петрикор

Бора скрещивает ноги. Не то чтобы её смущает прохладный стол и что она в полицейском участке ночью, но её возбуждает Хандон и то, о чём она вещает из своего кресла. — Не будем смотреть на трупы долго, а то у тебя будут кошмары, и без того не высыпаешься. Бора даже знает причину, которая занимается либо ночами ею самой, либо до утра сидит в пустом участке с каким-то важным делом, на которое ревниво и пришла посмотреть Бора. — Тем более жертвы увы уже ничего не скажут, а вот факты о нашем главном герое — многое. Хандон листает на проекторе слайды дальше и, спустя десяток, останавливается на главе под названием «профайл», пока Бора молчаливо рассматривает всё, показывая интерес этим и некое уважение, ведь не в её привычке молчать, но сейчас позиция совсем иная. — Тебе знакома «чёрная вдова»? И да, наш главный герой — героиня, а этот паук — её прозвище. — Она щёлкает на страницу дальше. — Это самые прославленные кровожадные самки в чёрном облике, с красной отметиной на своём костюме. Зачастую они убивают своих партнёров сразу после спаривания, будучи в кураже от возбуждения. Часто, но не всегда, в отличии от нашего случая, которая свидетелей — то есть своих любовниц — не оставляет. Бора сжимает бёдра сильнее, очевидно, в «задумчивости» и восхищении. Но без шуток — её давно цепляла работа Хандон, только всегда не хватало чего-то: участия до поздней ночи и рассвета; взаимодействия от прикосновения к отчётам до касания к орудию убийств; сложностей до разгадок мотива и выяснения истины; погружения, кое ей разрешили сегодня, да и то потому что убойный отдел в небольшом тупике, её девушка — Хандон — главная по этому делу, а Бору совсем неприкрыто возбуждает оно и она. — Любовниц? Она убивает женщин после секса с ними? — Да, и оставляет нам их, как свои трофеи. Но только их. Ничего более. Ни своей крови, ни смазки, ни волоска, ни отпечатков, ни капли. Даже внутри ничего нет, ни частицы ДНК, любых жидкостей тоже. Мы находим жертв в мотелях, и судя по разнице времени с убийства до обнаружения трупа — у неё есть уйма времени, чтобы прибрать за собой и уехать. Почему-то Хандон предполагала, что её Боре понравится этот случай, а это видно по всему телу и интересу в глазах, хоть в кабинете и темно: на окнах плотные жалюзи, майская ночь в Нью-Йорке и горит только проектор в офисе. И почему-то Хандон видит её ухмылку, а после понимает почему, ведь это Бора. — Либо она поклонница необычных стилей и занимается всем в перчатках, а отсутствие смазки и прочих вытекающих объясняется кинками. Хандон закидывает ногу на ногу и мычит в согласии, а Бора невольно засматривается на её чёрную, большеватую рубашку, что стянута подтяжками в плечах. — Да. Это вполне показывает обстановка и характер всех действий, хоть и довольно сложно после подобного не оставить ничего. Но она выбирает мотели без рабочих камер, номера регистрируют сами жертвы, она же приходит позже, проходит время, убийство и та спокойно исчезает в неизвестном направлении. Свидетели видят только тех, кого она оставляет в комнатах. Непростой случай. — И какой план у вашего отдела? — Узнать сперва, как она это делает, потому что улик, кроме их отсутствия, у нас нет. А дальше попытаемся её взять с поличным, помогут и малейшие детали, но сложно даже что-то представить, когда имеешь дело с явно психически нездоровым убийцей, что… Господь, ты намекнула на то, что она поглощает все жидкости с ДНК в процессе секса и это её возможный кинк? Бора не может сдержать смех от её реакции и удивления на лице, будто бы Хандон подобного встречала мало как на работе, так и в реальном мире, не говоря ещё о личной жизни. — А куда ты думаешь делась вся сперма девушек-альф, которых она убила, а ведь на снимках только они, следовательно — вы ищете омегу, подобно мне. — А ещё отчасти поедающую своих партнёрш. Это тоже к тебе относится? — Заигрываешь или хочешь попробовать? — Кхм. Хандон отталкивается от кресла и медленно втаптывает каблуки в крупный ворс ковра, подходя к столу. Её выделяющиеся коричневые подтяжки поверх рубашки натянуты, как и улыбка от подобных предложений Боры, но чем она ближе подступает к ней — тем тише и увереннее становятся слова. — В этом случае, я была бы рада всему, если это даст больше деталей и вероятности поймать её. Без этого я не дамся, хоть ты и желаешь — чувствую как сверлишь мне голову последние двадцать минут. И теперь-то она не удивляется и не смущается подобного, что подмечает Бора. От истомного голоса Хандон пробегают мурашки по рукам и внезапно повышается температура до начала пожара где-то за рёбрами, отдавая колко искрами в конечностях. Бору уже не подогревает, а поджигает всё: её тон, томительные движения и тяжёлый асфальтный запах от тела под одеждой, что Бора чувствует в обострении из-за чёртовых особенных дней и подскочившего либидо. Её поджигает до высвобождения в ответ собственного аромата — пряный, резкий и яркий, с послевкусием перца на языке. Хандон смакует его уже на языке и встаёт рядом, опираясь на стол и всматриваясь