I’m sorry, I love you

Ещё будучи маленьким ребёнком, Хёнджин бесконечно мечтал о будущем. С детской наивной радостью он представлял, где будет жить, с кем познакомится, сколько у него будет питомцев, чем он будет увлекаться и какую профессию выберет. В его голове мелькали десятки возможных путей, и каждый раз он с нетерпением ждал, что же уготовила ему судьба. И хотя он думал об этом день за днём, неделя за неделей, на протяжении всего детства — он никогда не мог представить, что окажется здесь. На огромной сцене, окружённый семью самыми важными людьми в своей жизни, перед десятками тысяч зрителей, глубокой ночью, во время третьего и самого масштабного мирового тура в их карьере — как участник одной из самых успешных групп в мире. И пусть такая жизнь даже не приходила ему в голову, судьба, похоже, знает его лучше, чем он сам. Потому что теперь, в свои двадцать четыре, он с уверенностью может сказать — он не может представить себе другой жизни. Он нашёл своё место. Свой дом. Смысл своей жизни. Он не мог стереть с лица эту глупую широкую улыбку ни на секунду. Сердце колотилось в груди, пока он впитывал в себя музыку, вибрации сцены, восторженные крики, заглушавшие всё остальное. Как мерцали разноцветные огни, как вспыхивали тысячи светящихся палочек, как слепили прожекторы, окрашивая мир в нереальные цвета. Как Минхо, проходя мимо, похлопал его по плечу, как Чонин выбежал к краю сцены с широкой, лучезарной улыбкой — просто чтобы быть ближе к фанатам. Хёнджин чувствовал, как его тело само двигается в ритме музыки — он больше не контролировал себя, он просто отдался моменту без остатка. Да, возможно, это была не та жизнь, о которой он мечтал в детстве, и путь сюда был не самым простым, полным взлётов и падений — но он не жалел ни о чём. Потому что эта реальность превзошла все ожидания пятилетнего Хёнджина. Он был счастлив, как никогда прежде. И его жизнь была там, где и должна была быть. Миллионы людей поддерживали его каждый день, родители всегда были рядом, он занимался тем, что приносило ему радость. И пусть он всегда был единственным ребёнком в семье — судьба подарила ему братьев, без которых он бы не дошёл до этого момента, и которых он любил больше жизни, даже несмотря на то, что те порой сводили его с ума круглосуточно. Но он обрёл не только братьев. Бродя по сцене, он вдруг почувствовал, как мир замедлился, а сердце — даже после всех этих лет — пропустило удар, чтобы через миг забиться в два раза быстрее, как только он увидел того, кто первым заставил его поверить, что ангелы действительно существуют. И что они живут среди нас — просто без крыльев. Ёнбок прыгал у края сцены, обрызгивая кричащих фанатов водой — это стало его новым любимым занятием — и выглядел совершенно безумно счастливым. Он смеялся, запрокинув голову, сморщив нос, и Хёнджин на мгновение замер, в который уже раз подумав, что этот мальчишка сияет ярче любого солнца — даже во тьме. Ни один свет в этом мире не мог затмить его. Его одежда была насквозь мокрой, капли воды слетали с его чёрных волос, лицо было таким расслабленным, будто он и правда был дома, а веснушки — будто улыбались. И казалось, что весь мир стал добрее и светлее — просто потому, что Ли Феликс был счастлив. Феликса любили все, и Хёнджин даже не мог заставить себя ревновать. Он лучше всех понимал, насколько невозможно было не любить этого веснушчатого мальчика. Ёнбок был как фея, способная исцелять людей одной лишь улыбкой. Куда бы он ни приходил — его встречали с распростёртыми объятиями. Люди чувствовали себя с ним спокойно. Им хотелось доверять, любить, обожать его. Казалось, даже цветы