Пожалуйста (не) уходи

Ночь казалась густой, как смола. Арсений плыл в ней, будто в воде — тяжело, бессмысленно, без направления. Бар был просто местом, где можно раствориться. Где можно было выпить столько, чтобы заглушить всё. Он пил быстро, не чувствуя вкуса. Все вокруг были чужими — и в этом было странное утешение. Пока не появился он. Давний знакомый, когда-то мелькавший в общей компании. — Арс? Серьёзно ты? Нифига, сто лет не видел! — Он уселся рядом, слишком близко. — Ты… изменился. Очень. Арсений лишь кивнул, вяло улыбнувшись. Ему было всё равно. — Я подвезу тебя. Тут рядом живу, заодно поболтаем, как раньше. Он кивнул. Наверное, не стоило. Но и возражать не было сил. В машине было душно. Мужчина смотрел на него с каким-то голодным интересом. Рука легла на бедро Арса — будто между делом, «по-дружески». Но она не отступила. Скользнула выше. Задержалась. — Ты всегда был… особенный. Сейчас особенно. Устал, да? Я могу тебя расслабить… — Не надо, — голос Арса был хриплым. Он попытался убрать руку, но та только сильнее вжалась. — Да не ломайся ты. Ты же сам пришёл. Резкий толчок — Арс пытался отстраниться, но тот перегнулся ближе, ухватил за плечо. Паника вспыхнула, как спичка. Сердце забилось оглушительно. Он дёрнулся, открыл дверцу и буквально выкатился из машины. — Эй! Ты чё?! — донеслось из-за спины. Он уже бежал. Сквозь влажный воздух, мимо припаркованных машин, мимо света витрин. Бежал, пока не закончился асфальт, пока не стих за спиной голос. Только когда остановился — понял, что дрожит. Плечи ходили ходуном, в горле стоял ком. Хотелось закричать. Или исчезнуть. Он долго шёл домой. Не помнил дороги. Свет фонарей размазывался, лица прохожих будто были написаны мокрой кистью. Всё, что он чувствовал, — пустота в груди и звенящая мерзость на коже, как будто чьи-то пальцы всё ещё ползали по ней. Дверь квартиры захлопнулась за ним, и он тут же опустился на пол, не включая свет. Спина сползла к стене, подбородок дрожал. И тут, без предупреждения, из самого нутра прорвался крик. Не громкий — задавленный, рваный. И слёзы — сначала одна, потом волной, так, что невозможно было дышать. Он рыдал до самого утра. Навзрыд. Не как в кино, не красиво. С хрипами, с зажатым ртом, чтобы соседи не услышали. С кулаками, сжатыми так сильно, что ногти впились в ладони. Он не стал никому писать. Ни Максиму, ни кому бы то ни было. Потому что это — позор. Потому что это он сам виноват, не надо было садиться в машину. Надо было уйти. Быть умнее. Быть сильнее. Не доверять. Не пить. «Сам отдал. Сам пустил. Сам позволил.» В голове всплывала мерзкая фраза: «Ты же сам пришёл» — и он стискивал зубы, как будто мог выдавить это воспоминание силой. Он смотрел на свои руки — и не узнавал. Тело казалось чужим. Словно это уже не его оболочка, а просто… мусор. Использованный бычок, скомканный и выброшенный. Он больше не ощущал себя человеком. Ни красивым, ни любимым, ни живым. Он перестал переодеваться. Перестал смотреть в зеркало. Даже душ стал чем-то чужим: тёплая вода не очищала, а обжигала, как будто смывать уже было нечего — поздно. Он начал стираться. Внутри осталась только тень. И едва слышный голос, что раньше звал: «живи», —теперь шептал: «а зачем?» Дни тянулись вязко. Он не говорил никому. Ни о том, что случилось в машине, ни о том, как потом сидел на полу и дрожал. Ни о том, как каждый раз, видя чью-то руку рядом, у него сжимался живот, будто от удара. Он замкнулся. Внутри — как будто кто-то закрыл дверь и выбросил ключ. Он больше не жил — он функционировал. Механично. Но внешне... он держался. Он гулял с друзьями, шутил, даже мог рассказать анекдот и громко рассмеяться, если нужно. На фотографиях в соцсетях улыбка была такая, что никто бы и не подумал. В переписке — лёгкий сарказм, эмодзи, короткие фразы. Он знал, как притворяться. Он научился это делать идеально. И каждый раз после прогулки — домой. В одиночество. В тишину. Где не нужно врать. Где можно сжаться в комок под одеялом и перестать дышать. Он начал наносить себе порезы чаще. Не в истерике. Не как акт отчаяния. А тихо. Почти ритуально. Как способ заземлиться. Почувствовать, что он есть. Что это его тело. Что оно откликается. Что оно живое. Порезы были аккуратными. Контролируемыми. Как будто это единственная часть жизни, над которой у него оставалась хоть какая-то власть. Он не искал помощи. Не потому, что не хотел — а потому, что был уверен: всё равно никто не поймёт. Он гулял, ходил на вечеринки, делал селфи, смывал кровь, скрывал бинты под длинными рукавами. Он отвечал "всё норм" даже тогда, когда хотелось кричать. Потому что если начать говорить — придётся признать, что всё давно не в порядке. И он не был к этому готов.