий раз её было недостаточно, чтобы ты начинал массовое побоище с особо тяжкими. Эко не глядя протягивает салфетки и спирт на задние сидения. Удивительно, но Чуя молчит. Более того, очень скоро спинка сидения Эко перестает вибрировать от его синдрома беспокойных ног. Накахара успокаивался, словно та ярость, что едва не выплеснулась на Ваймака кипящей лавой, солеными океанскими волнами перешла в штиль. — Сильные повреждения, Накахара? Голос Ваймака подчеркнуто холодный, бездушный, и Эко не замечает, как тренер кидает быстрый взгляд на задние сидения. — Порядок. Бывало и хуже. — К Эбби надо? — Сам завтра схожу… — Чуя неожиданно болезненно шипит и, спустя паузу, произносит: — Спасибо, тренер. — и снова матерится сквозь зубы. Эко зарекается в следующий раз свернуть себе шею и снова украдкой косится назад. Накахаровский ангел был с перепачканными кровью руками, и в первую секунду у Эко все похолодело внутри от вида его паучьих ладоней в липкой бордовой крови. Но он быстро заметил в длинных пальцах пропитанную спиртом ватку. Шатен склонился над ногой Накахары, небрежно закинутой ему на колени, вытаскивая из ссадины на икре осколки зеленого стекла, кладя их в подставленную ладонь Чуи со скрюченными от боли пальцами. Сам пострадавший откинулся назад с протянутой рукой, упираясь затылком в стекло, мучительно сжав губы. Но в целом даже так его вид казался очень уж расслабленным. С той же Микаэлой — а они с Чуей переспали однажды, ни для кого не секрет, — он не вел себя так доверяюще. Всегда старался держать дистанцию, что уж говорить о разочаровании Эко, который привык касаться своих друзей в беседе. Чуя один раз сфокусировал на нем взгляд из-под ресниц, не отводя его и не говоря до тех пор, пока Эко не отодвинулся, и у того навсегда отпало желание. Когда Эко отворачивается, самым краем глаза он замечает, как ангел, перекладывая очередной осколок, проводит кончиками пальцев по запястью Чуи точно без надобности или разрешения. Эко клянётся себе посчитать все дорожные знаки, и если он пропустит хоть один, то лишит себя еды.

***

Саманта присылает ему три сердечка на сообщение «зайду за тобой после тренировки», и Тайлер не может перестать улыбаться, хотя уже полностью переоделся в экипировку. Окидывает мутными глазами раздевалку, спотыкаясь о розовое облако волос Эко вместо привычных белых кудрей. И — ведя взглядом дальше — о Накахару, который достал из спортивной сумки сверток с очертаниями пистолета и несколько пачек каких-то таблеток. Тайлер даже не удивляется — у него конфетно-букетный период, а у его мрачного маргинала-сокомандника пистолет в сумке для экси — в таких ситуациях какой-то процесс рефлексии запускается с мощной задержкой. Именно поэтому Тайлеру прилетает мячом прямо в челюсть, с бодрой подачи Накахары, между прочим, когда он встречается взглядом с его убийственным блеском глаз сквозь забрало шлема. В памяти — сверток с пистолетом и огромное количество блистеров таблеток, которые Чуя с невозмутимым видом переложил в свой шкафчик, чтобы достать со дна сумки бутсы. — Кордеро! Хули застыл, как баран?! — слышен крик Джека, и Тайлер медленно отмирает параллельно с разливающейся по всей голове пульсирующей болью. Такой удар мог и вырубить его, если бы он не дернулся в последний момент. В связи с этим объявляют перерыв, Тайлер с неохотой идет к Эбби, чтобы установить, что сотрясения нет. Он как раз выходит из позы Ромберга (кривовато, так как удар все-таки был нехилый), когда Эбби, глянув ему за спину, хмурится, стальным голосом обращаясь к подошедшему: — Ты вообще видишь, куда целишься? Я, может, не знаю правила игры так, как ты, дорогой, но я уверена, что в них нигде не зафиксировано, что отбивать надо прямо в лицо противника. — Простите. — тень Накахары наползает с левой стороны, и от его хриплого голоса у Тайлера идут мурашки. Он помнит пистолет в его руках. Приходится сделать усилие над собой, чтобы не сморщиться, когда Чуя приближается и заглядывает в лицо. — Ты как? Надо либо уметь уворачиваться, либо отбивать, тебе не рассказали? Тайлер неестественно улыбается и думает: «Саманте будет, что послушать». Чуя, смотрящий так внимательно, что мгновенно стало неуютно, тихо интересуется: — Проблемы? Тайлер думает ровно четверть секунды перед тем, как кивнуть. — Проблема. — Отойдем? — предлагает Чуя едва ли удивленно, указывая головой на пустые трибуны. — Без драк, Накахара, — железно произносит Эбби, складывая руки на груди. — Я не буду снова вправлять твою лодыжку. — Без драк, — заверяет Тайлер, потому что он либо услышит объяснения от бро, либо будет убит своим бро. Там нет промежуточных выяснений отношений. Они отходят не так далеко, и Чуя садится, широко разводя ноги и упираясь в колени локтями. И хотя смотрит он снизу вверх, младшим и слабым из них двоих себя чувствует именно Тайлер, так что он тоже садится, чтобы почувствовать себя на одном уровне. Чуя выжидает, не моргая вообще, и Тайлер напоминает себе, что отжимает на десять килограмм больше. — Я видел… пистолет. Его бро заметно расслабляется, и Тайлер против воли тоже. Хотя предмет обсуждения не должен был успокаивать. — И таблетки еще. Что ты… Зачем тебе они? — Они не мои. — Зачем? — Не слишком ли ты много хочешь? — наклоняясь вперед, интересуется Чуя, опасно скользнув лицом к Тайлеру, как хорек к добыче. Снизу послышался свисток Эбби. Накахара не колыхнулся, бесстрастно смотря Тайлеру в глаза. — Я переживаю за тебя, — с трудом произносит Тайлер и как-то внутренне замирает. Его старшему брату не нравилось, когда за него переживали и беспокоились. Он делал все, чтобы избавиться от чувств других людей. Любой ценой. Но лицо Накахары напротив теряет змеиный прищур, и там мелькает что-то сокрытое и уязвимое и — почему-то — похожее на отражение самого Тайлера. Что-то… напоминающее чувства к брату или близкому другу? Какая-то привязанность или наоборот страх ее обнаружить. — Поздно начал, — Чуя с силой отклоняется от него и едва заметно приподнимает уголки рта. — Теперь наоборот всё кончено — переживать больше не за что. Мне эти вещи отдали на хранение, а не на пользование. В качестве обещания, — Тайлер старается не шевелиться, чтобы не спугнуть крупицы откровения его сумрачного бро. — Знаешь, он ведь отдал их без принуждения. Было очень важно, чтобы это стало его выбором. Так что… больше поводов для того, чтобы переживать, нет. — Уничтожь их, — сипло произносит Тайлер, и Чуя едва заметно поднимает брови в удивлении. — Таблетки? — И пистолет. Особенно его. Выброси. Избавься. Только так перестану переживать. — Ты точно слишком много хочешь, — усмехнулся Чуя, вытягивая вперед руки в замке, похрустывая суставами в кровавых корках. — Я не пользуюсь огнестрельным оружием. Ни при каких обстоятельствах. Могу отдать тебе, рэмбо, если… — Нет. Тайлер чувствует, что на грудь и плечи давит раскаленным металлом. В ушах шумит и голос Накахары доносится с помехами. — А у тебя точно нет сотрясения? Ты побледнел. — Все нормально. — Тайлер снова превозмогает себя, и обиженный, пьяный голос брата исчезает из головы раньше, чем его все равно прервет выстрел. — Не отдавай мне пистолет. — Теперь и не подумаю, — Чуя косится на него и встает, зачем-то отряхивая ладони. Он собирается уходить, но ему в спину слышится: — Мой брат застрелился по пьяни. Хотел доказать, что за него нет смысла переживать. Тайлер ну очень поздно понимает, что это был его голос. Наверное, ему надо было отплатить за правду правдой, вот и все. Чуя медленно оборачивается, и в его глазах удивительно много сожаления. Он смотрит на Тайлера так долго, что у того снова сдавливает грудь и следом горло. Комом. — В этом нет твоей вины, Тайлер. Голос Чуи звучит так, словно он говорил это уже много раз. Кому? Тайлер понимает, что этот рыжий бро с проблемами с агрессией — первый, кому он рассказал о брате. Понимает, что нуждался именно в этих словах. Чуя смотрит на него, и у Тайлера все-таки вырывается какой-то сдавленный стон из груди, но он быстро его гасит, нахмурившись и скорчившись. — Спасибо… Чуя. Накахара показательно закатывает глаза и с преувеличенным недовольством делает шаг вперед, и Тайлер в полном ахуе понимает, что обнимает Накахару. — Это было его выбором, который он делал каждый день своей жизни и это было последствиями его действий. Тем, кого Чуя убеждал, что в той смерти нет его вины, походу был он сам. Они спускаются с трибун обратно под подозрительным взглядом Эбби, но она об этом молчит, только спрашивает Чую про какие-то порезы от стекла. Тот отмахивается, говоря, что на нем все заживает, как на собаке. Они возвращаются на поле, и Эко, завязывая шнурки рядом с Тайлером, со смехом бурчит: «почему хэппи тайм, когда можно обнимать Чую, достался тебе?» Наверное, потому что Тайлер рассказал ему о главной травме, определившей его личность, а Накахара доверил ему тайну чужого исцеления. Как же Саманта ахуеет.