поворачивались к нему вместо солнца. Даже сейчас, посреди концерта, было видно, насколько сильно его любят. И как сильно он любит их в ответ. Потому что он действительно любил. От всего сердца. Он и правда был ангелом. Он был солнечным светом Хёнджина. Его радостью. Его всем. И, наблюдая, как он скакал по сцене с самой широкой улыбкой на лице, будто был самым счастливым человеком на планете, Хёнджин чувствовал, как внутри него поднимается волна чувств, которые невозможно было выразить словами — даже спустя все эти годы. Он мог бы вечно смотреть на своего ангела, полностью погружённого в мгновение. Такой счастливый, такой беззаботный, такой красивый, такой… Феликс. То, как он смеялся всем телом, во весь рот, запрокинув голову и раскинув руки в стороны… То, как мерцающие огни освещали его солнечный оттенок кожи, заставляя капли воды сверкать на ней, будто рассыпанные искры… То, как влажные пряди волос прилипали к его лицу… Было видно, как счастье концерта полностью овладело им, как его тело и разум растворились в музыке и криках фанатов. Он был с головой погружён в свою радость. И, видя его таким, Хёнджин в который раз влюбился — как в первый раз. Эти крошечные, но такие глубокие и значимые моменты напоминали ему: всё это действительно того стоило. Феликс стоил того. Он заслуживал быть счастливым. Он заслуживал всё. Хёнджин закрыл глаза на мгновение и улыбнулся, сосредоточившись на сильном и ровном биении собственного сердца. Ему никогда не было трудно забыть обо всём, что его окружало, когда дело касалось Ёнбока — веснушчатый мальчик захватил его разум, сердце и душу много лет назад. Его любовь поглотила старшего целиком, открыв перед ним совершенно новый мир — мир, полный новых красок, чувств и ценностей. Хёнджин даже не мог вспомнить, каким была его жизнь до встречи с этим мальчиком — возможно, её и не было вовсе. Может быть, любовь Феликса не изменила его, а просто подарила ему настоящую жизнь. Если бы взгляд на глупую перепалку Джисона и Сынмина не вернул его в реальность — он, наверное, так и остался бы стоять на месте, застыв в своих чувствах. Он так глубоко погрузился в мысли, что на мгновение забыл, где находится. А этого он не должен был забывать. С бешено колотящимся сердцем он мотнул головой и вновь начал двигаться в ритме музыки, надеясь, что никто не заметил, как он отключился. Он был в беде — он знал, что когда мысли уносили его так глубоко, особенно если они были о веснушчатом мальчике, вернуться назад становилось почти невозможно. Физически он был на сцене, но разумом и душой — где-то далеко. Сколько бы он ни старался вернуться в реальность танцем, заставить тело слушаться, кожа горела, сердце билось слишком быстро, а горло пересохло. И внезапно он почувствовал невыносимую тягу быть рядом с тем самым чёрноволосым мальчиком. Ему был нужен его ангел. Горло сжалось от этой мысли, но он снова мотнул головой, улыбнулся толпе и сосредоточился на ней, делая шаг вперёд — ближе к реальности, дальше от мыслей. Он дошёл до самого края сцены, присел, чтобы полностью впитать в себя рев толпы и волны хорового пения. Улыбаясь, он скользил взглядом по морю лиц, кивая в такт музыке, но краем глаза всё ещё видел Ёнбока — и это успокаивало, хоть и чуть-чуть. Казалось, он по-настоящему существовал — физически и морально — только когда был рядом с этим мальчиком. Текущая песня подходила к концу, и, сосредоточившись снова на музыке, Хёнджин почувствовал, как к телу возвращается то знакомое покалывающее чувство — то, которое он испытывал только на концертах. Chk Chk Boom и сама по себе была треком, от которого тело просыпается само по себе, но