дальше в полупустой слайд профайла. Ей и не нужно уже смотреть на Бору, с этим она и сама прекрасно справляется, томно вздыхая и прожигая взглядом сверху вниз ей голову. — Начни с предположений, на их результате посмотрим, готова ли ты рассказать и показать мне больше. Бора чувствует опьяняющее напряжение в теле, дающее концентрацию хотя бы на деталях перед собою и громких мыслях. Касаясь своих же перчаток, она нащупывает как настоящее время, так и прошлое, в желании проявить возможности воображения больше, чем в флирте и ночных переписках с Хандон. Ей разрешают коснуться роли убийцы и она не в силах отказать. — Она носит перчатки, не виниловые и не латекс, у неё бы потели ужасно руки и вы бы их нашли недалеко от места, либо же в самой комнате. Это кожа с хорошей вентиляцией, и возможно, байкерские, и она водит мотоцикл, поэтому быстро уходит с места преступления. Хандон теперь-то поднимает заинтересованно уже глаза на неё, нащупывая её логичный и правильный ход мыслей, пока Бора меняется в голосе, раскрепощается и расплывается, вовсе уходя из реальности в свой мир. Её не пробуждает даже прикованный взгляд детектива к движениям её рук, пальцев, собирающих зачем-то собственные длинные волосы демонстративно в хвост. — Её волосы убраны, точно не короткие, длинные, в конском хвосте, ведь это элегантно и привлекательно, ведь это удобно и практично, если её тянут в процессе за них. Она выглядит шикарно перед жертвой, слишком, настолько, что они теряют счёт времени и себя, растворяясь в ней, желая продолжать, пока не кончатся силы. Она сильна и вынослива, молода и красива до опьянения и смертельна в этом. И невозможно не уловить её остановки на секунды меж предложений, когда она задумывается совсем не об убийце — а о процессе между, и между двумя девушками, что встретились ради одного и того же — получения удовольствия довольно в странном, извращённом виде, безусловно привлекающем Бору. Хандон восхищена её складным виденьем, а Бора подходящей ей ролью, часть которой она бы с радостью примерила сейчас под меткой особого эксперимента, ведь обе не любят долго смотреть друг на друга и считать тяжёлые выдохи из облизанных блестящих губ. Туда и засмотрелась, к сожалению, Бора. Но Хандон вовремя отрезвила, оторвав: — Кажется, вы и правда похожи в безумной части мыслей, не доходя до крови. Попробуешь теперь показать мне её всю в деталях? Бора сладко мажет, опаляя ей лицо пряностью, стоило только спуститься со стола и схватиться за привлекательные подтяжки: — Я могу и не отказаться. — Пылко, несдержанно и вполне оправдано в таком положении, ведь Хандон оказывается такого же мнения и, не отказываясь от малейшей возможности, — прибивает Бору к ребру стола, ведь обе более не намерены терпеть наэлектризованный воздух между и интерес к смешению настолько разных запахов: у Боры уже пестрит в нотах сандал, а Хандон обтекает тропическая дождливая свежесть. И обе покрывают друг друга. Бора улавливает слабые ноты петрикора, когда её губы накрывает влага от Хандон. Маленькие, но сильные пальцы уже хотят прорезать кожу перчаток и чужие плечи под рубашкой, вцепившись в содрогании от одного восторженного: — Умница. Насмешливая улыбка и похвала возбуждают всё сопротивление в буйном характере Боры, как и любой искусный сарказм, сказанное вскользь замечание — она встречает бурей и разжигается, подобно пороховой бочке за секунду, и вспыхивает, вжимаясь самовольно в тело Хандон, обхватывая её бёдра своими, поглощая собою так, будто силясь заполучить полностью и слиться воедино — но её маленькость перед другой оплакивает усилия и смеётся над ней, как Хандон в жадных поцелуях Боры. — Забавно. Позволишь мне попробовать, дорогая? Вопросительная интонация слышится в голосе Хандон, но Бора не чувствует вовсе, что у неё остаётся какой-либо выбор, да и положение почти что на столе не позволяет ей возразить и не разрешить той сделать всё, потому она соглашается секундным молчанием и взглядом маленькой и хрупкой птички из-под Хандон. А та — конечно пользуется всем с охотой и улыбкой. Позицией, напирая сверху; авторитетом; чувствами Боры, опьяняя её и разум до неузнаваемости, чтоб в ней не осталось и капли той привычной статной девицы; запахом, вводя в транс, будто Хандон не человек, а особенный сорт дурмана, вдыхаемого через рот, а когда она слегка душит за шею, то будто абсорбирует свой яд через кожу и уже ощущает себя внутри неё полноценной хозяйкой; крошечностью тела, с лёгкостью подхватывая её на руки, усаживая на стол, играя с ремнём и лацканами короткого пиджака над ним, заставляя Бору смотреть на всё это извращение, называемое искусно «прелюдией»; одеждой, которую она спокойно поддевает, снимает ей пиджак и смотрит, наблюдает за вспыхивающей реакцией как лица, так и тела, чувствуя влагу не только в собственных брюках. — Воспроизведём события дальше? Бора пред ней искушает своей сладостью, молочным топом под пиджаком, обострившимся запахом специй от жара в теле, и соблазняет пульсацией, пока Хандон проверяет своё влияние, слабо надавливая пальцами на мягкие складки и проваливаясь меж ними, как в зыбучие пески пустыни после годового единственного ливня. Довольной хрипотцой выходит полустон, но не от Боры, что вовсе потеряла дар речи, голос и мир под ногами, доставая ими только до Хандон. Дальше двух фаланг тонуть опасно — Бора слишком чувственна и начнёт извиваться раньше времени и в такой неудобной позе в неудобный момент, всего лишь от одних пальцев Хандон. Это недостойно для такой особы. Хандон вынимает пальцы и будто бы издевается. — Так ты согласна? Бора бы огрызнулась, накинулась, больно укусив, повысила бы тон — если б были силы и власть над собою сейчас. Но она серьёзно издевается и изводит бесполезными вопросами, тянущими за собой прелюдию до предела невозможного. Она знает, что Хандон говорит с людьми из вежливости, спрашивает из вежливости, а всё остальное либо её интересует, либо нет. И Бора — это случай её голодного интереса, когда она спросит из вежливости и ради игры, а дальше возьмёт всю и без остатка. И Боре следует лишь согласиться на её правила жизни, покорно выдохнув ей в губы и закрыв глаза, чтобы через миг открыть их и очутиться лицом в какой-то стопке бумаг, прижатой всем верхом к деревянному столу. Хандон ложится туловищем на неё, даря возможность почувствовать её вес и власть над ней физически, без возможности пошевелиться и двинуться вправо или влево — без разницы, когда в любом направлении ты меньше её бёдер и окружена ими, зажата, да и не хочется сопротивляться, хоть это и в её характере и манере поведения. Боре остаётся лишь нервно, до внутренних эмоциональных разрывов, но в наслаждении от всех ощущений улыбаться между сбитым дыханием, да и то когда ей можно вдохнуть. Но Хандон будто не позволяет наполнять чистым воздухом лёгкие, он тяжёлый в кабинете, пряный и острый до внезапных ожогов на шее — Хандон тянет за высокий ворот молочного топа, натягивает до удушения и кусает трапециевидную мышцу до кратких судорог. Бора воет, почти что царапая стол и скидывая пару папок на пол, но её сильнее и сильнее связывают руки Хандон, её тело будто обвивается вокруг подобно неудобной тугой одежде, вызывая пульсацию и её ощущение в крови, в каждом капилляре, идущем от набухших вен. И в этой ситуации всё предельно понятно: одна чувствует другую через кожу и реакцию, одинаковые потребности, желания, одни мысли на двоих и желание продолжить это до рассвета, без сна, с автостопами в прелюдиях и соревнованиями до финиша, и интриги в духе «кто же придёт первее?». От резких вдохов и знойного воздуха вокруг у обеих туманится взгляд, обостряется безумие, чувствительность почти что доходит до пика, а Хандон до своих одеяний, чтоб наконец освободиться самой и связать Бору цепями удовольствия изнутри, сделать продолжением себя, и сделать своей. Своей. Это не просто войти в неё, не только поцеловать, овладеть телом и ей ночью. Это украсть её сердце, внимание, время, взгляд, голос и способность мыслить, заменив ту на чувства. Это значит одурманить и не отпускать, не до зависимостей, но до нехватки и желания сближаться так раз за разом. Раз за разом испытывая прочность стола и звуконепроницаемость стен, пока где-то ходит ночная охрана участка, раз за разом испытывая друг друга — сколько будет сопротивляться Бора и сколько выносливости и страсти к издевательствам в Хандон. Впрочем, в этом не занимать обычному следователю, что привык расправляться с подозреваемым грубо-словесным способом в подобных комнатах допроса. Боре просто везёт на большее в качестве опыта, в качестве предполагаемой девушки, что возбуждается не только от грубости Хандон, возможно, в качестве эксперимента, но и от предполагаемого сюжетного поворота, где, насладившись отличным сексом, она насладится всеми вкусами от артериальной до капиллярной крови. Конечно, не до такой степени, но закусает её Бора почти что до смерти. Обязательно. Боре нравится контроль, о котором возможно и не подозревает на первый взгляд доминантная роль Хандон. Но она явно чувствует, как её засасывает глубже, стенки то силой сжимают, стремясь похоронить уже внутри, следуя своей роли, то выдворяют насильно, сопротивляясь толчкам — полный контроль над мышцами внутри — единственное, что может позволить ускорить процесс, или замедлить его, Бора может поглотить всё, а может и перейти быстрее к концу, заставив Хандон излиться быстрее. Бора готовится к кульминации, принимая форму девушки не ради секса, а ради власти и собственного чувства удовольствия. Её голос всё ниже, сдержаннее, появляется не милая улыбка от приятной тяжести внизу живота, а улыбка на искусанных губах от наслаждения и желание ей помочь закончить всё это сильнее и ярче. Хандон же испытывает ужасное давление на себя, даже не видя лица Боры, но ощущая уже все её намерения, слыша, как смех той мешается со стонами и тяжёлыми вздохами на толчках до самых глубин. Её рубашка некрасиво смялась и стала влажной, как и топ Боры в спине, но всё это выглядело естественно, как было нужно, оттого и великолепно.

Любой секс — это искусство. Бывает ужасное и омрачённое кошмарной реальностью, бывает нежное и более деликатное, а бывает и извращённое, опасное, инстинктивно будоражащее, но естественное для человеческой природы. И безусловно — убийственное.

Они возрождают и убивают друг друга одновременно движениями и тяжёлыми ароматами, пропитавшими воздух офиса, пока в Боре не заканчивается податливость и терпение. Она скребётся по столу и как может сгибается в пояснице, чтобы через пару секунд почувствовать пик истомы, смешанный с агрессией в стоне, похожем на рык, от ожидания появления этой вершины, и «God Save the Queen», но Хандон спасла себя сама от клыков и ногтей Боры сейчас, просто прибив ту к столу собою и частично обездвижив. Бора чувствует, будто её обнажённые бёдра врастают в стол и становятся деревянными, тяжёлыми, чужими в безостановочных спазмах мышц и вбиваниях их в поверхность до неспособности и пошевелиться осознанно, будто это всё сонный паралич с пометкой восемнадцать плюс. Или же просто её подспудное желание в сезон повышенного либидо. Бора чувствует абсолютно всё, кроме боли и ног, а Хандон чертыхается, грязно, и рывками добивает то ли себя, то ли Бору до вечных судорог, мешая в ней, как сказала бы сама Хандон в шутку — «ликёр на сливках» и добавила, конечно, бы дальше «хочешь попробовать?», что было бы в её провокационном стиле. Или же: — Этот вещдок ты тоже пробовать будешь в рамках нашего опыта? И господи, но как Бора любила и ненавидела одновременно её неуместный, потому сбивающий с толку, юмор. — Сначала отдышись, а после я подумаю, что с тобой делать.

✦✦✦

Когда всё кончилось — срывы на ухо, нетронутый уличный кислород и жар от мест укусов, Хандон молча поправляет на плечах рубашку и выравнивает ремень. Её руки дрожат не от усталости, но всё же с какой-то силой открывают окно. А Бора полулежит на столе, облокотившись на уже не ровные стопки бумаг, а на кипы и канцелярский бардак, полу бледная от зноя в теле и холодного лунного света. — И всё же — твой взгляд слишком подходит её типу и объясняет многое. Ты её понимаешь, — тихо говорит Хандон, слабо улыбаясь и глядя куда-то под крыши домов, где замаячила парочка, скрывшись от начинающегося дождя. — Жила ею в моменте, будто когда-то пробовалась на актёрское. Боже, я что-то о тебе не знаю, дорогая? Бора бы кивнула, но шея не слушается и ноет, даже когда она слабо мычит в согласии. Губы только растягиваются в трещинках и улыбке. — Чёрт. Я понимаю, как она делает это и почему. Не одобряю, не сочувствую… просто — чувствую. Иногда мы просто хотим, чтобы нас не оставляли одинокими. Только кто-то делает из этого искусство, понятное не всем, и заполняет одиночество сексом и жизнями, что навсегда останутся на её руках. Вместе с рукой Хандон плеча Боры касается долгожданная прохлада и наконец-то чувствуется уличный дождь. — Только такое наследие и способ лечения от одиночества карается, как минимум, мною. Не пробуй такое на мне, а я обещаю, что останусь с тобой. Идёт? Бора цепляет её резко поцелуем и сваливает непослушными руками всё со стола, чуть не задев проектор. — Останусь правда, когда мы уберём мой кабинет и я закрою дело... За что мне это.