***

Чуя изменился. Микаэла, с самого начала болезненно настроенная на его эмоциональный фон, заметила это в первый же день. Причем, изменения в жизни Чуи явно были к лучшему, так как теперь он не курил на переменах в универе так, словно каждая затяжка — его сознательная сублимация ультранасилия. Не огрызался на Джека с такой яростью, что тот ещё ни разу не посмел ответить. Не сверлил его пустым, пугающим взглядом, пока он не затыкался, трусливо поджав хвост. Практически не дрался. Он даже мурлыкал что-то под нос сегодня в супермаркете. Больше сообщения, приходящие на его избитый телефон, не приносили ему боль — он практически не морщился, глядя в экран, а наоборот едва ли не улыбался. Микаэла чувствовала, что дело в ком-то. Не занимала этим мысли весь день, но иногда зачем-то гадала, кто же та избранница, что растопила сердце Накахары и привела к таким метаморфозам. Что она такого сделала и кем являлась, что цепной бешеный пёс научился скулить. Наверное, Мика тоже поцелованная звездой, так как кинотеатр, куда ее пригласил молодой человек, был построен прямо напротив местной библиотеки. Конечно, конкретно этот факт особой роли не играл, но пока они стояли с Марком в стеклянном вестибюле, ожидая их верхнюю одежду, Мика заметила на улице знакомый алый байк. Его обладатель был там же, в потертой косухе и с сигаретой между зубов. Он держал шлем в руках, опираясь спиной о байк, сверля взглядом дверь библиотеки. Невольно Микаэла посмотрела туда же. Оттуда выплыла брюнетка с карешкой, одетая по-офисному, но в то же время стильно. Она прощалась с каким-то высоким шатеном, вышедшим следом, тоже одетым скромно и со вкусом. Они оба выглядели очень надменно и при этом восхитительно старомодно. Накахара шевельнулся, и его взгляд — боже, Мика видела это сквозь стекло и расстояние — потеплел. Ну, конечно. У Микаэлы не было шансов, если типаж Чуи — брюнетки в белых рубашках и нюдовым макияжем. Только вот эта избранница Накахары даже не взглянула в его сторону, цокая каблуками вообще в противоположную сторону. А парень, заметив Чую с той стороны улицы, сразу замахал ему ладонью и перебежал дорогу, рискуя попасть под машину. Он подкрался к Чуе, смотрящему на него с теплой усмешкой, и что-то промурлыкал — его темные хитрющие глаза даже отсюда задели Мику за живое. Парень гибко склонился на один уровень с Чуей, заглядывая ему в глаза с какой-то медовой истомой, и Чуя, в рокерских цепях и армейских берцах, уверенно положил руку на лацкан его бежевого пиджака, лукаво скалясь в ответ. Марк протянул Микаэле шубку, и когда она снова обернулась на них, то Чуя уже сидел на байке, а парень — такой по-сучьи манерный — устроился сзади него, нацепив на голову шлем. Его длинные руки скользнули по груди Накахары, и — у Микаэлы ёкнуло сердце — парень весь сгорбился, обнимая Чую со спины, прижимаясь к нему всем телом. Этот жест, по-детски порывистый и искренний — наверное, всё-таки концептуально необходимый для поездок на байках — показался Микаэле интимнее их с Чуей секса. Что ж, конечно у нее не было шансов. Видимо, судьба решила довести начатое до конца, радикально и бескомпромиссно, так как буквально недели полторы спустя Микаэла снова встречает Накахаровского избранника — они пересеклись в супермаркете около дома Марка. Тощего шатена в неприметной одежде Микаэла узнает только когда он поворачивает голову в профиль. Ей совершенно не стыдно, что ахнула она от вида однотонных вещей без формы и стилизации, висящих на чужих узких плечах, а не от его болезненного вида. Никакого аристократического величия или надменного лица у шатена не осталось, лишь бесконечно-мрачная обречённость, делающая его сексуальным и роковым даже в темненьком лонгсливе. Конечно у неё не было шансов. У парня лиловые круги под глазами, разбита губа, и его тонкие хрупкие руки с пятью-шестью кровоподтеками, и даже видно, как он морщится, перекидывая корзину с продуктами на перебинтованный сгиб локтя. Все ушибы свежие, кое-где на содранной коже выступает кровь, и Мика даже видит следы какой-то сырой тоналки, которой замазаны самые яркие и устрашающие гематомы. Микаэла успевает обернуться к Марку в другом ряду, чтобы убедиться, что он все ещё выбирает из огромного изобилия бытовой химии порошок; а когда поворачивается обратно к избитому парню, то видит за ним Накахару. Чуя стоит без движения, в спортивной одежде, его волосы влажные — на улице дождь, и он вообще не шевелится. Парень ещё не заметил его, замученно рассматривая стеллажи с банками кофе. Микаэла неожиданно рада, что Накахара совсем ее не видит, потому что его взгляд — единственное живое пятно на потерявшем эмоции лице — наливался такой дикой яростью, что у Мики кольнуло сердце. Чуя наконец отмирает и приближается к парню, и в каждом его движении видна сильная боль. — Кто. В этом слове, лишенном эмоциональной окраски или интонации, оторванном от обычного способа ведения беседы, обесцвеченном и сером, столько клокочущей ярости, что даже Марк, подкравшийся со спины, осторожно косится на Мику. Та терпит мерзкие ледяные мурашки ужаса, спускающиеся к копчику. Пятится за поленницу бумажных полотенец. (Микаэле не стыдно — ее чувство стыда и вины артофировались за ненадобностью задолго до того, как она вступила в команду Лисов). Она видит только худющую руку парня, которая вздрогнула от неожиданности, сжав пачку чая. — Блядство, — передернувшись, шипит шатен и поворачивается к Накахаре. — Я в порядке. Всё хорошо. Не переживай. — Я не спрашивал, в порядке ты или что. Кто это был? Микаэла надеется никогда больше в жизни не услышать такой голос от Чуи. Надрывный, хриплый, звенящий ненавистью. — А я сказал, что все путём. Кофе или какао? — Какое нахуй какао, еблан, блядь? — Ну, конечно же какао, — фыркает накахаровский любимец и улыбается ему: — У меня все хорошо, не трать нервы. Выдохни. На его блеклом лице с лиловыми бутонами синяков улыбка выглядит неожиданно очень убедительно. Не будь у него разбита губа, Мика бы поверила. Чуя слушается, он действительно делает несколько вдохов, следя кипящими глазами за шатеном, который стал насыпать сухую заварку в пакет. — Я так не могу, — напряженно выдавливает Чуя, сдерживая себя. Его глаза ещё ни разу не оторвались от парня. — Мне нужно знать. Говори. — Это не то, о чем стоит переживать, милый, — отзывается флегматично парень, завязывая пакет. — Заживёт через неделю. Парень кладет банку в корзину, едва заметно морщась, когда она стукает о дно, дёрнув локоть вниз. Чуя тянется к рукам парня, забирает корзинку с продуктами, и его пальцы в обрезанных спортивных перчатках нервно проводят по блеклой коже вокруг ссадины. Костяшки дёргаются от нервного тика несколько раз, и он стискивает руку в кулак. Он поднимает глаза, и у Микаэлы шевелятся волосы на затылке от той преданности и боли в его карих глазах: — Кто, Осаму? Осаму, с печалью смотрящий на руки Чуи, переводит на него обречённый взгляд. — У тебя через неделю игра. Давай ты не будешь ввязываться в проблемы из-за меня. — Давай я буду решать, куда и в связи с чем мне ввязываться. Имена. — Я их не знаю. — Пиздишь. Мика была уверена, что Осаму говорил правду, он был тих, убедителен, кроток, но тот лишь обиженно насмешливо фыркнул. — Я всегда замечаю, когда ты мне врешь. — из голоса Чуи пропадает надрывность, и Марк аккуратно тянет Микаэлу за локоток. — Так что можешь даже не тратить на меня свои актерские таланты. Последнее, что она слышит, это кровожадный и довольный голос Чуи, звенящий черной яростью: — О-о… Я догадался. Когда они с Марком выходят из магазина, тот, закурив, спрашивает у нее: — Ты заметила, какие у него чудовищные шрамы на руках? — Нет. С внутренней стороны? — С внутренней. Одни поверх других. И все от запястья до локтя.

***

Над их головами слышна автоматная очередь — сука, прямо посреди парковки — и Чуя резко приседает за каменное ограждение, вытирая руки о брюки. Высоченный Дазай сидит рядом на корточках, напряжённый и с серым лицом, и Чуе приходится постоянно поглядывать в его сторону, если у того случится нервный срыв. В конце концов, Дазай не привык к перестрелкам в подвалах торговых центров. Чуя, по правде сказать, тоже. Но боль от предательства глушит любое удивление. — Пидорасы, на безоружного с автоматами. — Такого уж безоружного, — фыркает Дазай, переводя пустые глаза на Накахару. Даже не по себе, что он не проявляет страха. Да, Чуя использовал нож в качестве самообороны и ещё свинцовые носки ботинок, но убить Ширасе так и не смог. Всадил нож по рукоять ему в плечо, между костей — бывший, всё-таки — и пнул по затылку не со всей силы. Двух других головой об стену и одному лезвием по щиколоткам. Что он делал не так? Чем заслужил засаду в Торговом Центре с ножами и автоматами, установленными в заброшенной части комплекса? Почему Ширасе был тем, кто хотел всадить ему нож под ребра? Отвлекшись, Чуя не сразу замечает, что лицо Дазая поменялось и он, вместо того, чтобы прятаться, начинает медленно подниматься навстречу автоматным пулям. На лице — ни истерия, ни безумие — сосредоточенная упёртая надежда. У Чуи всё обтекает внутри от знакомого взгляда жажды смерти. Рискуя попасть под пули, Чуя вскакивает на полусогнутые ноги, хватает его за руку и резко, безжалостно дёргает на себя. Дазай звонко ударяется затылком о стену, клацнув зубами, оседает по ней вниз и громко обиженно скулит. — Ты должен выжить, еблан. Так хочется сдохнуть — вскрой вены где-нибудь в другом и тихом месте. Не рядом со мной. Дазай открывает глаза, потирая голову и шипит: — Заставь меня. Чуя на секунду верит, что Дазай сейчас снова бросится под пули, но он остаётся на месте, надменно и с какой-то невыразимой болью смотря Чуе в глаза. Ладно, не совсем отбитый, работать можно. — Заставить жить? — Чуя вцепляется в лохматый затылок и дёргает за шею к себе, вниз, укрывая от новой очереди. Смотрит прямо в полуприкрытые глаза. — Не вопрос.

***

Эко как раз собирается выйти на вечернюю прогулку, когда в дверь ему стучат знакомым нервным образом. Открывая дверь, он берет с полочки ключи. — Здравствуй, Чуя. — Вечер. Можешь одолжить биту для бейсбола? Волосы и плечи Накахары мокрые насквозь, голос напряжённый, а в глазах, мертво смотрящих исподлобья, горит какой-то мрачный алчный огонь. У Эко снова засосало под ложечкой. — Кого собрался завалить? — в шутку интересуется он, и Чуя отводит глаза, нервно барабаня пальцами по косяку. «Сука». — Не буду я никого валить, у нас же игра через неделю. — Действительно, — фыркает Эко с долей страха в голосе и решает, что сегодня не тот день, где он выступит на стороне правосудия и совести. — она в шкафу рядом с… Я принесу. Неприятный холодок остудил затылок, когда Чуя на пробу махнул битой и довольно ухмыльнулся: в отделе полиции Накахара был меньше месяца назад, и если его снова поймают, мало никому не покажется. Ваймак четко дал понять, что из команды Накахара может вылететь. Справедливо, не будь он самым сильным нападающим их Лиги. Таким, обычно, все сходит с рук, лишь бы играли. Пялясь прямо в спину Накахаре, уверенно шагающему по коридору с битой наперевес, Эко четко осознает, что сделает все, чтобы не перейти ему дорогу. Вообще, у Эко в голове всё встаёт на места после того, как Микаэла, развалившись на диване его с Реми комнаты и шурша упаковками его мятных леденцов, пересказывает ему сцену из супермаркета. Она выдает всё без стеснения, с удовольствием смакуя детали, и Эко даже не может ее винить. Они были сплетниками, а не убийцами или преступниками, а значит, совесть у них чиста. На самом деле, Микаэла часто говорила, что терпеть не может «хипарей», но, видимо, поделиться новостями и пообсуждать их ей было куда важнее. Эко не обижается. В конце концов, выбрать розовый цвет для волос помогла ему именно она. Бита ему вернулась чистенькой, того первоначального цвета, который потеряла спустя месяц после покупки. Эко старается не смотреть на нее лишний раз и вообще завязать с любительским бейсболом. Следующее, с чем он собирается завязать, это посещение клубов. Любых. Да, естественно, он не завяжет, но желание такое сильное, что на секунду он успевает даже пожалеть себя, кто больше не будет заявляться туда в самой пестрой одежде, что только найдет. Но все эти мысли, вихрем зашевелившие волосы на макушке, возникают по той же причине, что и обычно шевелит ему волосы. Накахара Чуя и его ебанутость. Зои, облокачиваясь о стойку справа от Эко, перестает рассказывать о работе и вглядывается куда-то в глубину зала. — Вау. А рыжий горяч. Эко отлично понимает, что клубов в штате десятки, а рыжих людей сотни, но он знает наверняка, кого увидит, когда обернется. Он с каким-то даже облегчением осознает, что фигура, чудившаяся ему на периферии знакомой, оказалась не фантомом. Накахара сидел за дальним столиком, развалившись на софе. Эко оборачивается раз, лишь мельком опознав его и его непривычно расслабленную позу, потом второй — чтобы разглядеть лукавый силуэт рядом с ним, а потом резко понимает, что ему похуй, — и садится прямо лицом к Чуе и его любимцу. Микаэла говорила что-то о сексуальности и загадочности Осаму, о том, какой он роковой и аристократичный, но у Эко от него шли мурашки. Осаму производил впечатление человека, кто слишком широко раздвинул завесы тех иллюзий, в которых привыкли жить обычные люди, и не смог забыть то, что увидел за ними. Эко не верит в эзотерику, демонов и остальные псевдоматериальные вещи, но если Ад существовал, Осаму носил на себе его отпечаток. Эко хватило одного пересечения их взглядов в том полицейском участке, чтобы навсегда заречься не мешаться Осаму под ногами и по возможности держаться от него подальше. Если у Чуи в глазах была ярость, то у Осаму — безумие. И Эко бесконечно рад, что с Накахарой он в хороших отношениях. Он как-то неожиданно ясно для отуманенного шотами мозга понимает, что без раздумий согласился бы остаться запертым в комнате с Чуей, и полез бы на стену без когтей, останься там с Осаму. Тем самым Осаму, который, устроившись в уголочке дивана, что-то с лукавым оскалом мурлыкал в бокал, неотрывно следя за Накахарой темными блестящими глазами. Тот, с насмешкой приподняв брови и прищурив глаза, следил за его лицом, издевательски кивая головой на его слова. Им обоим не столь важно было, что именно они обсуждают, они натурально плавились друг от друга. Обнажив острые зубы, Чуя что-то шипит в ответ, смакуя слова, и Осаму отставляет бокал, склоняясь к его лицу очень близко, так, что у Эко почему-то ухает сердце. Как хорошо, что ему хватило мозгов не спорить с Микаэлой на деньги. «Блядство» — читает по губам любимое слово Накахары Эко, и сразу после этого Чуя тянется к лицу Осаму, склоняя голову. Скалясь белизной зубов, Осаму в последнюю секунду отстраняется, смотря из-под ресниц, едва ли не облизываясь. Самые кончики пальцев Осаму воздушно скользят по кисти Чуи, языками пламени слизывая начинающиеся нервные тики. Кажется, что они танцуют, что-то очень эротическое и интимное, переливающееся перламутром диско-шара. Зои присвистнула, наблюдая за ними. — Да они сожрут друг друга. Ты только посмотри, как он на него пялится. Да. Со звериной преданностью. У Эко с какой-то идиотской тоской кольнуло в груди от вида Накахары, так свободно соприкасающегося с Осаму большей частью своего тела. Вот его рука скользнула по дивану между ними, переплелась с длинными белыми пальцами. Он снова улыбается, сладко и лукаво, следя всей периферией острого лица за движениями ресниц Осаму, словно упрашивая его о чем-то. Тот ломается, увиливает, гибкий и упрямый, смеющийся в губы Накахары, и у Эко от их вида внутри противно холодеет. Они оба казались ему настоящей угрозой. Как же он рад, что дружит с Чуей, как же рад. И это уже не его проблемы, что у Чуи нет вкуса в людях.