фестивальная версия превзошла даже его самые смелые ожидания. С первого же прослушивания он понял — вот она, песня, которая пробуждает в людях дикую свободу, даёт им шанс почувствовать себя живыми, хотя бы на мгновение. Вся арена сходила с ума — даже охранники кивали в такт — и сердце Хёнджина всё больше распиралось от гордости. Он хотел, чтобы эта ночь не заканчивалась никогда. Но потом, краем глаза, он увидел, как Ёнбок тянется за новой бутылкой воды — и не думая, резко поднялся с места. Его тело двигалось само по себе, разум отключился, а все его мысли сосредоточились на веснушчатом мальчике. Каждая клеточка его тела была притянута к нему. Они не могли позволить себе многого на публике — особенно перед таким количеством людей, посреди концерта. Но они всегда находили способ. Осторожные, едва заметные, почти невинные касания — их было достаточно. Не проходило ни одного выступления, где бы они не чувствовали друг друга. Лёгкое прикосновение, скользнувшие мимо пальцы, едва заметная, но всё понимающая улыбка, быстрое подмигивание, весёлый смех, мимолётный танец, пара брызг воды, бесконечные подколки — вот кем они были. И они обожали это. Обычно именно старший держался в рамках. Именно он первым отводил взгляд. Он первым отступал. Первым отпускал маленькую ладонь — потому что именно ему сложнее всего было прятать свои чувства, он едва ли мог сдерживать себя. Феликс же… Феликс носил любовь в каждом пальце, и не стеснялся этого. Он мог без стеснения обнять Чана, поцеловать Джисона в щёку или помассировать плечи Чанбина с хитрой улыбкой — и никто бы даже не удивился. Но Хёнджин был другим. Даже слепой бы понял, что Ёнбок занимает в его сердце особое место. Что его имя он произносит немного мягче. Что его взгляд на нём задерживается чуть дольше. Что его выражение — то особенное, тёплое, предназначенное только для него. Что он — важен. Но не так, как остальные. И Хёнджину было невыносимо трудно это скрывать, как бы он ни пытался. И хотя сейчас он снова боролся с собой, с каждой клеткой, молящей его успокоиться, на этот раз он проиграл битву слишком быстро, чтобы это осознать. Может быть, потому что чуть раньше он позволил чувствам взять верх и до сих пор не пришёл в себя. А может, потому что в этот раз… хоть на секунду… он просто не хотел больше скрывать, как безнадёжно влюблён в этого мальчика. Кто знает? Важно было одно — разум Хёнджина отключился, сердце грозилось разорваться от напора, а ноги двинулись сами по себе. И вот он уже стоит рядом с веснушчатым мальчиком, глупо улыбаясь, как безнадёжно влюблённый дурак. И когда их взгляды встретились — сердце Хёнджина сжалось так сильно, что казалось, оно больше не поместится в груди. Глаза Ёнбока мгновенно засияли, увидев Хёнджина рядом, а его улыбка, и без того широкая, растянулась до ушей. Им не нужно было ничего говорить. Они понимали друг друга без слов — как всегда. Феликс поднял над их головами бутылку с водой, и Хёнджин, с комом в горле и тихим смехом, снял кепку и почти инстинктивно прижался виском к его виску, закрыв глаза, полностью отдаваясь ощущению. Феликс последовал за ним, хихикнув тепло, и начал лить воду на них обоих. И хотя это была далеко не первая их водная возня на сцене, Хёнджин вдруг замер. Как только его горячая кожа коснулась виска Ёнбока, мир исчез. Толпа исчезла. Осталась только они. Хёнджин слышал только грохот собственного сердца, в то время как сладкий фруктовый аромат Феликса обволакивал его, отвлекая от всего остального. Каждая клеточка его тела была сосредоточена только на мальчике с веснушками. Даже сквозь закрытые глаза он видел его ослепительную улыбку. Он