ветер.

С грохотом отворяется тяжелая железная дверь, ведущая на крышу — последняя преграда до достижения настоящей свободы. Холодный летний порыв ветра мигом вдарил в лицо и русые волосы тотчас растрепались по ветра желанию. Но Володе больше не было дела до этого, он пришел сюда, чтобы покончить со своими страданиями раз и навсегда.   Долги, обещания и клятвы более смысла не имели, они все остались там, на земле, десятью этажами ниже. Мысли сами меняют вектор своего направления, вопреки ветру, что впервые сегодня за долгое время сменился на северный.   — теперь пора. — глухо, будто боясь услышать как хрипит и дрожит голос, прошептал Вова. — так будет правильно.   Подойдя к карнизу, он взглянул прямо в бесконечность высотой в десять этажей. Ничего с собой лишнего не брал, так что не стал оттягивать желанный полет из-за них.   А красиво все же тут: алый закат догорает как спичка в небе дотла, скрываясь жалким пеплом за тяжелыми облаками, что прогнозируют будущую облачность над городом, но пока медленно растут на горизонте. Хотя, спорный вопрос насчет беспомощности этого самого пепла, ведь где-то на другом конце планеты догоревший закат превратился уже в белесую зарю, что после стала ясным днем. Но конец у всех един, наверное, это и объединяет все, что существует здесь и сейчас: животных, растения, бактерии, звезды, небеса, людей. Всем нам суждено гореть и с пепла возрождаться.   Уже собираясь на решающий шаг, в голову ворвалась мысль, перерастающая в целый бурлящий поток: «я не видел как горят и умирают леса, как заканчиваются лужой бурные реки, чье течение может уничтожать что-либо бесследно, но когда погибну я и буду где-то, затрудняюсь ответить где, гореть, это увидит каждый. Увидят надоедливые соседи, бездомные собаки, кто-то, с кем я максимум пересекался раз в жизни, близкие друзья, Влад. — не нарочно Володя выделил это имя в голове, но оно заставило сжать губы и кулаки. — а впрочем, собаке собачья смерть. Удивлюсь, если сегодня все не кончится так, как должно.»   Монолог порыва ветра перебил телефонный звонок, неужели Вова забыл его отключить? На дисплее высветилось до дрожи знакомое имя и только оно заставило адресата звонка нажать «принять».   — здорова, Вовчик! — родной тембр голоса, любимая, но в тоже время ненавистная форма имени — в этом был весь Влад Калюка. — ты дома? Просто дозвониться по дискорду никак не могу.   — нет, не дома я. — промямлил Володя, слыша на том конце провода кликанье мышки и щелканье клавиш. Наверняка до этого еще можно было услышать стук алюминиевой банки о стол и открывающуюся шайбу снюса, но тогда звонка еще не было.      Невольно представляет Иванов все это, представляет, закрывая против воли глаза, уют его квартиры, прохладу из открытой форточки, слышит до того приевшийся и родной запах, что ощущается лишь где-то на подсознании и еле слышно, но значимо, отзывается кратким «я дома».   — а, понял. — снисходительно ответил Владислав.   — да… слушай, Влад, я это… — наверняка стоило начать благодарить, просить прощения за все хорошее и плохое, заявить в последний раз о своей любви и преданности, но внезапно поперек горла встал жгучий ком. Слова вмиг рассыпались, сломались, потерялись, а были ли они вообще?   — чего, Вов? — спросил Калюка, вновь возвращая интерес к беседе, хотя, он в общем-то его и не терял никогда.   — ничего. — твердо ответил Вова, кашлянув, будто внутри уже что-то решил, даже сам того не до конца осознавая. — теперь ничего, Влад. Мне пора.   С короткими гудками звонок был сброшен, а телефон мигом убран в карман.   Еще раз Володя оглядывает закат и тридцати метровую бездну точно под своими ногами. Правда, дела больше не было ни до высоты здания, ни до фееричного финала дня, все мысли вдоль и поперек были заполнены Владом.   Влад, он же Владислав, он же Калюка Владислав Станиславович, он же Мафаня — любая форма имени его заставляла сердце колотиться, а дыхание сбиваться, мысли теряться.   Вроде же готов был покончить со всем этим раз и навсегда, что пошло не так? Почему он до сих пор слышит и ощущает ветер, слышит далекое карканье ворон и видит солнце? Так ведь быть не должно.   До побеления костяшек вновь Иванов сжимает кулаки, разворачиваясь и идя быстрым шагом к той же двери. Тот же железный грохот, та же лестница, та же улица, тот же город, те же люди — всего этого он не должен был видеть, он должен был уже гореть или даже догорать к этому времени.   Неужели появится шанс увидеть горящие леса или в совсем скором времени Вова точно так же сгинет, как сгинули они?