***

Когда Ваймак заканчивает чихвостить Джека, Тайлеру кажется, что хуже уже быть не может. Команду разморило, в воздухе чувствовалось «ладно, идите уже». Он потянулся, от чего заскрипели пружины диванчика, и лениво окинул взглядом ребят: Микаэла откинулась на спинку кресла, рассыпав золотые волосы, которым почему-то завидовала его Саманта; Эко рубился в телефон, думая, что его не видно за спиной Реми, Джек выглядел обиженным (как обычно), но все равно скучающим. Вот Чуя, в черном рокерском наряде, потянулся в карман за звякнувшим телефоном — достал, взглянул на экран и… Тайлеру показалось, что только что на плечи его бро уронили какую-то гору. Накахара резко вжался в спинку дивана, дикими глазами уставившись на экран. Он отрывисто задышал, стиснул корпус трубки пальцами, словно сейчас разломит ее в руках. Прежде, чем Тайлер отреагирует, Чуя вскакивает на ноги, напряжённый до звона, и на вопросительный взгляд Ваймака только дёргает уголком губ. — Извините. Мне надо… Уехать. — он хлопает себя по карманам и шипит «блядь». Точно, его байк уже второй день торчал на стоянке со сломанным сцеплением. — Одолжить тебе… — начинает Ваймак с вопросительной интонацией, но Тайлер его перебивает: — Я отвезу. Пойдем. Накахара обжигает его нервным взглядом, но может только кивнуть и первым широкими шагами отправляется к выходу. Как только они выходят на улицу, в сторону Тойоты Чуя припускает бегом, и Тайлер уже задыхается, когда догоняет его у дверей. — Быстрее, быстрее, — нервно просит Чуя, изнывая в салоне, и Тайлер срывает машину с места, в рекордные сроки выезжая на шоссе. — Куда? — Прямо до… до… — Накахара неожиданно сгибается пополам, вцепляясь пальцами в рыжие волосы. — Эй, эй, спокойнее, ты чего. Плохо? Остановить? — Не останавливайся! — почти прорычал Чуя, сжимая дрожащими пальцами шею, не поднимая головы. — Бога ради, Тайлер, веди прямо. — Накахара делает над собой какое-то невероятное усилие, и его руки перестают трястись. — До поворота на радиальное. Там микрорайон с… — Знаю. Какое-то время они едут молча, пока нервный тик Накахары не начинает серьезно беспокоить Тайлера. Сначала рыжий бро стучал ногой об пол, громко и истерично, теперь рука, лежащая на колене и силой прижимающая беспокойную ногу к полу, стала дёргаться, сжимаясь в кулак. Чуя словно выпал из шума набирающей скорость Тойоты, пялясь в пространство перед собой глазами с невиданной никем ранее эмоцией в них. В карих глазах Чуи был страх. Он явно думал о чем-то ужасном, чудовищном, надумывая все больше, и в момент, когда у него задрожали губы и Тайлер хотел окликнуть его по имени, Чуя резко поднял руку и со всей силы зарядил себе по лицу пощечину. — Блять! — Тайлер дёрнул рулём, и пришлось перестраиваться в левый ряд. — Не делай так. Накахара стёр дрожащим кулаком кровь со скулы, ответил безликим от ужаса голосом. — Я иначе совсем ебнусь. Головой поеду. — Тогда говори со мной, — предлагает Тайлер, на автомате сбавляя скорость (хотя бы до той, за которую не штрафуют), и Чуя взвыл: — Быстрее! Не сбрасывай. Тойота снова загудела, уходя на обгон, и спустя минуту напряжённого дыхания Накахара снова заносит руку над головой. — Чуя. — твердо зовёт его Тайлер, не отрывая глаз от дороги. — Это не вариант. Ты только хуже делаешь. Скажи лучше, к кому мы едем? — К Осаму. Тайлер впервые слышит это имя, он вопросительно склоняет голову. — Это его пистолет и пароксетин хранятся у меня. — Он нашел новые? Тайлер краем глаза видит, как Чую крупно передёргивает. — Пока нет. Дело даже не в этом. Способов убить себя без пистолета или таблеток дохуя, и он все их знает. И даже если он не хочет, если он сопротивляется… он не знает других вариантов. Он не смог найти иной выход, помимо этого, и теперь не видит других. У него, видимо, приступ или… Почему, блядь, так душно? Чуя с остервенением закрутил ручку окна, впуская в салон рёв ветра. Он высовывается в окно по плечи, но почти сразу же возвращается обратно, едва не ударившись о край затылком, резко закрывая окно, поворачиваясь к водителю пустым лицом. Когда Накахара безлико подаёт голос, у Тайлера сводит зубы от этого глухого скрежета: — Какое сегодня число? — Десятое, а что? Чуя не шевелится, продолжая быть повернутым к Тайлеру всем корпусом. Наконец, медленно его силуэт опадает, рушится, сгибается, и Накахара снова вцепляется пальцами в кудри, ударяясь лбом в колени. Тайлер слышит болезненный, приглушённый стон. Обычный стон боли обычного человека. Очень напуганного и уставшего человека. — Бля-ядь. Слышен легкий шорох его одежды, и сжатые кулаки Чуи с силой обрушиваются на его голову. Снова и снова. Слышно подавляемый стон, который переходит в тихий вой, подскакивающий на ноту каждый раз, как ударял кулак, и Тайлеру приходится раза три или четыре позвать его по имени прежде, чем Накахара отреагирует. — Чуя, блять! Ты делаешь хуже! Накахара сползает по сидению вниз, обхватив наверняка теперь звенящую башку руками. — Блядское уебище… Дегенерат нахуй… — цедит он сквозь зубы, но снова взметнувшуюся вверх руку останавливает сам. — Какой же я еблан, блядь. Ебанный Одасаку. — Чуя приподнимается, выглядывая в окно. — Сейчас налево. Тайлер кивает и старается сосредоточиться на дороге, так как потерял драгоценные секунды, пока боялся, что Накахара не совладает с истерией. Тот же весь превратился в комок нервов, шевеля только головой вслед за поворотами автомобиля, словно любое движение способно было размазать его по стеклу. Под руководством Чуи он доезжает до четырёхэтажных домов, и Накахара, держащийся за ручку машины, быстро говорит ему: «я напишу» и выскакивает на ходу, хлопнув дверью. Тайлер припарковывается, проследив глазами за Накахарой, скрывшимся в подъезде одного из домов. Только теперь он чувствует тянущую боль в пальцах, которые все это время с силой сжимали руль. Мандраж гонки со временем и ужас охватывает его только сейчас, и Тайлеру приходится выйти из машины, чтобы отдышаться и скинуть со спины липкий страх. Он никогда не видел бро напуганным. Один раз при нем Чуе угрожали ножом — долбоеб из футбольной команды не поделил с ним проход. Накахара даже стаканчик кофе не выронил. Посмотрел тому одаренному прямо в глаза, наклонив голову, и медленно, очень жутко оскалил зубы. В его мертвом взгляде была ярость и уверенность в том, что нож принесет ему не больше проблем, чем лист бумаги. Он не боялся за себя. Теперь же у бро появился тот, о ком он заботился. Осаму. И этот Осаму смог напугать его до дрожи. Ему как раз пишет Саманта, и Тайлер с облегчением отвлекается на нее, в двух словах и мягких выражениях объясняя ситуацию. Минут через 10 ему приходит смс от Чуи «не жди. буду завтра». Когда Тайлер заводит мотор, прилетает ещё: «спасибо».