полностью оторвался от реальности. Казалось, он просто тает, его душа перетекает в тело младшего. Разум очистился. Мышцы расслабились. И в голове осталась только одна мысль — быть ближе. Ещё ближе. Песня закончилась, вода в бутылке иссякла, и Феликс опустил руку — но Хёнджин не мог открыть глаза. Он не мог пошевелиться. Феликс открыл глаза и, увидев Хёнджина — расслабленного, хрупкого, уязвимого, стоящего посреди сцены перед десятками тысяч людей, — его сердце дрогнуло. На лице появилась самая нежная, трепетная улыбка, и в груди поднялась волна желания защитить его. Он внезапно захотел обнять его и спрятать от всего мира. Почти не думая, всё ещё посмеиваясь от переполняющих чувств, он аккуратно коснулся головы Хёнджина и прижал свои лоб к его — всего на мгновение. Просто чтобы сказать: Я знаю, что происходит у тебя внутри. И я чувствую то же самое. Бритая голова Хёнджина была мягкой и гладкой, а рука Феликса дрожала от сдерживаемой нежности. Старший сразу прижался к этому прикосновению, глаза всё ещё были закрыты, а на губах появилась самая лёгкая, но такая настоящая улыбка — как будто он полностью отдал себя младшему. Этот образ заставил сердце Феликса дрожать, и он всем сердцем захотел, чтобы этот момент длился вечно. Но песня давно закончилась. Остальные участники смотрели на них. Перед ними были тысячи людей. А Хёнджин стоял слишком близко. С закрытыми глазами. И вдруг дыхание Феликса сбилось — и он понял: этот момент не может длиться вечно. И, возможно, Хёнджин прочитал его мысль. Или, может, услышал, как смех младшего оборвался на полуслове. А может, просто до него наконец дошло, что все эти десятки тысяч кричащих людей перед ними — не иллюзия, а реальность. Потому что внезапно его глаза распахнулись. Он неловко хихикнул и тут же отвёл взгляд от веснушчатого мальчика, отступив от него. Он едва ли осмелился взглянуть снова. Медленно, неуверенно, он пошёл в другую сторону — и казалось, сердце у него горело и рвалось наружу. Но тут он почувствовал ладонь младшего на своей спине — и, закрыв глаза, позволил этому прикосновению хоть немного его успокоить. Всё это длилось всего несколько секунд. Но казалось, будто изменилось всё. Концерт, однако, не остановился. Жизнь продолжалась. И заиграла Haven. Хёнджин понял — вечер подходит к концу. Он хотел насладиться оставшимся временем. Он попытался стряхнуть — или хотя бы на время забыть — всё, что только что с ним произошло. Вернулся к танцам, к остальным. Всё нормально. Ничего не случилось. Всё хорошо, всё под контролем, — твердил он себе. Но пока он пел, танцевал, шутил вместе с другими, его спина всё ещё помнила тёплое прикосновение руки Феликса. И где-то глубоко внутри он ощущал жгучее желание дотронуться до своей выбритой головы — туда, где касалась ладонь Ёнбока — просто чтобы снова это почувствовать. Просто чтобы заново пережить этот момент, который, он не забудет ещё долгое время. Он одновременно был на седьмом небе и едва дышал. Ком в горле не исчезал. И где-то в уголке сознания — в той части, где ещё теплился рассудок — мелькала тревожная мысль: а вдруг я сделал глупость? Но он всё ещё был в таком тумане, что даже не понимал, что именно произошло. Когда толпа снова поглотила его криками, он начал расслабляться. Конец пролетел как в тумане. Уши звенели. Адреналин всё ещё бурлил. Когда они ушли со сцены, прошли через волну поздравлений от персонала и поблагодарили всех за помощь, блондин сразу начал искать одного человека. Своё убежище. Своего ангела. Он заметил Феликса — тот тихо смеялся, о чём-то болтая с Чанбином. И сердце Хёнджина вздрогнуло. Он просто стоял и смотрел.