Ненавижу это слово

Я закрываю глаза, чувствую собственное дыхание. Оно вообще настоящее? Темнота. Ветер продолжает обветривать и так мертвецки сухие губы, облизывю их в надежде, что это спасёт ситуацию. Хмурюсь от прохладного ветра, который так и наровит спутать все пряди. Я знаю, один щелчок и я буду стоять как новенькая. Но мне это не нужно. Мне не нужно ничего на этой Земле. В любой вселенной, разных таймлайнах и континентах нет того, что мне нужно. Нет той, кто мне нужен. Она умерла. Две минуты назад или пять часов? Подросток уже ушёл? Сейчас утро или ночь? Мои глаза по прежнему закрыты, я не сжимаю веки и не хмурюсь. Моё лицо не выдаёт ничего, слезы уже высохли. Только, что так сильно болит у Смерти в груди? Неужто моё чёрное сердце? Оно остановилось. «Оно чёрное и бьётся для тебя» «Бьётся для тебя» Её нет. К чему ему биться? Зачем ему вообще оставаться в груди? Я не хочу разлеплять веки, я не хочу. Я знаю, что увижу. Тучи рассеялись, сейчас небо пустое, солнца на нём нет. Зелёная магия перестала окутывать небо и этот дом, единственное, что выдаёт всю произошедшую катастрофу это испорченный дом и участок. Всё усеяно осколками, которые ещё какое-то время назад устремились в ещё живую ведьму, её ведьму. Я сделала ей больно? Зачем я делала ей больно? Я сглатываю. Хмурюсь. И медленно открываю глаза, всё и правда так. Только свет чуть ярче. Я опускаю глаза и вижу единственное подтверждение тому, что Агата сейчас не выйдет из за спины с ещё одной колкостью, что не кинет в неё нож или не метнёт фиолетовым лучом – её могила. Она сплошь была усеяна цветами. Это сделала я. Когда? Я не помню. Тот парень и правда ушёл. Если бы нет, я бы наплевала на этот чертов баланс и зарубила бы его сама. Хотя ножа не было в моих руках. Я его выронила? Возможно. Агата. Агата Харкнесс. Знаешь, я ведь каждый раз только улыбалась, глядя на то, как люди тратят отведённое им время — такую короткую, хрупкую жизнь — на что угодно, только не на то, что действительно имеет значение. Им всегда казалось, что у них впереди вечность, что ещё успеется. Они так усердно пытались придать смысл пустоте, в которую сами же и погружались. И ведь у них была возможность — возможность прожить по-настоящему. Делать то, что, как им казалось, важно. Любить, творить, разрушать, снова любить. Но когда приходила Я... Когда их бесконечный, как им казалось, путь наконец приводил ко мне... Все они, до одного, говорили одно и то же. Будто повторяли за кем-то, словно в надежде, что если сказать это вслух — станет легче. «Нет, не может быть» «Я столько всего ещё не успел» «Я не успел сказать ей, что люблю её» И я смеялась. Я — Смерть. Та, кого все боятся. Та, кто приходит в самый последний миг. Но знаешь… я не успела. Я — та, кто всегда приходит вовремя, но в этот раз опоздала. Я испугалась. Я не смогла. Не нашла в себе сил сказать это простое, хрупкое слово — прости. Не смогла прошептать то, что разрывает меня изнутри. Когда я целовала тебя — в тот самый последний раз, холодными губами касаясь твоих, — я пыталась вложить в это всё. Всё, что не успела сказать. Всё, что молчала. Я надеялась, что ты поймёшь без слов. И я плакала. Понимаешь, я — Смерть — плакала. Из-за тебя. Из-за того, что потеряла тебя не как душу, а как единственного, кто видел во мне не конец, а что-то для нового начала. Ты видела во мне не только разрушение, но и созидание. Живые цветы, живые растения, новую жизнь то, что я могу даровать, а не отнимать. Но, нет... Нет, всё совсем не так. Это не Смерть плакала. Это Рио. Просто... твоя Рио. Она стояла над твоей могилой и плакала, как плачут только живые. Я плакала, как плачут дети без матери — отчаянно, беспомощно, до онемения в груди. Так, словно мир обрушился, и ничто больше не могло его удержать. Слёзы лились не из глаз — они вытекали прямо из души, из той части, которую я давно считала мёртвой. Я почувствовала себя оставленной. Брошенной. И это было хуже любой пустоты. Впервые за миллионы лет, за бесконечность, что я называла своей вечной сущностью, я была действительно одна. Не в тишине. Не в тени. А в