***

Осаму не любит снимать рубашку, даже во время того, как Чуя целует его грудь или живот. Это неважно, значения не имеет никакого — Чуе нетрудно залезть под растяную кофту прямо с головой и расцеловать шрамы один за другим, пока волосы на затылке электризуются от трения об одежду. Чуе важнее, чтобы Осаму не было страшно или некомфортно. Важнее, чтобы Осаму был в покое, чтобы тот исцелялся, а Чуя помогал. Важнее видеть слабые улыбки на его бесцветных губах, слышать его ленивый голос, рассказы о глупых греческих богах и поить его пересладким кофе. Принять этот факт было легко: секс с Осаму никогда не о безудержной страсти, неистовом жаре или диком азарте, не об ободранных спинах, сорванных голосах и бешеном темпе. Во время их секса Осаму часто капризничает, его трудно раскрыть, расположить к себе, он закрывается до самого последнего, сдаваясь только под напором той нежной ласки, о своей способности на которую Чуя даже не подозревал. И именно эта ласка, которой Накахара терпеливо окутывал слабое, напуганное тело Осаму, вызывала в том слезы — тихое хныканье, жалкие поскуливания, несчастные стоны, полные и боли, и удовольствия, и страха. Его гибкие пальцы хватались за плечи Чуи, тянули к себе, отталкивали, Осаму метался по простыням, пряча слезы в сгибе локтя — ломкий, сломанный, несломленный. Чуя расцеловывал его щеки, шею, ключицы над футболкой, гладил шелковые волосы и шептал самые милые глупости, что всегда норовили слететь с языка. Их секс почти всегда инициатива Осаму — потому что Чуя больше всего боится, что может принуждать его к этому. Потому что в самом начале их отношений были моменты, когда Осаму уверенно хватал его руку, переносил себе на грудь, податливо и пришибленно отклоняясь назад, готовый ему отдаться, а Чуя видел в его глазах страх. Страх быть покинутым за нежелание близости. Страх получить боль. Чуя не позволит Осаму ломать себя ради кого-то. Ради самого Чуи. Поэтому сейчас Чуя терпеливо и спокойно ждёт, когда Осаму попросит его сам. Они поговорили, хотя это больше было похоже на выковыривание стекла из десен, но они смогли обсудить его страх быть покинутым. Да, Осаму ещё не исцелился, но теперь Чуя верит его словам. Теперь Чуя даже не думает о том, что Осаму может не хотеть его во время секса. Все их отношения строятся на этом хрупком доверии словам друг друга. И это уже привычная прерогатива — доказывать слова действиями. Снова и снова заслуживать доверие друг друга. Убеждать его в своей верности и искренности. Ведь с правильным человеком секс — это обнажение не только тела, но и души. Напуганной, привыкшей скрываться за масками и ужимками, давно переставшей просить о помощи. И вместо громких криков и стонов страсти, Осаму на грани отчаянно шепчет в кудри Чуи: «Пожалуйста, не бросай меня. Никуда от меня не уходи» и — часто — снова плачет. Чуя ловит его беспокойные руки, прижимает к губам, обнимает всего Осаму, такого маленького и выглядящего покинутым, и неизменно, всегда уверенно и всегда твердо произносит: «Я никуда не уйду. И никогда тебя не брошу». И Осаму ему верит.

***

У Лисов сегодня матч с университетом Эдгара По. Стоит ли говорить, в каком все напряжении. К счастью, основных участников давних конфликтов в командах уже не осталось, но Ваймак все равно договорился о дополнительной охране во время проведения игры. Так как он прекрасно знает, что в их команде есть достойная замена Нилу-говорю-то-что-думаю-Джостену по уровню безрассудной и опасной веры в справедливость. Он даже поговорил с Накахарой (предварительно проконсультировавшись с Би) о том, что им очень важно закончить сезон без травм, драк и судимостей. Накахара посмотрел на него взрослыми глазами с иррациональной преданностью в них и очень серьезно пообещал сделать все, чтобы их избежать. И снова Ваймак остался с послевкусием, что ему чуть ли не клятву на одном колене принесли. Он не заостряет на этом внимание, потому что разбираться с влиянием сект и группировок ему, мягко говоря, боязно. Да, он без колебаний защитит Чую, если за тем придут те самые секты (и, если позволить себе немного фантазии, в случае, когда Накахара сам попросит помощи), но Ваймак не имеет никакого представления, какие слова говорить человеку с таким прошлым. Ваймак предоставляет материальное благополучие и комфорт, исцеление души остаётся за его воспитанниками. Он будет рядом. Несмотря на всю искренность, которую Чуя вложил в обещание вести себя примерно, уже на первых десяти минутах тайма восторженные визги трибун стали отдавать мандражом предчувствия скорой драки. Ваймак уже очень тонко научился отличать настроения публики, да и сам, привыкший и к куда более сложным условиям, всё-таки невольно внутренне подбирается всякий раз, когда Накахара оказывается слишком близко к противникам. Реми рассказывал ему, что вороны ещё ни разу не побрезговали оскорбить их вслух, пользуясь тем, что их неслышно прессе. А терпение Чуи — спичка, облитая бензином. Его, можно сказать, нет вообще. За 16 минут до конца первого тайма Накахара забивает первый гол за матч, чем вызывает всплеск ажиотажа на трибунах. Вот только и Ваймак, и Эбби смотрят не на виртуозно забитый мяч с другой части поля, а на полузащитника воронов, из-под носа которого Чуя выхватил мяч, подпрыгнув над его головой. Очевидно, этот семнадцатый номер мириться с таким не собирался, и оказался рядом с Накахарой быстрее бросившейся праздновать команды. Чуя мгновенно принял позу хищника, напрягся всем телом, удивительно, что у него из хребта не ощетинился гребень зубьев. Клюшку даже, сучонок, перехватил, как биту: обеими руками за рукоятку. Ваймак свистит одновременно с судьей, и благодаря Эко и Тайлеру, влезшим между соперниками, драки удалось избежать. Ваймак подзывает Накахару к себе, понимая, что это единственная возможность спасти игру, и вынуждает его сесть на скамейку запасных вместо Реми. Накахара плюется, отказывается, сопротивляется, но всё-таки подчиняется. Семнадцатый номер раздосадованной акулой скользит по полю, и Накахара, пользуясь возможностью, вскакивает на скамью и показывает ему два средних пальца раньше, чем Ваймак его осадит. Ну что за невыносимый ребенок. Взрослый. Им очень повезло, что репортёры не успели схватить этот кадр, поэтому у них в кинопленке только вид обиженного Чуи, уже сидящего, подперев подбородок руками, с рассыпанными по спине кудрями. И ни одного кадра, где он как бешеный скачет по скамьям и тычет факами, сверкая джостеновской ебанутостью в глазах. Господи, благослови маленький рост Накахары. Ваймак прекрасно понимает, что без Накахары шансов вытянуть этот матч у них очень мало, ему даже не нужен кричащий взгляд капитана для этого, но он так же по-настоящему боится выпускать этого бесенка на поле. Только когда Реми начинает задыхаться — да, да, у него нет астмы, ага, Ваймак и Эбби ему верят — приходится заменить его Накахарой. Сразу же те оставшиеся 28 минут тайма кажутся трибунам самыми яркими в их жизни. Ваймак вроде потерял любую эмоциональную восприимчивость к подобному, но даже нутром чувствует волнение, охватившее зрителей, когда Накахара, опустив забрало, скользит по полю к середине. Это выглядит жутковато, потому что его необузданная ярость наконец-то нашла себе выход, и он не собирается стоять у нее на пути, растворяясь в резких движениях. — Дэвид, всё будет нормально. Осталось меньше получаса, — Эбби кладет ему руку на плечо, подойдя сзади. Ваймак накрывает ее ладонь своей. — Да, действительно, все будет хорошо, это же всего лишь Накахара, — отзывается Реми, переводя дыхание на лавочке. — Он же всего лишь ебанутый. Тем не менее, разрыв в счёте стремительно убывал и текущие десять минут стабильно не возрастал больше двух очков с переменным успехом, и Ваймак невольно думает, что Чуя, пойди он в профессиональный спорт, смог бы тягаться с командой Миниярда и Дэя. Словно в ответку Чуя вдруг вместо того, чтобы затормозить перед противником (угадайте номер, ага) только ускоряется, двигаясь прямо на него, и у комментаторов начинает сносить колпак. Мяч на чужой стороне, но и в чужих руках, и Накахара движется прямо туда, где застыл семнадцатый. В последние секунды Чуя наклоняет весь корпус вправо, ведёт пальцами по земле, как серферы по глади солёной воды, отталкивается от нее рукой и ногами и ловит мяч так же, как и в прошлый раз, — прямо над головой растерявшегося семнадцатого. Нельзя сказать, что это не по правилам, но даже у Ваймака складывается впечатление, что Чуя играет грязно — при этом чудом балансируя на грани жёлтой карточки. Даже с опущенным забралом было видно, как лицо семнадцатого перекосило. Он несется вслед за Чуей, но тот уже забросил мяч в сторону ворот. Комментаторов заглушает рев толпы, когда не ожидавший подвоха вратарь пропускает мяч. Чуя останавливается, тяжело дыша и отряхивая руки, явно не замечая несущегося на него ворона, который решил просто покалечить того, кто сравнял их счёт и дал шанс команде победить. Ваймак не слышит, но видит, что Накахару кто-то окликнул с трибун, его голова инстинктивно поворачивается туда, и он тут же делает широкий скачок в сторону. Семнадцатый номер проносится мимо, влетая в ограждение. Накахара даже не смотрит в его сторону, запрокинув шлем и отправив кому-то в толпе воздушный поцелуй. Камера операторов тотчас пытается наверстать упущенный контент, крупным планом выхватывая трибуны, но там, очевидно, ничего не разобрать. Семнадцатый номер заменяют другим (его братом), но на расклад игры это не сильно влияет. Несмотря на то, что вратарь у них был далек от навыков Миниярда (любых его навыков, к счастью), Лисы упорно держали счет в равновесии, и напор Накахары начинал медленно продавливать. Мяч рикошетит от земли с подачи Накахары, и его в полете отбивает Эко, целясь в ворота. Вратарь отбивает, но Накахара, стелясь по земле, выныривает прямо по траектории движения мяча и с силой отбивает обратно. Вратарь успевает поставить блок, и мяч улетает в бок, к Микаэле. Та без раздумий пассует Накахаре, и тот новым мощным ударом отправляет мяч в ворота. Третьей за 10 секунд атаки вратарь не ожидал, и трибуны взлетают на воздух. Лисы поднялись на один балл выше. Пока фанаты свистят, а вороны проводят последние замены и перераспланировку, Лисы не сговариваясь стекаются к вратарю, полностью занимая все линии обороны в шахматном порядке, вперед выпуская очевидно Накахару. Ещё в середине матча стало ясно, что победу определит всего один гол, тот самый, что общими усилиями забили только что. А дальше остаётся вратарю и защитникам продержаться последние 6 минут, защищая ворота, и сохранить преимущество на их стороне. Ваймак сам подсказал эту тактику капитану, понимая, что в борьбе с Воронами нахрапом брать смысла особо нет. Нужна хитрость и готовность работать на износ. Справедливости ради, уже через минуту Вороны поняли их задумку. Накахара сильно мешался у них под ногами, отбивая любые их мячи с такой силой, что бежать приходилось аж на конец поля, прикрывая ворота. А в те разы, когда мяч прорывался за его рыжую спину, его встречали стеной ответных ударов, к тому же лишние секунды Лисы тянули, передавая его друг другу. Больше назло, чем из соображений утверждения победы, Накахара постоянно метил в ворота, не позволяя вратарю и защитникам расслабиться. С его части поля попасть туда было сложно, но Ваймак помнит, как Миниярд забил мяч стоя на воротах, и в Накахару верит. Осталось меньше трех минут. Понимая, что проигрывают, вороны меняют тактику — один из нападающих устремляется на лисью сторону поля, пока другой передает ему мяч. Они специально выбрали угол, до которого Накахаре было максимально далеко, но тот оказывается рядом так быстро, словно и не требовалось преодолеть метров 20. Правда, он все равно не успевает — мяч уже летит в ворота. Комментаторы начинают верещать, но их вратарь — Ваймак попросит Эбби осмотреть его на предмет растяжений — успевает отбить мяч. Накахара без проблем ловит его, взвившись в воздух, и со всей дури отправляет его в чужие ворота. Ворона из их рядов надо было выкурить, так как опасностью он был не то что потенциальной, а вполне очевидной. Разумеется, Чуя становится тем, кто «пасёт» его, не пропуская ни одного мяча. Они почти сталкиваются носами раз или два, и страх проигрыша уступает ужасу ожидаемой драки. Ваймак вместе с судьей держит руку на свистке, напряжённо наблюдая за маневрами рыже-черной пары. Ещё один виртуозно отбитый воронами мяч в их сторону, у Накахары рационально нет шансов — он рискует переломать ребра, бросившись с такой позиции, но он упрямо и высоко подпрыгивает, изгибаясь в воздухе, косо, но все же ловя мяч. А вот приземляется менее удачно, врезавшись плечом в ограждение. Ваймак не слышит хруста, но слышит оханье Эбби рядом с ним. Впрочем, Накахара даже не вздрагивает, круто перекладывая клюшку в левую руку. Маневр довольно бесполезный — играть левой он не умеет точно, в отличие от Кевина. С мячом в руках игрок имеет право сделать лишь 10 шагов. Но есть ли в этом смысл, если Накахара все равно не может его теперь кинуть? Тем не менее, Чуя пятится от трибун в сторону Эко, приближающегося в ожидании паса. Ворон, впрочем, времени не терял — было очевидно, что помешать Накахаре сделать пас сейчас легче, чем когда-либо за игру. Ваймак будто в замедленной съёмке наблюдает, как Ворон устремляется в сторону припавшего к земле Чуи, и сердце больно екает. На результат матча мгновенно становится поебать, и только острая мысль о том, что плечо Накахары может быть сломано, а не вывихнуто, и удар Ворона — не нарушающий даже правил — способен покалечить или принести невыносимую боль, свербит в затылке. Накахара явно замечает несущегося на него противника, но практически ничего не может сделать — он исчерпал лимит шагов. Повернувшись корпусом к Эко, Чуя одной левой рукой с силой кидает мяч. Ваймаку хватило заметить, что Эко перехватил кривой пас на уровни земли, чудом не зарывшись лицом в пол, и взгляд тотчас вернулся к Накахаре. Разгон Ворона уже не позволял ему остановиться, да он и не особо пытался, наоборот, сгруппировавшись для удара. Чуя, отбросив клюшку и перехватив покалеченную руку здоровой, припадает к земле, ныряет под противника корпусом, уходя от столкновения, и отскакивает на несколько метров. До конца матча не больше 10 секунд, и Эко уводит мяч на их сторону поля. Накахара — боже, ну естественно — убегать от разъярившегося ворона не собирается и даже с травмированной рукой весь подбирается, кружа с ним по полю, ожидая, кто нападет первым. Ваймак отвернулся всего на секунду. Естественно, судья свистит им, но ни один не реагирует. Над головами гремит таймер и ор трибун — матч окончен в пользу Лисов с отрывом в один балл. Тут же ворон бросается на Накахару. На одно страшное мгновение Ваймак теряет рыжего из виду, но он тотчас выскакивает справа, без шлема, растрёпанный и с дикой улыбкой на губах. Ворон разворачивается за ним, замахивается кулаком, и Накахара вместо того, чтобы уйти, бросается вперёд, прижимая больную руку к боку. Он переносит вес на левую ногу, роняет корпус вниз, а правой вдруг замахивается и, описав ей полукруг, со страшной силой врезает ступней по шлему Ворона. Того отбрасывает назад, но он в последнюю секунду клюшкой зацепляет ногу Накахары, дёрнув вверх. Тот рухнул, приземляясь на землю прямо локтем больной руки. Ваймак не слышит, но видит, как запрокинутое лицо исказило вспышкой боли. Накахара тут же вскакивает, пошатываясь от болевого шока, и снова, пропустив над головой сокрушительный удар, впечатывает ступню в чужое солнечное сплетение. Он похож на дикую раненую пантеру, дерущуюся за жизнь. Ворон явно проигрывал ему в скорости и умениях, но не в силе. К счастью, Ваймак наблюдал за этим не с места, поэтому успевает остановить бойню до того, как они что-нибудь поломают друг другу. Если не считать уже, скорее всего, сломанную руку Накахары. Репортеры, почуяв кровь, пираньями стянулись на поле, требуя комментарии, объяснения и контента. Ворон очень быстро пропадает из-под черных объективов — команда словно сомкнулась над его головой пернатым куполом, а вот Накахара, устало отпихнув от себя подоспевшего с помощью Реми, удалился с высоко поднятой головой, сплюнув сквозь зубы кровь. Эко, подобравший шлем друга, морщится, пряча от репортеров следы крови на забрале. Накахару заметно потряхивает от адреналина и неоконченной драки, у него шальной взгляд и медвежья ярость в глазах, и у Эбби не получается к нему подступиться. — Эй, ребенок, как могу помочь? Накахара начинает уже мотать головой, как вдруг его невменяемый взгляд замечает кого-то в толпе фанатов, толпящихся у ограждений, и Ваймак мгновенно узнает эту уязвимую тоску в его глазах, такую четкую, что Дэвид рывком смотрит в ту же сторону, выискивая причины таких перемен — очень важно сохранить Накахаре рассудок. И — приглядевшись — замечает знакомую фигуру. Накахаровский партнер. Шатен с мертвыми глазами, реагирующими только на Чую. Ваймак помнит те невыносимые минуты в день, когда забрал их от копов — Накахара ходил за ключами от байка и они ждали его снаружи общежития. Парень мгновенно потерял интерес к происходящему, и, видимо, решив, что Ваймак на него не смотрит, весь сгорбился, словно уменьшаясь в размере. Он выглядел печальным и потерянным, словно забытый в магазине ребенок. Ваймак знал таких детей, выросших в несчастных взрослых, и ни разу не видел, чтобы такие смогли выкарабкаться без мощной терапии. Тому же парню хватило увидеть Накахару, вприпрыжку спускающегося по ступеням башни, чтобы в глазах заискрилось что-то без стылого ужаса. Это стало самым жутким — та зависимость и преданность, мелькнувшая в его глазах. И ее отражение — такое же гипертрофированное и отчаянное — Ваймак увидел в глазах Чуи только что. Поймав студеный взгляд Накахаровского партнера, Ваймак кивком головы приглашает его к ним. Парень не мешкает ни секунды, перемахнув через ограждение, сделав это до того естественно, что папарацци заметили лишнего человека только когда они уже скрылись в раздевалках. — Десять минут, — говорит Ваймак, глядя в бледное лицо парня. Тот лишь задерживает на нем глаза, и, словно нехотя, кивает. Ваймак оставляет их в медицинском отсеке, все равно Эбби с командой в общей комнате. Перед тем, как закрыть дверь, он замечает, что парень с немым вопросом кивает на руку Накахары и тот пожимает плечами, тотчас скорчившись от боли. Блять. Сломанная рука. Как Накахара еще держится при таком болевом шоке? На чистой энергии ярости.