Смотрел, как тот морщит нос, щурит один глаз и тихо смеётся. Но когда Феликс в полусмехе обернулся и их взгляды встретились, Хёнджин заметил… В этих тёплых, сияющих глазах было что-то другое. Что-то похожее на грусть. Тонкое, почти незаметное, но отчётливое. Хёнджин нахмурился — и ноги сами понесли его к нему. Но он не сделал и шага, как Чан вдруг встал прямо перед ним, заслоняя собой Феликса. Хёнджин моргнул от неожиданности и уставился в обеспокоенные глаза старшего. Что-то было не так — и это было написано у него на лице. — Эй, поговорим? Эти слова прозвучали слишком громко в гулком коридоре за сценой. И только тогда Хёнджин понял — вокруг стояла тишина. Никто больше не говорил. Он оглянулся — и встретился глазами с Минхо и Сынмином. Они стояли неподвижно. Слишком тихо. По телу Хёнджина пробежал холодок. Он сглотнул, вдруг ощутив нехватку воздуха. Что происходит?! Он не знал, что сказать. Мысли метались, как в урагане. — Что случилось? — наконец выдавил он. Чан кивнул в сторону остальных, и они тут же разошлись, оставляя их наедине. Одно это движение заставило сердце Хёнджина забиться быстрее. — Ты со мной? — спросил Чан так тихо, что Хёнджину пришлось напрячься, чтобы понять слова. — Я… Что? Да? Я с тобой, — нахмурился он. — А что?.. Что случилось? — Просто… На сцене это было не похоже, — мягко сказал Чан, заметив его замешательство. — Ты помнишь, что произошло? В его голосе не было ни упрёка, ни злости. Только осторожная, тихая тревога. Но Хёнджин всё равно замер, когда в голове всплыли те несколько секунд. — Ты знаешь, о чём я, правда? О, нет. Будто густая серая пелена внезапно спала с его мыслей. Он выдохнул прерывисто, чувствуя, как воспоминания снова прокручиваются в голове. И вдруг всё стало ясно. Почему Феликс выглядел встревоженным. Почему все замолчали. Почему Чан смотрел на него так… Будто он сделал что-то, что нельзя было делать. Потому что он и правда это сделал. Чан увидел, как в глазах младшего мелькнула паника — как в нём щёлкнуло понимание. — Я всё видел, Хёнджини, — тихо сказал он. — Все видели. Боже. Хёнджин чувствовал, как в груди будто сжался ком. Его сердце болезненно сжалось от слов Чана — он знал, что перешёл грань. Знал, что позволил себе слишком многое… но он не хотел этого. Он и сам не понял, как это произошло — как его тело, его чувства, его сердце просто действовали сами по себе. Он не осознавал, насколько был неосторожен — до этого самого момента. Волна стыда захлестнула всё его тело. — Я… я правда не хотел… прости, пожалуйста, я… — Нет. Не извиняйся, — Чан тут же прервал его мягко, почти ласково, увидев, как страх вспыхнул в глазах младшего. — Всё… всё в порядке. Это не так страшно, как тебе кажется. Но… — он запнулся, — …думаю, ты не можешь больше так. Последние слова прозвучали почти шёпотом, и Хёнджин едва их расслышал, но даже несмотря на попытку Чана улыбнуться, в его голосе звучала печаль. Плечи Хёнджина бессильно опустились, и он молча кивнул. Он знал. Слишком хорошо знал, что значит пересечь ту невидимую черту, которую им нарисовали ещё много лет назад. Они всегда старались держаться в рамках. Но с каждым годом казалось, что цепи, сдерживающие их, стягивались всё туже и туже. И теперь граница между дозволенным и запретным стала настолько размытой, что Хёнджин уже сам не понимал, что делает. — Я просто… я сам не знаю… — прошептал он, опуская голову, голос дрожал. Он вспоминал, как бешено колотилось сердце, как его душа, казалось, вознеслась к небу… и ту тишину внутри, ту невероятную лёгкость. — Я был просто… счастлив… Выражение лица Чана мгновенно смягчилось. Он тихо вздохнул, и нежно провёл