***

  «Уходя и захлопывая за собой железную дверь, я до последнего думал, что совсем скоро вернусь, — думал про себя Володя, молча глядя пред собой. — но много времени прошло, а я будто замер где-то на стыке жизни и смерти. Вроде нуждаюсь в еде и воде, а вроде не чувствую ничего, совсем. Не смеюсь, не плачу, но много думаю. Может быть тогда, с крыши, сгинуло в пропасть что-то другое, более значимое для меня, нежели тело, но я этого не заметил. Опрометчиво, однако, хотя, что бы я смог сделать иначе?»   Балкон пропах улицей и недавно прошедшим дождем, что некогда каплями звенел на окнах и асфальте, а так же табаком. В том числе, какую-то второстепенную роль, играло одиночество. Да, именно одиночество, даже не смотря на то, что буквально за стенами играла музыка и веселилась компания, но было не до них.    Когда внутри тебя бушует целый ураган, но при этом на деле ты не чувствуешь совершенно ничего, удается ли тебе успевать в полной мере обращать внимание на кого-то извне? Вот и Володя так не думает.   Подперев тяжелую голову руками, он из-под прикрытых век наблюдал за закатом, почти таким же, какой был в тот раковой день, только тот лишь ненамного просвечивался сквозь проплешины плотных облаков. Правильно ли все? Определенно нет, но он старался об этом не думать. Старался сделать так, чтобы в его ветреной голове остался лишь закат, что еще чуть-чуть да уступит место белым ночам.   Кое-как Вова выдержал лишние полтора часа притворства на камеру на квартире у Влада над девушками из дайвинчика. Шлюхи чертовы, как иногда их называл в голове своей Володя, не испытывая к ним ничего хорошего. Отчего-то он терпеть их всех не мог, но сегодня ненависти не хватило, сегодня он был молчалив и замкнут, как и все прошедшие дни с момента, как в голове утих ветер на зданиями, как прекратилось карканье ворон, как кончился рассвет, как он покинул крышу.   Внезапно послышался скрип пола и открывающуюся балконную дверь, а в проеме оказался Влад. Пожалуй, тот был единственным человеком, кого Вова ожидает увидеть везде и искренне радуется появлению того. Калюка медленно подходит и встает рядом с Вовой у открытого настежь окна.   — ты как, Вов? — ласково интересуется Влад, глядя на друга.   — ну, как видишь. — пожимает плечами, взгляда не отрывая. Знает ведь, каков будет следующий вопрос, даже будто готовясь к нему заранее.   — я мало чего вижу, — протянул Владислав. — потому и спрашиваю. Как ты вообще в целом, Володь?   Иванов поднимает голову и поворачивается к Владу, сталкиваясь с его проницательным, родным взглядом, что заглядывал в самую его душу. Волосы как попало уложенные, чутка красные щеки, алые губы, но во взгляде читались безграничная любовь, желание помочь, дарить заботу. Взгляд внушал доверие, абсолютное доверие. Пожалуй, лишь принципы и какая-никакая боль из прошлого не позволяли Иванову полностью раскрыться.   — устал после стрима. — с выдохом ответил Володя, отводя взгляд. Знает, что Влад хотел услышать не только это, знает, что лжет, но ничего не может с собой поделать. За ложь, которую он позволяет всем, стыдно было только перед Владом. — а вообще…    Иванов отвел взгляд, ища, что сказать. Если говорить честно, а другого варианта ему не остается, то придется рассказать про тот случай на крыше. Но как?   Молчание напряженное заполонило балкон, в ходе которого было слышно тихий ветер, что завывал где-то свыше и короткие крики чаек. Оно так же позволило Калюке изучить Володю впервые за долгое время и чем дольше он смотрел, тем больше находил чего-то нового: большие и темные синяки под глазами, нервные отрывистые движения, обкусанные губы, но самое главное, глаза. Глаза хранили в себе невероятную усталость и боль, вперемешку с тоской. Один только взгляд отрывистый заставил бы любого неравнодушного человека хотя бы мимоходом прогнать мысль: «жаль его».   — блять, понимаешь, ты — самый близкий мне человек. Я никого никогда не ценил так же, как тебя. — начал Володя. Голос заметно стал тише и проскакивала иногда дрожь, но он продолжал. — я к чему это… я же точно, ну, могу тебе рассказать кое-что?   Влад коротко и тихо посмеялся, не сводя взгляда с друга. Улыбка не спала с его лица, когда он нежно потрепал друга по голове.   — конечно можешь. Я же всегда тебе об этом говорил. — напоминает Калюка, ловя взгляд Иванова, в котором он отчетливо видел, нежели остальные, как Володя переживает перед своим рассказом. — я — тот, кому ты правда можешь доверять.   Вова протяжно выдохнул, акцентируя невольно внимание на широкую родную ладонь на своей голове. Ему в любом случае пришлось бы рано или поздно рассказать об этом, а Влад уже сам решит, как отреагировать. Не маленький.   — ну, в общем… — начал было Володя, закусывая губу. — со сном траблы вновь начались, а там уже по нарастающей: не ем толком, стримить тяжело, общаться с кем-то. От вечного недосыпа я будто начал уже сходить с ума, я… я не знаю. — нервный смешок испустил невзначай, но вмиг ловит эту противную нотку стыда, что это было сейчас не уместно. — и вот в один момент совсем худо стало. Я ушел, надеясь, что больше не вернусь домой, оставив в квартире все свои вещи, все обещания там… и пошел, ну, на крышу. — он аккуратно поднимает голову, пытаясь что-то разглядеть во взгляде Влада, но все тщетно. — ты понял для чего. Другого мне не оставалось.   Внезапное молчание, как натянутая струна, разрезало вмиг небольшое пространство балкона. Влад тихо смотрел точно на друга, переваривая информацию медленно, в тайне надеясь, что это не правда.   Волна стыда заново окатила Иванова. Он знал, что никому не стоило знать о его попытке покончить с собой, но он, как скотина наивная, буквально сам отправил себя тем самым на эшафот, ожидая сам не зная чего.   — прости, ты явно не должен был… — не успел он договорить, как в него резко вцепился Влад, вжимаясь лицом в шею и крепко обхватывая спину.   Вова оторопел и тихо слушал чужое дыхание себе в плечо, после обхватывая Влада в ответ.   Не описать словами какую боль испытал Влад, он в целом невероятно тяжело переносит любые потери, а мысль о том, что однажды его друга, причем не просто друга, а самого близкого и родного человека из всех, кого он когда-либо встречал за всю свою жизнь, и вовсе угнетала страшно. Поэтому он и прижал его к себе как можно ближе, ловя навязчивую и нереальную мысль, что он вот-вот потеряет Вову навсегда.   В ответ прижимая к себе Калюку, Вова разом испытал все то, чего не чувствовал долгое время: стыд, вину, тревогу, панику, ненависть к себе. Понимает, что все сейчас происходит из-за него, понимает, что Влад явно слишком перепугался, хотя сам парень считал это само собой разумеющимся, только лишь на пару процентов отличающимся от чего-то обыденного.   — прости, Влад. — тихо прошептал Володя, чувствуя, как в груди что-то настойчиво зажимается, парализуя все тело. — правда извини меня. Я полный идиот, ты не должен был знать, я не должен был этого вообще делать. Мне ужасно стыдно, молю, прости меня! — голос отчетливо дрожит и становится все тише и надрывнее с каждого слова.   Влад застыл на месте, сверля взглядом пустоту. Лишь через пару мгновений суть слов Иванова доходит до мозга.   — ничего, ничего, я просто… — так же тихо и недоумевающе, будто, произносит Калюка, прижимая Вову лишь ближе, ощущая дрожь его тела в своих руках. — я просто испугался реально. Ты бы знал, как сильно я боюсь тебя потерять.   Внутри Володи что-то щелкнуло, слова Влада застыли в голове, кто-то будто сам поменял мысли местами, меняя реальность внутри и вокруг Иванова. «Правда боится потерять?» — пронеслось глухо, но отчетливо в голове. Мысли вновь сменили вектор направления, но для этого не понадобился свист ветра и крики ворон в высоком небе над головой.   Неосознанно Вова жмется ближе, обхватывает крепкую спину сильнее, чувствуя, как крупные слезы постепенно впитываются в родную футболку Влада и как сильнее задрожали плечи.   Небольшие, редкие слезы Влада так же капали на пол. Мысль о том, что пару дней назад его друга могло не стать, он бы просто сгинул где-то в бесконечности, а от него остались бы только медиа следы в интернете, вгоняла в панику. Желание не отпускать никогда Вову из своих рук росло в геометрической прогрессии.   Больше не слышно было друзей за стенами, чей глухой голос терялся и разлетался на нечленораздельные звуки, чайки утихли и лишь ветер тихо завывал где-то над высокими крышами, не давая мрачной тишине заполонить балкон.

***

  Утро уже наступило, хотя три часа назад Володя говорил себе: «через три часа будет утро». Сон хоть и был, чему Иванов уже радовался, но был неспокойным: просыпался каждый час и долгое время вновь засыпал, хоть и с трудом, даже если уже проваливался в сладкую дрему.    Он проснулся напротив окна и из-под прикрытых век сверлил взглядом кроваво-красную зарю, что медленно росла и превращалась в оранжевое пламя. Красиво, все же, только не в половину четвертого утра, когда в округе спит весь мир.   Протяжно выдыхая, Вова переваливается на другой бог, более не пытаясь силой смыкать веки.   Из головы не вылетал весь вечер, начиная с балкона. На прощание, когда почти под ночь Вова стоял на пороге квартиры Влада, Калюка совсем не хотел выпускать из рук Володю, обнимая гараж до дольше обычного, нежно целуя в макушку, щеки, нос.   «Он действительно боится меня потерять. — мигом пронеслось в ветреной от недосыпа голове. — какой я мудак, раз раньше этого не замечал и какой эгоист, раз ставил себя выше чувств близких.» Тот разговор на кухне старшего тоже не покидал головы. А сколько слез было пролито, сколько слов было сказано.   Без чужих объятий, касаний, поцелуев, стало невыносимо холодно и как-то пусто. Пытаясь обнимать подушку и представлять заместо нее Калюку было напрасной тратой времени, он все-равно мерз и все-равно слезы тихонько лились из глаз.   Руки сами потянулись к телефону, пальцы сами нервно отыскали чат и сами напечатали следующее сообщение:   «Влад, не спишь? Можно к тебе приехать, я не выдержу.» — сонный мозг не вовремя осознал какую же глупость он написал, но было поздно что-либо менять, да и что бы он написал заместо этого?   Ответ не заставил себя долго ждать, Калюка почти моментально отправил ответ. «Конечно приезжай! Предлагал же остаться у меня, но я в любом случае тебя жду, Вовчик.» — написал Влад.   Вытирая слезы, Володя сел в кровати и начал медленно одеваться, представляя невольно и с улыбкой, как с порога кинется в родные объятия, уткнется в шею, жмуря глаза, получая в ответ поцелуи и ласку — в общем то, чего так не хватало Иванову долгие годы.   Позади остался истекающий кровью рассвет, гулкий свист ветра, пыль, летающая в свете утреннего солнышка, что пробивалось сквозь пелену плотных облаков, какие бывают исключительно по утрам. Захлопывая дверь, Вова искренне радуется, что покидает съемную квартиру и едет в воистину родной дом, ведь там его действительно ждут, каким бы он ни приехал, с какими бы проблемами, с каким бы прошлым. Его там любят, а это главное.