***

— Прокомментируйте, пожалуйста, победа была честной? У Эко засвербило под ложечкой от такого вопроса. Они и так рискнули здоровьем, пытаясь не проиграть с позорными 0:10, а тут ещё и пытаются оспорить эту зубами выдранную победу. Он, может, без амбиций и малейшего желания отстаивать свои права и притязания, но и настолько очевидное обесценивание стерпеть и не ответить матом получается с трудом. Он перекатывает мятную конфету по небу прежде, чем ответить. — Вы знаете, я не приверженец теории, что «победителей не судят», но в данной… На его плечо неожиданно облокотились, и его перебил вкрадчивый голос: — У кого-то есть сомнения в нашей победе? Накахара склонился к микрофону Эко, бесшумно появившись со спины, и у того на секунду от неожиданности похолодело внутри. Репортёры по-совьи уставились на нового участника, явно самого желанного, и Чуя, удивительно спокойный и невозмутимый, словно не харкал кровью на поле, медленно опустил голову, не отрывая тяжёлого взгляда от толпы, выжидающе и покровительно смотря исподлобья. Через секунду пресса взорвалась фонтаном слов. — Мистер Накахара! Можно вопрос? Как вы прокомментируете поступок шестого номера Воронов? Чуя перевел равнодушный взгляд на говорившего, едва не зевнул. Такого актера потеряли. — Кто это? Этого ответа было более, чем достаточно. — Мистер Накахара, драка на поле была неизбежна? — Не была. Но я придерживаюсь принципа бить в ответ. — Как вы думаете, как отразится поражение Воронов на их следующий играх? — А я ебу? — Эко раздраженно пихает его в бок, и вдруг понимает, что у Чуи даже нет нервного тика. Обычно, на этом этапе интервью на избыточной энергии Накахары можно устраивать гонки электрических машинок. — Я не аналитик потенциальных успехов команды университета Эдгара По. Пусть об этом думает их тренер. Эко поражается хладнокровному умиротворению товарища — на поле, десять минут назад, он выглядел так, словно его вот-вот разорвет на атомы или он хлопнется в обморок. Пока он шел рядом с плечистой фигурой Ваймака, его знатно потряхивало и он ещё плевался кровью. Сейчас Чуя выглядел так, словно ему вкололи дозу лидокаина. — Если победу не засчитают из-за устроенной вами драки, вы посчитаете это верным решением? — А вы? — Накахара обжигает знакомым яростным пламенем глаз. — Кому-то нужны объяснения, почему это будет дисквалификацией команды без весомых оснований? — Как вы думаете, кто бы победил в вашей схватке с Шестым Номером? Чуя фыркает и закатывает глаза. — Довольно с меня идиотских вопросов. Лишь один человек обладает карт-бланшем на них. Эко вдруг видит, что камера, выводящая на экраны их лица, дернулась в толпу журналистов. Крупным планом показали, как какая-то репортёрша настойчиво протягивает микрофон в длинные бледные руки. И откуда в людях такая неуместная проницательность? Накахаровский ангел с равнодушным видом небрежно подносит микрофон к лицу, и из-под опущенных ресниц мягко и лениво спрашивает: — Раз уж карт-бланш… ты любил бы меня, будь я крабом? Лицо Чуи, взятое таким же крупным планом, мгновенно смягчается, и он, притянув микрофон к губам, без колебаний, смотря прямо в его глаза, твердо отвечает: — Да. Безусловно. Ладонь Эко как-то сама приземляется на его лицо. Репортёры заткнулись в экстазе наслаждения сенсацией. Та, кто дала Осаму микрофон, выглядела так, словно вот-вот закричит: «а я говорила!» Накахара скучающе оглядел толпу и поморщился, распрямив плечи. — Ухожу — сломанная рука начинает беспокоить. — Чуя разворачивается, напоследок бросив в микрофон: — И в драке, естественно, победил бы я. Осаму, отложив микрофон, лаской скользит за ним, и они плечом о плечо уходят с глаз онемевших репортёров. Эко оборачивается обратно на папарацци и только по их глазам понимает, что его ждёт шквал вопросов о Накахаре и его возлюбленном. Наконец-то он познает лимиты собственного терпения. Эту сенсацию ему все равно уже не переплюнуть. За спинами беснующейся толпы Эко замечает Ваймака с таким лицом, что появлялось только после интервью Джостена. Видимо, тому подросла достойная замена.

***

Когда Тайлер заходит в гостиную пентхауса, куда Лисов отвезли сразу же после победы над Воронами, первое, что он видит — прямую как палка спину Микаэлы. Она сидела на кресле с таким видом, словно готова уйти в любую секунду, дайте только мизерный повод. На самом деле, Тайлеру здесь нравилось даже несмотря на тесноту — оставаться на территории университета Эдгара По лишние минуты было чревато последствиями, поэтому транспортировали их мгновенно. Пьянки в общежитии им запретили ещё пару лет назад, после того, как кто-то из предыдущих Лисов поджёг аэрозоль в туалете. Так что теперь Ваймак снимал им маленькие коттеджи после особенно тяжёлых матчей. Матч с Воронами очевидно был одним из таких. Мало того, что Вороны обходили их по количеству, но у них так же были невероятно прокаченные навыки, отточенные изнурительными тренировками, а не стихийная техника, с которой выходили на поле боя Лисы. Никто из команды не остался без повреждений. Даже Эко, всегда умудряющийся выйти сухим из воды, был весь в ссадинах. Что уж говорить про бро Накахару, который в последние минуты матча устроил настоящий поединок, который неизвестно чем бы кончился, если бы не подоспевшие тренер и судья. Тайлеру очень повезло встретить этого рыжего наглеца после матча между трибун, пробирающимся в сторону Воронов. Вообще, Чую заметила Саманта, приехавшая на матч: Тайлер прекрасно видел, как она вдруг поменялась в лице и отшатнулась в сторону. В следующую секунду мимо тенью концентрированной ярости мелькнул Накахара, придерживая локоть сломанной руки другой. Взгляд бро был таким мрачным, что Тайлер мгновенно догадался о его намерениях. — Чуя? Ты куда? Тебе не должны были наложить шину? Накахара вздрагивает от голоса Тайлера и нехотя оборачивается. — Нет, я… — карие глаза скользнули за его плечо, Саманта съежилась, но Чуя смотрел не на них. Какой-то бледный шатен спрыгнул с верхних рядов кресел, погасив фонарик телефона, спокойной, едва ли не ленивой походкой приближаясь к ним. — Ты не будешь драться с ним со сломанной рукой, — парень опустил лицо и весь корпус, перегибаясь с верхнего ряда, с лёгкой усмешкой смотря на Накахару сверху вниз. Тайлеру за такой взгляд мгновенно бы прилетело между глаз. Сейчас Чуя только раздражённо расправил плечи. У него снова задергалась левая бровь. — Я смогу победить. — Я знаю, — легко отзывается парень, склоняя голову. — Но я не хочу, чтобы ты получил новый перелом или усугубил этот. Чуя ощетинился всей спиной, было видно, что ему невероятно хочется просто броситься за дверь Воронов, наперекор охране и, почему-то, этому парню, — Тайлер даже видел, как глаза бро быстро просканировали путь бегства через трибуны, по верхним рядам. Там было темновато, но Накахару явно это не остановило бы. Тайлер бы даже не удивился, если бы бро мог видеть в темноте, как пума. Но вместо побега Накахара покорно расслабляется, медленно размякая, и его нервный тик проходит. — Пойдем, — мягко и с какой-то ленцой в голосе зовёт парень, спрыгивая на один ряд с ними, и Чуя — ахуеть — слушается, едва ли не за руку этого парня берет. Проходя мимо молчащих свидетелей, шатен мило и абсолютно безэмоционально улыбается Саманте: — Вы весьма очаровательны. И следом почти сразу спотыкается о трибуны, схватившись за плечо Чуи, сохраняя равновесие и сразу же неуклюже его обгоняя. Накахара, расслабленно плетущийся следом за долговязой фигурой, бурчит: — Да включай свой фонарик, наебнешься же сейчас в темноте. Только тогда Тайлер заметил, что Саманта все это время держала его за руку. Очень жаль, что ей пришлось уехать, но Тайлер сам не захотел, чтобы она застала его команду в таком животном раздрае. Хотя опция остаться у нее была, которой неожиданно воспользовался тот парень с трибун, который теперь валялся в их гостиной, как раз напротив Микаэлы со стальной осанкой. В автобусе Тайлер узнал, что парня зовут Дазай Осаму, и все вопросы мгновенно отпали. Видимо, Чуя успел пояснить Дазаю, кто такой Тайлер, потому что больше таких ледяных взглядов от бледной хтони он не получал. Если его глаза и несли какой-то посыл, то это была великодушная благосклонность. Получив кивок Ваймака, сидящего на стуле перед собирающейся командой, Тайлер пробирается между кресел, выискивая свободное место. Он совершенно не удивлен, что место вокруг Чуи пусто, не считая, естественно, Дазая. Это уже привычная и достаточно забавная фишка — в коридорах университета, в комнатах кампуса и даже просто на улице Накахара каким-то невозможным образом держал вокруг себя вакуумно-пустое пространство, полностью охраняющее его от лишних контактов. Словно обладал какой-то силой, гравитационно отталкивающей окружающих. Наверняка на руку ему играла острая улыбка без толики дружелюбия и тяжёлый, мрачный взгляд исподлобья. В силу роста. Люди огибали его по дуге, до абсурда рьяно стремясь убраться с его дороги. Массивные кольца, грубая, небрежно-гангстерская внешность словно кричали людям: «Опасность!» Радары сбоили, сигнализации верещали, и густая тень с акульим плавником рассекала толпы людей, оставляя свое личное пространство в покое. А над его Дазаем, пока они командой шли к автобусу, несколько раз эта же толпа смыкалась торфяной топью, сжирая его долговязую, тщедушную в этой неброской одежде фигуру. И пока Чуя не притянул его к себе здоровой рукой за талию, ведя рядом с собой, люди продолжали не замечать Осаму, пускай и высокого, но совершенно не грозного. Диван Накахары был полностью занят длинными ногами Дазая, который развалился по нему, устроившись головой на коленях Чуи. Дазаю было то ли скучно, то ли он засыпал, так как он даже глаза открывал через раз, играясь длинными пальцами с кисточкой Чуиной хаори. Вся команда нервно косилась в их сторону, Тайлер, усевшийся на полу подле дивана, отчётливо видел все настороженные взгляды, обжигающие фигуры этих двоих. Что удивительно, Чую впервые это совершенно не волновало — он, казалось, внимательно слушал Ваймака, разъясняющего их главные промахи и достижения, подперев кулаком здоровой руки подбородок. Вторая, с трещиной лучевой кости, в шине и гипсе, лежала на плече Дазая, и пальцы едва заметно гладили его плечо. У Накахары даже нервного тика не было. Как только Ваймак заканчивает говорить и заодно достает бутылки бухла, Микаэла мгновенного поднимается с кресла, стремительно покидая гостиную. Тайлер по инерции оглядывается на притихших Чую с Дазаем. Накахара откинулся в угол дивана, мрачно зубоскаля Джеку, влезшему на свою голову в диалог. Обычно, на этой стадии их грызни, Накахара тяжело поднимался на ноги, отчего Джек трусливо прятался за спину капитана, ливнув как шавка, которая размером с кед. Но сейчас, видимо, Джек чувствовал свободу действий, а ещё был пьян и взбудоражен, поэтому позволял себе переходить границы. Но Чуя даже не пытался шевелиться. Неудивительно, ведь Дазай сидел рядышком, перекинув длиннющие ноги через его колени, прислоняясь боком к груди Накахары, едва ли не клубочком свернувшись в его руках. У Джека хватало мозгов не пиздеть на эту тему, но Тайлер видел, как взгляд сокомандника лихорадочно скользил по прикорнувшему Дазаю, который спокойно тыкался в телефон Накахары, иногда потираясь башкой о его плечо. Слыша, как в голосе Накахары появляются рычащие нотки, Дазай прижимался к нему ближе, забиваясь глубже ему под руку, подтягивая к носу коленки, и Чуя отвлекался на него, теряя ярость так же стремительно, как секунду назад вспыхивал ее черным пламенем. Понимая, что даже в присутствии Дазая терпение Накахары бесконечно далеко от долгого, Тайлер решает влезть в их грызню, отвлечь Джека и свалить его на плечи Реми, который с радостью поддержал диалог, чьим окончанием не обязательно должен был быть мордобой. Как только Джек отвял, Чуя ещё сильнее растекся по дивану, едва ли не голову назад опрокинув, прикрыв глаза. Тайлер заметил в полумраке шумно дышащей гостиной, какие и у Чуи, и у Дазая круги под глазами. По отдельности они выглядели бы невозможно уставшими, но пока они жались друг к другу, так по-детски трепетно и отчаянно, то казалось, что они так же спокойны, как многокилометровые айсберги в Ледовитом океане, или так же устойчивы, как многовековые дубовые леса. Рука Накахары, сломанная грубой силой и дикой борьбой, привыкшая сжиматься в кулак и наносить удары, спокойно лежала на коленке Дазая, едва заметно поглаживая ее большим пальцем. Прикорнувший на его груди Осаму, обычно такой высокий, неловкий и пугающе равнодушный, выглядел совершенно в своей тарелке, живым, теплым. Тайлер рад, что у его бро есть кто-то такой, как Дазай.

***

Эко не удивлен, что Дазай — так его называть гораздо легче, чем Осаму или Накахаровский ангел — остался у них в коттедже. Это было настолько очевидно и понятно, что он даже не стал предлагать Микаэле ставить на это. Эко не удивлен, что поведение Накахары кардинально поменялось — это была их первая за год поездка, где Джек не получил от Чуи пизды. Эко не удивлен, что Дазай дремлет, прикорнув на коленях Накахары, и тот, смотря ромком с девочками, отрубается следом. Эко даже не удивлен, что по-настоящему в присутствии Дазая Чуя все равно не спит — на слишком громкие звуки из телефонной игры Эко Накахара вздрагивает, и его первый, самый выверенный рефлекс — прикрыть спящего Дазая рукой. Эко не удивлен, что Накахаровский избранник такой же конченный, как и сам Накахара, потому что Эко очень повзрослел после встречи с ними, и он также не удивлен, что Микаэла ни разу больше не спустилась к ним в гостиную (ну конечно, с ними же Чуя не позволял даже дружеского похлопывания по плечу). Но кое-чему Эко всё-таки удивлен. Так, немного в ахуе. За полгода общения, дружбы? с Накахарой, он успел привыкнуть к его образу оторвы-гангстера с губительным черным взглядом и тяжёлой рукой. На Эко несколько раз обращалось первое и ни разу второе — первого абсолютно всегда было достаточно. Накахару приятно было брать с собой на шоппинг — у него был ебейший вкус, здравый смысл и финансовая грамотность, но главное — у него были заточенные до остроты бритвы личные границы, которыми он безболезненно и безупречно рассекал толпу людей снова и снова. Эко просто пристраивался рядом, борясь с соблазном подхватить под локоть, и наслаждался теми редкими моментами, когда люди не пытались намеренно его задеть. Хиппи мало кто любил, а после того, как он покрасился в розовый, не проходило и дня, чтобы его не пытались спровоцировать. Чуя был опасен до зубной боли даже с тупым кухонным ножом, которым нарезал овощи в салат, и Эко, строгающий рядом картофель, часто задумывался о том, что всего один идиотский розыгрыш, которыми раньше грешил Реми — наскок со спины с устрашающими воплями — и им пришлось бы иметь дело с трупом и одним, но смертельным ножевым. Накахару сторонились на улице, не касались в университете и настороженно относились в команде — не так осторожно, как относятся к хрустальной статуэтке какого-то века, а как относятся к бензину, когда переливают его над зажженной конфоркой. Чую уважали и боялись, и пускай любой из команды доверил бы ему спину (да, Эко проводил опрос), он все равно фонил для них угрозой. Как пугает черная лента, переливающаяся на солнце в высокой траве — видишь, что не змея, а внутри все равно весь подобрался и стараешься не спускать глаз, пока не отойдешь подальше. Сейчас же, пока рядом был Дазай, воспринимать Накахару стало куда сложнее. В сознании искрил когнитивный диссонанс, обычный алерт «ОПАСНОСТЬ», который Эко давно выкрутил на минимум и научился игнорировать, начинал играть всеми цветами, мигать и истерить, потому что в устоявшейся за годы жизни картине мира человек, обнимающий другого с усталой полуулыбкой, валяясь на диване, по умолчанию не может быть угрозой. И пусть ты видел этого же человека окровавленным не своей кровью, за решеткой СИЗО и с мертвым взглядом опасности. Теперь Чуя предпочитал косухам ленивый прищур, тяжелым берцам напущенную слабость рук и хриплому свисту ласковое ворчание. Не будь Чуе так мало лет, Эко бы с уверенностью списал его на пенсию. Но дела обстояли иначе — Чуя встретил своего человека. Утром, едва соображающий с похмелья, Эко выползает на улицу, промозглую, как ему сейчас и надо, и опирается о перила, закуривая сигарету. Откуда-то снизу, с лавочек, ему слышны негромкие голоса — спокойные и мягкие, и только знакомая лукавость в тоне позволяет узнать Чую. И пронзительные кошачьи сонорные — Дазая. Во-первых, это ахуй, что Накахара умеет разговаривать так — негромко, умиротворённо, ласково. Во-вторых, это ахуй, что они обсуждают. — Ты не понимаешь: Патрокл вышел вместо Ахилла, чтобы поддержать дух их воинов. Это же многотысячная армия, там общие настроения за несколько секунд разносятся и круто меняют историю. Поэтому паникеров и убивали — слабость это очень заразно. Они проиграли бы иначе. — Они проиграли бы, если бы боги хотя бы единственный раз в жизни решили сесть и побеседовать и поняли бы, что им нахуй не сдалась эта Троя. Дазай смеется. — Ты принципиально игнорируешь то, что Ахилл и Патрокл воевали против Трои? — Ой, ну перепутал основные действующие силы, и что? Опять же, всего одно божественное заседание на Олимпе, пара звоночков, и эта война была бы закончена за день. Как бы… Смысл был богам ещё и между собой пиздиться? Коммуналка-то, поди, все равно общая. ЖК Олимп. Дазай снова смеётся, и Эко делает несложный вывод: Чуе нравится вызывать в Дазае смех. — Богов никто не обязывал сохранять между собой мир. Знаешь, милый, за столько лет, сколько они прожили бок о бок, могут накопиться нерешённые вопросы, обсудить которые труднее, чем просто разъебать друг другу лица на чужой войне. — Действительно. Подожди. Ты не замёрз? — Нет. — Пиздишь. Я же вижу, что у тебя губы посинели. — То есть ты смотрел на мои губы? — Нет, на твой ебланизм. Надевай. Слышно шуршание одежды, и это удивительно, что Чуя даже не поменял тон голоса с ласкового на приказной, хотя с его стороны прозвучала даже не просьба. — Тем более, вечная жизнь — наверняка скука невыносимая. Надо же как-то развлекаться. Например, войной. — О, ну, я бы нашел, чем поразвлечься, будь у меня бессмертие… Ай! Блять! Не кусайся. Слышен лукавый смех Осаму. — Мне показалось, или ты, все же, флиртуешь со мной, а, Чуя? Неужели я для тебя достаточно привлекательный. — Чё мне, делать больше нехуй? — А мне показалось, что ты именно флиртуешь. — Перекрестись. Кстати, ты не просто «достаточно привлекательный», а буквально самый ахуенный. Странно, что ты не в курсе. Ну это я так. К слову. Повисает тишина, и Эко понимает, что если он сейчас выдаст свое присутствие, то наконец узнает на вкус асфальт. — Чуя. — А? — Я бы тоже провел с тобой вечность. Даже если бы ты был за Трою. Пауза. — В смысле? Я же против Ахилла, почему я за Трою? Эко уходит просто от греха подальше. Оказывается, из окон коттеджа на первом этаже Дазая с Накахарой было видно ещё лучше, это Эко понял по одному только виду Микаэлы. Хмурая и раздраженная, она минут двадцать приседала Эко на уши, пока тот заваривал им кофе, что Марк никогда не смотрел на нее так, как смотрел на Дазая Чуя. Что никто так не ловил всем своим существом ее слова, как манну небесную. («Интересно, почему?» — хмыкает про себя Эко, но молчит). Убийцы их спокойного утра продолжали сидеть на улице, и сквозь окна было видно накрытые курткой Накахары плечи Дазая. — Ты вообще видел, как он с ним обращается? — Микаэла утыкается миловидным лицом в ладони. — Некоторые с собственными женами менее ласковые. Он ему руки грел дыханием минут десять назад — с таким видом, словно хрустальные лепестки держит — на минуточку, он позавчера со старостой подрался. А некоторые не догадались мне шарф повязать. Эко ставит перед ней кружку кофе и садится напротив. — Марк бросил? — Я сама ушла, — мгновенно ощетинилась Микаэла, обнимая кружку. — Пусть сначала с бывшей разберётся, а потом ко мне лезет. — Резонно, — фыркает Эко, переводя глаза за спину Микаэлы, в окно. Накахара, естественно, уже сидел на спинке лавочки, непричесанный и растрепанный ветром, а Осаму стоял рядом, так же, как когда-то невыразимо давно около полицейского участка. — Подарю ему биту, — бормочет Эко, безучастно наблюдая, как фигура Дазая вдруг склоняется ниже к Накахаре, словно пытается разглядеть что-то на его лице. — Что?.. — Микаэла оборачивается, смотря туда же, куда и Эко, и он не успевает ее остановить. Мика аж вскрикнула: — Блять! Зачем ты… Бля-ять. Когда Эко снова смотрит в окно, Дазай уже утыкается лицом в плечо Накахары, сгорбившись и закрыв лицо руками, и его спина немного подрагивает — судя по довольной морде Чуи — от смеха. Суки тактильные. И счастливые. Прижимая кружку к губам, Эко понимает, что улыбается.

***

Вопросы «а ты любил бы меня, будь я батареей холодильника?» были самыми лёгкими и приятными из всех, что получал от Осаму Чуя. Отвечать можно было и односложно, и развернуто, и с кусачими поцелуями, и с нежной лаской. Всегда — искренне, никогда — с раздражением. Да, периодически вопросы были не к месту, и Чуя даже называл их идиотскими, но они никогда не доставляли настоящего дискомфорта. В первый раз Осаму спросил его «что я чувствую?» уже когда они были в отношениях, где-то между восемью вечера и известием о том, что Осаму нельзя сдавать на права. Накахару этот вопрос поставил в тупик тем, что он никогда не ждал таких вопросов, но он не стал этого показывать — Осаму выглядел напуганным и напряжённым, и Чуя не хотел, чтобы тот пожалел о своем вопросе. «Злишься, наверное?» — предположил тогда Чуя, внимательно рассматривая Осаму. — «Я бы злился». Это был честный ответ, и Чуя был готов к следующему вопросу. «на себя?» «Нет. Ты не видел другого выхода. Следы твоих действий останутся с тобой навсегда, но ты можешь облегчить их груз, если простишь себя за них. Это… Это твое прошлое. С ним надо учиться уживаться, чтобы оно не полезло в настоящее». Следующие несколько разов, когда Осаму просит его подсказки, тоже окрашены в серые тона. Он отвечает: «разочарование», «обида», «ты расстроен», «это просто печаль, ты не теряешь контроль». Чуя мягко напоминает Осаму, что не психолог и аккуратно предлагает сходить к настоящему, но Осаму от этого предложения плюется кипятком остаток вечера. В конце концов, Чуя никогда не позволяет себе лезть Осаму глубоко в душу — он хорошо понимает его, тонко чувствует и умеет называть словами клубок его боли и эмоций, которые из-за вечного подавления лишены экспрессии и едва светятся, как мотыльки у ночной лампы. Чуя не пытается перекроить его. Когда сотрудница с работы, ярко улыбаясь, благодарит Осаму за помощь, пока Чуя ждёт его в дверном проёме, тот впервые спрашивает его о своих положительных эмоциях. Он словно стесняется своей улыбки и в принципе такой реакции, когда достаточно робко для саркастичного похуиста интересуется: «Что я должен чувствовать?» «Радость. Гордость собой. Э-э. Чувство, что тебя и твой труд признали. Прекрати пытаться избавиться от своей улыбки. Я люблю её. И тебя люблю. И вот эту ямочку прямо вот… Ай! Опять кусаешь?!» Это становится привычным — пояснять Осаму за его же чувства. Чуе не сложно. Он до сих пор ощущает лёгкий трепет, вступая на территорию чужих эмоций, страхов и переживаний, но Осаму доверяет ему — и Чуе этого достаточно.

***

Нила хватает всего на двое суток, после чего он всё-таки заявляется в Пальметто. Кевин заклинал его держаться подальше от всего лисьего в дни их матча с Воронами, но теперь, после такой-то победы, грех было не заглянуть. Эндрю не едет, так как у него сейчас супер загруженный график, но Нил держит в его в курсе, каждый час отправляя фотки: вот я в аэропорту, вот я в такси, вот я ем протеиновый батончик, вот белка в кустах, вот я выбираю худи, ой, случайно отправился мой голый торс в примерочной, ой, а вот я крошу хлеб уткам и вот ещё смешной пакет на дереве. Вот я иду к Лисьей Башне. Вот меня не пускают нихуя… А нет, все кулл, меня провел мой лучший друг Накахара. Как давно он мой лучший друг? А вот с того момента, как научил меня кудри крутить. Да-да, те самые, за которые ты любишь тянуть, когда я… Ой. А вот я на крыше Башни. Помнишь такую? А вот… То, что Эндрю перестал отвечать после второго его сообщения, совершенно Нила не огорчало, и он с удовольствием продолжал фоторепортаж, попутно делясь новостями с Накахарой. — Ты поменялся, — уверенно говорит Нил, наблюдая, как Чуя собирает сумку в зал. — Неужели? Хоть кто-то заметил мой новый маникюр, — фыркает Накахара, вытаскивая пачку сигарет из кармана. Зачем Нил посмотрел на его руки? Реально ожидал увидеть там маникюр? — Говорят, ты пытался продолжить драку с вороном после матча? Эндрю обязательно надо будет услышать о разнице между просто настороженным взглядом Чуи, взглядом-предупреждением и взглядом дай-мне-только-повод. Сейчас Накахара был просто насторожен. — Да. Но у него нет никаких способов связи с внешним миром, поэтому я забил хуй — есть дела поважнее. — Например, любить кого-то, даже если он станет червяком? Второй по счету взгляд Чуи скользнул по Нилу, но тот даже не приглушает ехидное выражение лица — Эндрю нравится его улыбка, вопросы? — А что, Миниярд сказал, что не станет, и ты теперь пытаешься самоутвердиться за чужой счёт? Такой резкий переход на личное Нила, существующее тщедушные пару лет, каждый раз бьёт под дых, но сейчас он всё-таки немного был к этому готов. — Не-а. Просто интересно, какого это, сосаться с человеком, до шеи которого не достаешь. В глазах Чуи вздернулось удивление, но Нил привык к более экспрессивной реакции на свою наглость. И вообще. Эндрю. Это. Нравится. Это ли не абсолютный карт-бланш? — Спроси у Джека, у него куда больше опыта. Нил ржёт, запрокинув голову. После зала они с тем составом Лисов, что в прошлом году еще застали Нила в команде, собираются в гостиной самой большой комнаты на этаже — у Чуи и Тайлера. Один Эндрю в курсе, как Нилу хотелось затащить к ним Накахару, но тот сразу после зала слинял на своем алом байке. Нилу даже не потребовалось спрашивать, куда. И так все очевидно. Впрочем, минут через 40 Чуя возвращается — он деловито проходит мимо них, развалившихся на диване и обсуждающих последние новости. (Эндрю ахуеет с того, что стало с Реми. У Тайлера вообще девушка появилась). На обратном пути Эко протягивает Накахаре кусок пиццы, тот с благодарностью кивает и берет вместе с картонной тарелочкой. В ту же секунду за окном, где весь день гуляли войлоковые тучи, слышен стремительно нарастающий шум проливного дождя. Накахара замирает, уставившись на него, громко и изощрённо матерится и быстрым шагом уходит из комнаты. Они не успевают перемыть Чуе все кости (любя, конечно. и опасаясь), как он возвращается. А за ним в комнату заходит человек, увидеть которого Нил хотел с особым пристрастием — Дазай Осаму. Естественно, он уже знал его имя. Дазай был мокрый насквозь, но на его голове и плечах все равно болталась кожаная куртка Накахары, а в руках — промокший кусок пиццы. Ненадолго задержав на собравшихся пустой взгляд, Дазай откусил от пиццы и нехотя сказал: — Здрасьте. Чуя, уже вышедший с сухой одеждой и полотенцем, фыркнул (он умеет смеяться без угрозы в интонациях?) и прошлепал в ванную. Дазай тенью скользнул за ним. Включилась вода, заглушая их голоса. Нил ностальгично смахнул слезу. На опасливый вопрос капитана, надо ли им уйти, Накахара махнул рукой, а на лукавое предложение Нила остаться не отказался, а оглянулся на Дазая. Тот пожал угловатыми плечами, и Чуя снова хмыкнул: «А, хуй с вами. Попиздим. Мне кто-то может наконец сказать, что не так с ебанным Джеком и его ущемленным чувством собственного достоинства?» Гостиная мгновенно наполнилась теплом дружеской атмосферы, где каждый в свое удовольствие хуесосил Джека, и никого, кроме подобравшейся Микаэлы, не стриггерил вид Дазая, развалившегося в углу дивана, вытянув ноги в коротких для него пижамных штанах, и Накахары, усевшегося на подлокотник, опираясь рукой на плечо Осаму. Реми, в свое время ловивший собачий кайф с особо жестоких рассказов Нила о его преступной жизни, недвусмысленно предложил сыграть в «я никогда не». Ещё год назад Нил бы скривился, вслед за Эндрю ретировавшись куда подальше, но теперь он а) научился проводить время с друзьями; б) ощутил азартное желание посоревноваться с Накахарой по части трешовых историй. Все, кроме помалкивающего Дазая, согласились, и Эндрю, только-только оставленный в покое после очереди тезисных сплетен, снова стал молчаливым (и наверняка сопротивляющимся этому) участником их вечера. В итоге Чуя и Нил пьют на «я никогда не»: разбивал машину, касался трупа, ел насекомых (Дазай издал какой-то звук испуга и отвращения, с таким ужасом смотря на пьющего Чую, что Нила разъебало), сидел в тюрьме (КПЗ считается. Нил никогда не терпел, когда оскорбляют его близких), стрелял из пистолета, был в пожаре, получал пулю (Дазай снова неуютно ежится, но по лицу видно, что он был в курсе), тонул (Нил видел, что Чуя с Дазаем отреагировали оба), дрался с диким животным (Нил — с енотом, Чуя — с какого-то хуя буйволом. (он обещал рассказать позже. (на удивленный писк Реми отозвался: я жил в деревне какое-то время)). Это были слова Эко: — Я никогда не пытался пырнуть ножом бывшего. Микаэла, рассыпав по плечам волосы в притворном раздражении, тянется за стаканом. Она и Чуя. — Что? — огрызается Мика, словно не купается во внимании. — Это не Марк был. И я только пыталась. Тем более, там была угроза. Все продолжают молчать, теперь уставившись на Чую, но тот продолжает пить, поэтому Микаэла, чья очередь была дальше, пожимает плечами: — Я никогда не ударяла ножом бывшего. Накахара фыркает в стакан одновременно с Дазаем, и делает ещё несколько глотков. — Пиздец, — резюмирует капитан. — Там была угроза, — ехидно отзывается Чуя. — Для полноты картины, отмечу, что я пырнул его только после того, как он напал на меня со спины с финкой. — Пиздец, — повторяет капитан, и наверняка думает о том, что ему пора уходить из команды, пока его не зарезали во сне. После этого Чуя пьет ещё на «я никогда не»: возил контрабанду, жил на улице, ездил на крыше поезда, парковался на местах для инвалидов и был участником секты. Это из того интересного, что запомнил Нил для Эндрю. Ещё для Эндрю Нил делает селфи с мрачным Накахарой на фоне и скидывает ему, подписав: «никогда не имели постоянное место жительства» Здесь Нила хватает микроинфаркат, потому что Эндрю отвечает ему второй раз за день: «что с ним не так?» Нилу приходится заново рассмотреть фотографию с Накахарой — на лице у него написано очень явное и громкое желание убить кого-то с особой жестокостью — неподвижный взгляд исподлобья, сжатые губы. И да, действительно, может показаться, что убить он хочет Нила. Кто же знал, что подъебывать словами: «твой парень тоже бездомный?» ну не самое ахуенное решение. (Нила спасло лишь то, что Осаму хихикнул — Накахара решил пока оставить в живых того, кто в состоянии рассмешить его любимца). То, что Эндрю просматривает все его фото в течение двадцати минут, невозможно приятно, как и то, что мгновенно считывает даже потенциальные угрозы для Нила, моментально вмешиваясь в ситуацию. Это очень трогательно. Нил так ценит его, что отвечает с глупой улыбкой на всё лицо:

«все с ним так».

«смотри»

Дальше Нил скидывает фотку, где Накахара, убрав влажные кудри за ухо, прижимается носом к виску Дазая, прикрыв глаза. Он свесился к нему через спинку дивана, убрав ладонью волосы с его лба наверх. Дазай, в этой растянутой рокерской футболке с прорехами, выглядит самым довольным в мире, пускай и пытается это скрыть, в вытянутых руках держа геймпад. Следующую фотку, которую Нил сделал случайно, когда уворачивался от кепки, которой в него с силой запустил Накахара, Эндрю он решает не отправлять. Нил, разумеется, не бронировал комнату в отеле (скажите «спасибо» или хотя бы «ахуеть» на то, что он взял запасную одежду и зубную щётку). Перед тем, как лечь спать, он скидывает Эндрю очень слащавое пожелание спокойной ночи (пять эмодзи цветочков, три спящих смайлика, курица, две луны), и уверенно ложится на свой матрас на полу, зная, что минут 20 повисит в блоке, пока Эндрю не успокоится, не подумает ещё раз, не придет заново к мысли, что Нила он всё-таки, увы, любит и не может бросить его и т.д. Плавали, знаем. Рядом на пол кинул матрас Чуя — в памяти ещё свеж их десятиминутный скандал: вся команда слушала, затаив дыхание, как Чуе хамят, грубят и даже называют «ахуевшим», а тот в ответ не припечатывает кулаком к стене, а только скалится в ответ — безобидно и с лукавой верой в собственную победу. Он действительно уговорил Дазая остаться. Тот поломался для вида, поныл и поупрямился, чтобы в конечном счёте согнать Чую с его кровати, решительно отказавшись от матраса на полу. Накахара даже не возражал. Нил все равно не видел, чтобы тот ночевал на полу, но зато Реми по секрету всему свету растрещал, что Дазай с Чуей спали в обнимку. Нил представляет степень урона, который получит Реми, если до Накахары дойдут слухи об этом, но это только смешит. В шесть утра Нил подрывается без будильника — видимо, его тело сразу подстроилось под внешние обстоятельства, вспомнив прошлое. От нечего делать Нил собирается на пробежку, не забыв пожелать Эндрю «добрейшего утречка из возможных» и ударив для убедительности пальцем по клавиатуре эмодзи. Ему приходит фак. Маршрут вспоминается легко и даже с приятной истомой, хотя у Нила в памяти все равно все ещё живы те многочисленные маршруты бегства, которые использовала его мать, когда они были в гонениях. Побег по узким улочкам, густо заросшим зеленью и влажным от жары — надо нырнуть под третью с конца арку в стене, обросшей лианами, и там окажется несколько углублений, ведущих вверх, — цепляешься пальцами, вскидываешь тело наверх, и дальше оказывается коридор какого-то южного кафе. Или тот замысловатый маршрут через рынок в Милане, чтобы скрыться от преследования надо нырять под тенты палаток тогда, когда этого меньше всего ждут — навернуть два или три круга, вводя в заблуждение, и выйти через запасной выход, протиснувшись между прутьями забора и сразу к автобусу, подъезжающему к остановке. Нил часто думал об этом автобусе и о множестве других случайностей, от которых так часто зависела их жизнь. Что было бы, не будь этого автобуса? Куда бы они подались? Где бы скрылись? Откуда в матери было это чутье, позволившее им прожить так долго? Глубоко уйдя в свои мысли, колючие, изворотливые, с капканами воспоминаний и заскорузлых страхов, Нил трусцой выбежал на набережную. Свежий промозглый ветер придал сил, и он ускорился, огибая редких прохожих. Он не сразу узнает их — бодрого спортсмена с рыжим высоким хвостом и шиной на руке, бегущего по маленькому кругу в скверике рядом с набережной, и едва переставляющего ноги долговязого парня, уныло шагающего вместе с ним. Нил решает не задерживаться и не рушить чужую идиллию. Протащившись круг, Осаму драматично рухнул на лавочку, вытягивая вперёд ноги и складывая руки на животе, запрокидывая голову. Накахара крикнул «слабак!», продолжая наворачивать вокруг фонтанчика. Дазай высоко поднял руку с факом. На обратном пути Нил купил себе кофе и, сфоткав его, долго думал, как подписать фотографию в смс Эндрю. Надо что-нибудь слащавое, а в идеале ещё и пошлое. Чтобы Эндрю снова пережил кризис, держа палец над кнопкой «заблокировать» и убеждая себя, что это будет верным решением. Глубоко уйдя в дебри моральных выборов своего парня (прикиньте, всё-таки, да?), Нил все равно вычленяет из пейзажа старых знакомых. Теперь они были на пирсе — уже уходили с него, растрёпанные ветром и абсолютно умиротворенные. Чуя без нервных тиков все равно излучал вокруг себя переизбыток энергии: шагал бодро, чуть ли не от бедра, рыскал по длинному пирсу взад-вперед, резко наклоняясь, рассматривая что-то. Дазай лениво шагал следом, но Нилу показалось, что тот просто боялся наебнуться на скользком волнорезе. Чендж хиз майнд. Первым спрыгнув с пирса в гальку, Накахара оборачивается, галантно протягивая руку Осаму, хотя снизу доставал ему ладонью чуть выше колена. Как только Дазай коснулся его руки, Чуя дёрнул его за нее вниз, подставил вторую, в блядской шине, и очень аккуратно, без труда и с нежностью ловит Осаму на руки, как невесту, уверенно зашагав с ним на руках. Дазай, от неожиданности вцепившийся в его плечи, что-то вякнул, судя по выражению лица Накахары. После покорной остановки Чуи, Дазай легко спрыгивает с его рук и достаточно возмущённо что-то говорит, указывая на шину. Чуя отмахивается. Нилу очень хотелось дождаться их и съязвить что-нибудь, но желание рушить их мирное утро было слишком тонким и слабым. Взамен он достал телефон, скинул, наконец, фотку кофе Эндрю и написал:

«такое же сладкое, как и ты».

Подумав, докинул вслед:

«*как и твои губы».

«как и весь ты, впрочем,

тоже верно»,

«тем более, губы же

какая-то часть тебя».

«вы больше не можете отправлять сообщения этому абоненту» «потому что вы еблан» Нил с идиотской улыбкой поднял глаза от экрана и увидел, что Накахара с Дазаем ещё не ушли — они сидели рядышком на холодном пляже. Осаму первым встал, побрел к волнам. Наклонившись, он выцарапал что-то из воды, поднес к глазам и сразу же потопал обратно к Чуе. Протянул ему камешек (или ракушку?), что-то сказав с едва заметной застенчивой улыбкой, и Нил ощутил острую необходимость в Эндрю — вдвоем закатить глаза и живописно изобразить пищевое отравление. Накахара, рассмотрев подарок, сунул его в карман джерси и обернулся. Нил помахал в качестве приветствия. Чуя отозвался кивком головы, Дазай следом за ним, и рыжий первым пошел к тротуару, развернувшись корпусом назад и выкинув руку в сторону Осаму, требовательно сжимая и разжимая пальцы. Нил решил запомнить этот жест. Дазай с нытьем догнал его и вцепился в руку, переплетая их пальцы. Нил, обожающий сплетни, решил обязательно обсудить это с Эко — каким счастливым может выглядеть Накахара Чуя.