ладонью по его плечу. — Я знаю, Хёнджини. Знаю… Конечно, знал. Все знали. И не только восьмеро из них. Все. Молчание, будто пузырь, окружавшее их, было нарушено тихим щелчком двери. Они оба повернулись на звук. Из одной из комнат в конце коридора тихо вышел Чанбин. Увидев их, он молча кивнул и медленно направился к ним. На его лице не было привычной игривости — только спокойствие. Когда он ободряюще улыбнулся Хёнджину, тому вдруг захотелось расплакаться. Чанбин мягко похлопал его по плечу, затем кивнул на дверь, из которой только что вышел. — Он там. Ёнбок. Хёнджин с трудом сглотнул и кивнул. Со взволнованным выдохом он позволил своим ногам нести себя вперёд. Позади, Чан и Чанбин обменялись короткой, но понимающей улыбкой. С каждым шагом сердце Хёнджина колотилось всё сильнее, и когда его рука легла на дверную ручку, пальцы дрожали. Внутри было гораздо темнее, чем в коридоре. Только мягкий свет лампы в углу и подсветка гримёрного столика освещали маленькую комнату. Феликс сидел у зеркала, молча снимая макияж, уставившись в своё отражение. Он не выглядел грустным, но и не улыбался. Он был где-то в своих мыслях — далеко. Когда дверь тихо закрылась, он не вздрогнул, не удивился. Он просто моргнул, и Хёнджин понял: Он ждал его. Конечно, ждал. — Хёнджини, — мягко произнёс он, глядя в зеркало, и на его лице появилась едва заметная, но настоящая улыбка. Хёнджин стоял в проёме, будто прикованный к месту, и просто смотрел на своего ангела, утопающего в золотом свете. На его сияющие глаза, на лицо, в котором он так отчаянно нуждался. Сердце снова рвалось из груди. Пальцы покалывало. Он тяжело выдохнул, но не мог пошевелиться. Феликс медленно повернулся к нему на стуле, а затем встал. — Иди сюда, — всё тем же тихим голосом сказал он, протягивая руку, а другой начал искать чистый ватный диск. Хёнджин сглотнул, ноги дрожали, но он подошёл ближе. Он хотел сказать так много, но не мог открыть рот. Феликс не торопил. Он просто улыбнулся — нежно и понимающе — и положил левую ладонь на лицо Хёнджина. Тот тут же вздрогнул и почти инстинктивно прижался к тёплой руке. Правой рукой Феликс начал аккуратно стирать остатки макияжа. И хотя его почти не осталось — он весь давно был смыт потом — этот жест, это простое, тёплое внимание, было важнее любых слов. — Прости… прости, пожалуйста, я не хотел, я правда не понял… — Шшш… — покачал головой Ёнбок, нежно гладя кожу на его щеке. Руки Хёнджина дрожали. Он хотел обнять своего ангела, прижать к себе, укрыть, спрятать, почувствовать — но боялся. Боялся, что снова не справится, что снова сделает что-то неправильное. Вместо этого он просто крепко сжал край рубашки Феликса, будто хватался за последнюю соломинку. А тот, продолжая с мягкой улыбкой убирать макияж, даже не остановился. Он всё знал. Всё чувствовал. — Мне… мне правда жаль, я… — снова начал Хёнджин дрожащим голосом, но Ёнбок, лёгким кивком, вновь его прервал. Он как раз закончил вытирать с его лица остатки макияжа и аккуратно положил использованные ватные диски на стол. Было тихо. Уютно. И это было бы почти умиротворяющим моментом, если бы не паника, разрывающая Хёнджина изнутри. Вес всего произошедшего накрыл его, как леденющий душ, и он не знал, как от этого избавиться, как перестать прокручивать всё снова и снова. — Ты не сделал ничего плохого… — прошептал Феликс, с закрытыми глазами прижавшись лбом к лбу Хёнджина, продолжая ласково гладить его мягкую, выбритую голову — точно так же, как тогда, на сцене. И, будто по волшебству, тело Хёнджина тут же расслабилось. Ему стало чуть легче дышать. Но он всё равно чувствовал, что сделал что-то плохое. — Я… я