Polaroid

Сыро. Осень не греет. Встречает лужами и фантомным пожаром листвы. Первые шерстяные вещи появляются в гардеробе каждого. Джэхëн ещё вчера вытащил с верхней дальней полки красные шарф и перчатки. Как раз для сегодня. Пыльно. Чердак скрипит-скулит под подошвой. Дому много лет. Он долгожитель — повидал не одно поколение. Воспитал каждого, кто попадал в его стены. Каждого по-разному. Джэхëн был его любимцем. Даже сейчас дощечки под ногами хоть и скрипят — не рушатся, держат, обнимают. Душно. Листва преет. Вдали дымит какой-то завод. Город под пасмурным небом — нарисован. Его не существует. Пиксели и точки. Джэхëн молча о чём-то говорит с каждым домом, с каждой улицей, с каждой крышей. Холодно. Руки в карманы. Пальцы на ногах поджались. Всë ради тепла. Ночь отступила давно, но клочки еë ещё шумели тишиной в деревьях, спутались с тьмой в уголках закрытых на ключ квартир и чердаков. Даже здесь, в этом доме, ночь мурчала двумя зелëными кошачьими глазами. — Кис-кис. Шëрстка блеснула. Зелень окатила бликом. Фигурка, что еле выделялась на фоне тьмы, так и исчезла. Не показалась. Балкон был усеян желудями и кустиками папоротника. Мох порос везде: на стенах, на перилах, на деревянной леснице, что вела на крышу. Прокрутив колечко в губе языком, Джэхëн размял плечи. Раз и. Два и. Прыжок. Сразу достал. Ухватился за трухлявую скрипучую жердь. Ни секунды страха. И раз. И два. Подтянулся. Забрался выше. Вот он уже и всецело на лестнице. Берцы бренчат замками. Куртка шипит-пыхтит пухом. Чëрная оправа очков чуть съезжает, но еë не поправить. Только уже на крыше. ... Джэхëн тяжело дышит, откидываясь на спину. Он только забрался, хотя раньше даже не замечал, как трудно и сложно это было. Тогда сам процесс казался ритуалом, который пройти быстрее и вот опять здесь. В бунтарском уголке. Уют. Кажется, найти место, что было этому подобно, невозможно. Стулья оказались окружены лозами сорняков. Две пластмассовые кружки с лицами — всë, что от сервиза осталось — были заполнены водой дождя. Джэхëн приметил в одной из кружек маленький пожелтевший листочек. Когда-то здесь собирались те, кто хотел менять мир. Когда-то здесь был Сонхо. Тишина. Грохочущая и дикая. Живая. Клацающая зубами. Она сразила своей неожиданной атакой. Джэхëн отвернулся от кружек, от стола, от стульев. Навес, где было приятно прятаться от дождя, заржавел. Больше спастись там от воды было невозможно. Всë в дырочку, как решето. Лужи попадались почти постоянно. Берцам вода была не страшна. А вот Джэхëну этот звук-всплеск напоминал о многом. ... Жара. Няни внизу накрывают столы. Кухня вся горит-кипит-свистит. Лихан и Риу откуда-то достали водяные пистолеты. Один ярко-ярко зелёный, второй фиолетовый, с оранжевым дулом. Стреляться было смешно. Весело. Радостно. До покалывания в животе и лëгких. Сонхо был в стороне. Он всегда читал книжки под навесом. Его очки глупо съезжали вниз, к самому кончику носа, он неуклюже их поправлял и возвращался к чтению. В шаге от него все тормозили, обходили, не смели мешать. Книга в его руках — библиотечная. Ему еë возвращать. Портить бумагу влагой — подло. «Питер Пэн» — старая книжка, которую передержали в руках почти все, кто любил читать в этом доме. Воспитатели, няньки, учителя, парочка старших девочек и Сонхо. Он не выпускал эту книгу из рук уже второй день. Золотистые буквы потëрлись, стали матовыми. Но это произошло задолго до рук Сонхо. Джэхëн понял, что пялился слишком долго, когда ему прямо в глаз прилетело мощной струëй воды. Каким-то образом там же оказался песок. Каким-то образом Джэхëн потерялся в происходящем, попятился, зашатался. Фиолетовый любимый пистолетик выпал из рук.

« — Я тебя научу.

— Летать?

— Я тебя научу запрыгивать ветру на спину. И мы тогда полетим вместе! »

Сонхо было пятнадцать. Он был старшим в компании. Джэхëн опомнился лишь тогда, когда снизу раздался визг. Девичий. Сипло-жалкий. Надломленный. Рука всë ещё горела чужой хваткой. Глаз всё ещё ныл болью. Дом всё ещё молчал. ... Джэхëн обнаружил себя под навесом. Глаза щипало. Голова кружилась. Девять этажей вниз. Под ногами комнаты, кабинеты, длинная столовая на первом. Темень волос кончиками достигала плечей. Глаза карие, миндалевидные, волшебно-спокойные. Длинные "музыкальные" пальцы. Сонхо был не просто красивым. Он состоял из красивых деталек отдельно. Вместе он становился чем-то схожим с цветной живой фотографией. Дорогой и желанной. Такую хотелось сохранить. Даже не на память — просто для души. Для знания того, что Сонхо есть. Был в его жизни. Мальчик, что любил выдуманные миры, целовался ночами со звëздами, пел гимны о тëплой весне в тишине, а самое главное — всегда обнимал Джэхëна, когда тот приходил побитым душой или телом. Тогда Мëн становился свидетелем создания новых галактик. Свет теперь не отражался от зеркал — они сами светились, плыли, разверзались. — Когда мы вырастем, я хочу, чтобы ты был моим. — Как Лихан? Джэхëн нахмурил брови так, будто Сонхо сказал полную глупость. — Как небо. В дождь и в град. Под Солнцем и под Луной. В тишине звëзд и в игривости облаков. Лихан — друг. Тэсан — друг. Риу — друг. Сонхо — небо. Он есть всегда. В грозу и шторм. В тепле и радости. Он есть всегда. Он неизменный. Он настоящий. И всегда далëкий. Как небо. Далеко, но вечно обнимает. Целует в лоб первыми дождевыми каплями, пугает резкой вспышкой света, шумит-звенит смехом-ветром... Сонхо не относится ко времени. Его частицы разбросаны по миру. Они во всëм. В каждом красивом штрихе. В застëжке на берцах. В тепле красного шарфа и шапке. В слезах, что скатываются одиноко ночью. Джэхëн вдыхает мир, стоя на крыше дома, где последний раз ощущал свою любовь. Он скучал. ... « Небо крошкой изумрудов Разлетелось по вселенной, Тишиной могучей, древней Опоясало всю Землю. » — Что это? — Стихотворение. Оно было длиннее, больше. В нëм был смысл. Смысл, который Джэхëн уже не помнил. — А ещё есть? Прочитаешь мне? Сонхо спрятал свою тетрадь под подушку. Он смущался. Джэхëн впервые видел его таким. А может дело в том, что они были одни? Их лбы соприкасались. Дышать получалось лишь с оттенком дыхания друг-друга. Тепло исходило изнутри. Из груди. Из осмысленного желания. Той ночью Джэхëн украл все поцелуи, что предназначались звëздам. ... Сон. Вечно повторяющийся. Из раза в раз тусклел. Джэхëн сидел на краю крыши. На невысоком бортике. Пахло глинистой пылью и только разломанным кирпичом. Так же пахло от рук Лихана. Всегда. Лихан любил рисовать. Когда не было мелков, он скалывал себе частичку бортика. Тогда рисунки становились одноцветными. Но не менее живыми. Так Лихан нарисовал портрет Сонхо. Крыша была идеальным полотном. Интересно, помнил ли Лихан глаза Сонхо? Помнил ли улыбку, которую так долго и усердно выводил? ... Голос. Джэхëн забыл голос Сонхо. Забыл интонации. Забыл ноты. Голос Сонхо было не воссоздать. Не увидеть. Не услышать. Это морозило ночами. Особенно, когда в предрассветном бреду к Джэхëну приходил мальчик состоящий из стружки звëзд. И говорил. Колокольчиковым звоном. Джэхëн забыл все стихи. Забыл тепло губ. Забыл руки, что обнимали и лелеяли. Забыл тишину, в которой мог заснуть. Сонхо не было столько лет. И все равно Джэхëн верил, что его встретит. Того самого. Так, словно никогда и не было разлуки. ... Фото. Липкое и запылëнное. Джэхëн хранил его с четырнадцатого дня рождения Тэсана. Именно там они сделали этот снимок. На нëм две улыбки. В углу, прямо над обрывком неба, чëрным маркером выведено: WE'LL NEVER CHANGE. Это было обещанием. Сонхо своë сдержал. Он оставался таким же. Его улыбка светилась, не отражала свет, а именно светилась. Его глаза были зажмурены счастьем. Джэхëн обнимал его со спины и улыбался. Они обещали, что никогда не изменятся.

« — Я услыхал, как мама и папа говорили о том, кем я буду, когда вырасту и стану взрослым мужчиной. А я вовсе не хочу становиться взрослым мужчиной. Я хочу всегда быть маленьким и играть. »

Таким Сонхо и остался. Мальчиком, что любил звëзды и теперь жил среди них. ... Джэхëн больше не знал людей, чьë фото так бережно хранил столько лет.