одиночестве, которое сжимает сердце ледяными пальцами. Когда я шла по этой Дороге рядом с тобой — шаг в шаг, дыхание в дыхание — я чувствовала, как внутри меня зарождается то, чего я не испытывала с самого начала времён. Надежда. Не резкая, не ослепительная, а тихая, почти робкая... но настоящая. Я была готова разорваться, просто нести её в себе было невыносимо. Я — Смерть — впервые чувствовала себя живой. Настолько, насколько мне вообще позволено это чувствовать. Ты подарила мне это. Ты дала мне себя. Ты показала мне, что даже для Тьмы есть свет. Но потом… потом всё рухнуло. Мгновенно. Всё, что согревало меня, что напоминало о тебе, — исчезло. За какие-то жалкие секунды я потеряла то, к чему шла сквозь вечность. Всё, что искала — не бессмертие, не власть, не спасение. А тебя. И тебя не стало. Я была готова играть с тобой вечно. Не день, не год, не век — а вечность. Без начала и без конца. В этом хаосе, среди пепла и крови, я находила тебя. И каждый раз, когда ты убивала ведьм, я чувствовала — как по воздуху начинала струиться та самая, уже до боли знакомая энергия. Сигнал, зов, почти вкус — и я тут же оказывалась рядом, будто тело моё знало дорогу само. Эта энергия… она была особенной. Вязкой, плотной, терпкой — словно карамель, но с фиолетовым огнём внутри. Жгучей, как перец на обожжённой коже, и в то же время до странного родной, будто я впитала её когда-то ещё до своего первого дыхания. По ощущениям она была как персиковое или розовое масло — сладкая, тяжёлая, почти парфюмерная, но я чувствовала её на языке и в горле. Мы обе ощущали друг друга не просто присутствием — нет, глубже. Это было где-то на уровне кожи. Или, может, на уровне души? Хотя все твердили, что у нас с тобой её нет. Что нам не дано чувствовать. Для них мы были злом. Абсолютным, беспричинным, чистым. Тенью под кроватью, кошмаром в молитвах. Но знаешь... мы никогда не разочаровывали их в этом. Мы были теми, кого они боялись. И нам это нравилось. Нам нравилось всё это безумие. Все наши ритуалы, что казались чужакам пугающими или бессмысленными, а нам — священными. Безумные обряды, от которых шла дрожь по коже. Заклинания, произнесённые шёпотом в тёплом дыму, танцы босиком по росе, кровь, пепел, смех. И после — те редкие, почти безмолвные вечера у костра, когда догорало последнее полено, и мы сидели рядом, укутанные в чьи-то старые мантии, как дети, уставшие от игры. В эти вечера было что-то почти человеческое. Тепло, которого мы не искали — но всё равно находили в друг друге. А ночи… О, эти ночи были чем-то за пределами времени. Жаркие, полные шорохов, запахов, шепотов, растворённые в веках, словно в дымке забвения. Когда единственное пламя, которое обжигало, разгоралось между нами. Твои губы, которые были вечно приоткрыты, так как не хватало воздуха. Глаза - чистейшие в светлое время суток, были наполнены темнотой и желанием, присущими только тебе. Желать Смерть. Эти метафоры всегда распаляли тебя ещё больше. Пару веков назад, когда мир ещё дышал иначе — не было этих бетонных коробок, не тянулись вверх каменные джунгли, не гудели трассы, не умирали леса. Тогда всё было живым. Настоящим. Мы бродили по ночным тропам, усыпанным иглами сосен и лепестками моих цветов. Лес дышал с нами в унисон. Всё пахло влажной землёй, древесной смолой, пеплом от давно затушенных костров. А звёзды… звёзды висели так низко, что казалось — вот протяни руку, и можно коснуться. Мы знали каждое созвездие, называли их своими именами, спорили, чья звезда ярче. А ты… ты сидела на поляне и плела венки. Из цветов, которые я выращивала специально для тебя. Я никогда не говорила тебе этого, но каждый лепесток, каждый стебель был наполнен только одной мыслью — о тебе. Ты надевала их с ленивой грацией, будто корона не была тебе в новинку. И в эти мгновения я верила, что всё это — навсегда. Ветер вновь ударил в лицо. Я проморгалась. Всё, описанное минуту назад, исчезло из моей памяти. Снова свет. Снова этот сад. Снова твоя могила. А знаешь, что ещё чаще всего говорят мне люди? Не в первые минуты, не с криком и отчаянием, а в самом конце. Когда, без лишних слов, протягиваю руку и прошу идти за мной — туда, где всё заканчивается. Или начинается, смотря для кого. Они сначала спорят. Они всегда спорят. Они перечисляют причины, называют имена, даты, незавершённые дела. «У меня дети». «У меня мать одна». «Я только начал жить». Но потом… потом что-то ломается. И даже самые гордые, самые упрямые, даже те, кто называл себя сильным — в какой-то момент перестают объяснять. Они начинают просить. «Пожалуйста» «Прошу» «Пожалуйста» Они повторяют это снова и снова. И в этих словах всё — страх, нежелание исчезать, привязанность, отчаяние. Как будто само слово может оттолкнуть смерть. Как будто оно сильнее меня. Раньше… раньше я переносила это с трудом. Не потому, что чувствовала. А потому что это — часть механизма. Сбой. Режущий шум в идеально выстроенной тишине. Но это было моей работой. Моей сущностью. Моей неизбежностью. Люди просят — я не слушаю. Так заведено. Так было всегда. А потом родился Николас. И всё разрушилось. Смерть — то есть я — впервые в истории, впервые за века, за вселенные, полюбила. Не просто любила. А полюбила так сильно, так яростно, что в порыве этого чувства создала нечто, к чему раньше никогда не стремилась. Создала жизнь. Он был не просто частью тебя. Он был продолжением нас. И в ту ночь, когда ты кричала, разрывая воздух на куски, когда боль струилась из тебя не хуже крови, я… я слышала всё. Твои крики эхом отдавались в моей голове. Они били, как молоты, с каждой секундой всё громче. А в груди… в груди была такая боль, будто в сердце, которого нет, резко разорвалось на кусочки. Клетка из рёбер, в которой оно билось, сжималось, вырывалось наружу, как зверь. Я прикрыла глаза. Всего на пару секунд. Ровно как сейчас. И это была моя ошибка. Потому что я видела — тебе было больно. До самой глубины. Но ты понимала, зачем я пришла. Ты знала, что означает моё присутствие. И всё равно… Ты просила. «Прошу» «Пожалуйста» «Прошу, моя любовь» И в этот момент я возненавидела всё. Себя. Судьбу. Вселенную. Закон. Потому что я не могла. Я не могла выполнить твою просьбу — и не могла её проигнорировать. Не могла позволить ему жить и расти с тобой, дышать тобой, видеть тебя каждое утро, касаться твоих рук, слышать твой голос. И не могла забрать его сейчас. Не тогда, когда ты просишь. Когда ты, любимая, с которой я шла сквозь время, шепчешь это не вселенной, не в пустоту, не себе — а мне. «Пожалуйста» Я слышала эти слова миллионы раз. Но ни одно из них никогда не резало меня так. Потому что это была ты. А я — была Смерть. И ничего не могла изменить. «Пожалуйста» — я ненавижу это слово. Ты меня никогда не просила, просто не использовала это слово. Не использовала его, потому что знала, как часто я слышу его на работе и как оно каждый раз отравляет и так чёрное сердце. Да и где это видано, чтобы Агата Харкнесс умоляла? А где это видано, чтобы Сама Смерть миловала? Но это было. И мы обе это знаем. Я ненавижу это слово. Ненавижу его после того, как ты его говорила. Я не хотела, чтобы из за меня ты чувствовала слабость. Чтобы была уязвима, как я перед тобой. Я всегда желала тебе большей силы. Характера сильнее, чем у меня. Но мы обе стали слабостью друг друга. Может ли Солнце понять боль от ожогов? Может ли Смерть понять боль утраты? Смерть — нет. Но Рио Видаль — смогла. Я пытаюсь втянуть побольше воздуха, снова на секунду прикрыв глаза. Затем я устремляю взгляд прямо на твою могилу. Приоткрываю губы и насколько могу сказать это чётко и громко, говорю: – Пожалуйста, Агата. Прошу тебя. Прошу, любовь моя. Вернись ко мне. Голос дрожит. На глаза наворачиваются слезы. – Пожалуйста. Мой голос перестает нарушать тишину, слёзы льются одна за одной. Они поливают цветы на твоей могиле. Они настолько застелили глаза, руки дрожали и кровь так стучала в висках или это просто был стресс, что я не сразу обернулась на хруст ветки сзади. – Только если сама Смерть умоляет меня. Я снова закрыла глаза, на этот раз резко, чтобы оставшиеся слёзы наконец упали. Смерть бы сейчас убила уж точно, но единственное, что смогла Рио это улыбнуться.