чуть не поцеловал тебя. Эти слова слетели с его губ тихо, как дыхание, но между ними прозвучали, как удар молнии. Наступила долгая тишина. Тишина, от которой воздух будто стал тяжелее. От которой всё сузилось до одного взгляда, одного дыхания. — Но не поцеловал, — наконец прервал молчание Феликс, его голос был таким же мягким, как мёд, и таким же обволакивающим. Но Хёнджин покачал головой. — Но чуть не поцеловал… это почти то же самое… — Но не поцеловал, понял? — тихо, но уверенно повторил Феликс, медленно открывая глаза и вперив в него тёплый, ласковый взгляд. — Ты не поцеловал. Хёнджин долго вглядывался в глаза Феликса, словно ища в них страх, вину или сожаление. Но он не нашёл ничего, кроме любви. Мягкой, искренней, всё прощающей любви. Ёнбок снова провёл пальцами по его голове — зная, что это успокоит его. И это сработало. Хёнджин сделал вход и выдох, слегка кивнул, почувствовав, как напряжение постепенно уходит из тела. Но сердце не желало успокаиваться. Кожа всё ещё покалывала, внутри всё дрожало, слёзы всё ещё щипали глаза. Феликс стоял в шаге от него, но казался бесконечно далёким. И Хёнджин не смог сдержать себя. — А… а теперь? Можно?.. — выдохнул он, почти неслышно, с дрожью в голосе, как будто боялся, что сердце не выдержит. Феликс тихо рассмеялся, глаза у него блестели от слёз, но в них не было грусти — только тепло. Он приблизился ещё ближе, мягко потянулся и поцеловал его. Хёнджин сразу отпустил сжатый подол рубашки, ткань осталась мятой и скомканной, но он больше не мог думать ни о чём — только об этом поцелуе. Он тут же обхватил руками талию младшего, сжимая её так крепко, словно от этого зависела вся его жизнь. Феликс улыбался прямо в поцелуй, держал его лицо обеими ладонями и нежно гладил кожу. Они растворились друг в друге. Хенджин чувствовал, как сердце бьётся с такой силой, будто всё это время он только и ждал этой секунды. Он не хотел отпускать. Хотел навсегда запомнить этот момент. Спрятать его глубоко внутри. Сейчас — ничего больше не существовало. Не было сцены. Не было десятков тысяч людей. Не было страха. Были только они. Двое. И этого было достаточно. Они вновь и вновь находили губы друг друга, их объятия становились крепче, но сами поцелуи оставались мягкими. Уверенными. Безопасными. Неспешными. Словно у них впереди вся жизнь, и больше не о чём волноваться. Хотя волноваться было о чём — но не сейчас. Не здесь. Когда они медленно отстранились, их дыхание всё ещё было тёплым, смешиваясь в одном ритме. Они смотрели друг на друга — и в глазах каждого отражалась душа другого. И с лёгкой улыбкой они вновь соприкоснулись лбами. — Прости, — прошептал Хёнджин. И это «прости» уже не было полным вины. Оно было настоящее. Тихое, тёплое, человеческое. — И ты меня прости, — так же мягко ответил Феликс. Ведь виноват был не только Хёнджин. Хотя… разве тут была вина? Феликс был не менее потерян в моменте. Он тоже не захотел уйти, даже когда увидел, как Хёнджин начал «улетать» мысленно. Они оба знали, что заигрались с огнём. Они оба чувствовали, что теперь что-то, возможно, изменится. Ведь такие моменты — даже крошечные — могут стать последними. Может, им придётся попрощаться с их водными шалостями, флиртом, взглядами, прикосновениями. Может, это был их последний шанс на свободу внутри концерта. Они знали — каждый раз, когда приближались друг к другу. И в конце концов, один из них должен был переступить границу. Но несмотря ни на что, они знали: Даже если всё вокруг изменится — Они не изменятся. Они будут рядом.И с ними будет вся команда. Возможно, этого достаточно. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю.